Субурган

Утром золотко в кои-то веки выбирает поспать, вместо того чтобы марафетиться. Выезд назначен на немилосердную рань, но у Вадима аж на сердце легче становится, когда он открывает глаза под будильник и видит сонное вошканье на соседней постели. Никаких тебе семиступенчатых уходов за кожей с четырех утра и даже никаких босоногих прогулок по росе. Вот она, целительная сила оргазмов перед сном. С волосами Алтан возится прямо в машине. Сначала расчесывает и раскидывает по салону, а потом, прихватив резинками половину, старательно заплетает вторую. Смотреть на него, такого красивого, можно бесконечно, но тут до Вадима вдруг доходит, что ему с некоторых пор дозволено не просто любоваться и представлять всякое, а еще и озвучивать. – Тебе чертовски идут эти твои косы. – Спасибо, – хмыкает Алтан немного удивленно. – А у твоих комплиментов есть какой-то скрытый смысл? – Скрытый – это какой? – Если ты хвалишь мои косы, а на самом деле думаешь что-нибудь другое. Чисто теоретически Вадим в курсе, что ведется на провокацию, но делает это с удовольствием. – Например, мечтаю намотать их на кулак? – Допустим, – невозмутимо соглашается Алтан, закручивая резинку на тоненький хвостик. Яркое утреннее солнце бросает очаровательный розоватый отблеск на его лицо. Вадим одобрительно ухмыляется и перекатывает во рту зубочистку: – Ну, золото. Одно другому не мешает. А ты бы разрешил? – Нет. Удовлетворенный своей маленькой игрой, Алтан принимается за вторую половину волос. С получением доступа к телу переключаться на повседневные заботы стало внезапно сложнее, Вадим все утро только и думал, как бы завалить Алтана на разворошенную постель, сунуть под бедра подушку и трахнуть его хотя бы пальцами. Он бы стонал громче, чем вчера? Или, наоборот, смущенно бы поскуливал и прятал лицо? К сожалению, смазка за ночь волшебным образом в тумбочке не возникла, и это единственное, что Вадима остановило. Он не сторонник вандализма и уж точно не хочет быть уволенным за какой-нибудь крем для рук в жопе. А золотко, судя по всему, взгляды мало того, что замечает, так еще и правильно распознает. Хитрый, хитрый жук. – Кхм, так, – говорит Вадим, насильно переключаясь с фантазий на дорогу, а то он тут, вообще-то, за рулем. – Что думаешь насчет растворимого кофе три в одном? – Мерзость, – с готовностью отвечает Алтан. – Заедем? – Давай. Кофе действительно оказывается мерзким даже по меркам Вадима, но золотко пребывает в удивительно благодушном настроении, так что его удается задобрить пачкой орешков и бутылкой газировки. Вообще интересно получается, думает Вадим, проезжая показавшуюся знакомой развилку. В прошлый раз, когда он ехал в эту сторону по этой дороге, тоже был с Алтаном, только он сидел сзади, нахохлившийся и злой, и лишнего слова из него было клещами не вытянуть. Потом Вадим погрузил его на самолет, помахал ручкой и не видел несколько лет, чтобы снова встретить уже взрослым, колючим как черт и горячим как ад. А теперь посмотрите на него, жует орешки и постукивает пальцами по колену под тихие биты играющей песни. Вадим даже старается не пялиться лишний раз, чтобы не спугнуть это расслабленное спокойствие. Он очень редко видит Алтана таким. Они мчат по все еще пустующей дороге, обгоняя выползающие на маршруты фуры и жигули проснувшихся дачников. Вадим приоткрывает окно с водительской стороны, дышит влажным рассветным туманцем и заранее жалеет неумолимо ускользающий флер беззаботного утра. Обыденность воспринимается теперь как-то странно. Чем дальше остается простецкий домик на берегу Байкала, тем нереальнее кажется случившееся там. Всю жизнь Вадим предпочитал избегать разговоров типа «кто мы друг другу», а тут, стоит остаться в тишине на несколько часов, сам вдруг осознает неуютность неопределенности. Кажись, дело не в том, кто, кому и кем приходится, а в том, кто, кому и кем хочет быть. На подъездах к городу, где снова стабильно ловит сеть, Алтан прилипает к телефону. Становится обычным собой, собранным и хмурым, печатает что-то, пока Вадим лениво тыкает ожившее радио. Ничего интересного не передают. Попадаются утренние шоу разной степени жизнерадостности и новостные сводки, дружно пересказывающие один и тот же сюжет про загоревшийся в Шереметьево самолет. – Какой там рейс? – спрашивает Алтан. – Питер-Москва триста как-то там. А что такое? Диктор рассказывает про удар о полосу при посадке, пожар в хвостовой части и слаженные действия экипажа и спецслужб, благодаря которым жертв удалось избежать. Вадим сам вспоминает, как золотко перепугался из-за сна, когда они летели сюда. – Похоже на мой кошмар, – подтверждает Алтан. День прошел, число сменилось, нихера не изменилось. Опять это что-то. По плечам пробегает неуютный холодок.  Вадим ждет пояснения, но Алтан уже отвлекается и ворчит, что в семь утра не работают рестораны. Однако несмотря на недовольство, он все-таки умудряется найти приличное место для завтрака по пути. От телефона, впрочем, не отрывается ни за едой, ни в машине. Даже тянется назад за ноутбуком, водружает его на колени, явно вознамерившись поработать, но через полчаса интернет снова начинает хуевить. На музыку его все еще хватает, а на гигантские сводные таблицы – не особо. – Значит, Монголия, – говорит Вадим, пристроившись в конец пробки, еле ползущей по узкой извилистой дороге. – И что там будет? Если мы найдем этих твоих… шаманов. Алтан заканчивает попытки прогрузить с облака какой-то архив и утомленно закрывает крышку. Золотко наработалось, золотко надо отвлечь. А Вадим, как всегда, доброволец. – Не знаю. Сам же сказал, это было давно. Может быть, никакого поселения уже и нет. – А если есть? Будем жевать галлюциногенные грибы? – Ты, – фыркает Алтан, пакуя ноут обратно в сумку, и по голосу слышно, как он закатывает глаза, – можешь не жевать. От привычной реакции на подначку Вадим моментально веселеет. – Нет уж, жевать так жевать. Вдруг у меня тоже откроется третий глаз. – Куда тебе третий? – интересуется Алтан, но тут же вскидывает руку, перебивая сам себя. – Стой, стой, нет. Не отвечай. Я не хочу знать. Хохотнув, Вадим в кои-то веки решает над ним сжалиться. – Так и быть, золотце, но тебе придется освободить блютуз или дать мне телефон. У меня есть песня в тему. – Я об этом пожалею? – Ни в коем случае. – Точно пожалею, – вздох Алтана слышно, наверное, в Петербурге, но музыкальное приложение он открывает и телефон отдает. Довольство заполняет Вадима по самую макушечку, когда он делает динамик погромче и нажимает на плей. Три, два, один… У шамана три руки, о-о-о. Лицо Алтана делается бесценным. Динамики завывают о том, что у шамана, кроме трех рук, имеется еще крыло и огненное дыхание, а он все смотрит перед собой, задумчиво закусив изнутри щеку. Все силы Вадима уходят на то, чтобы не ржать. По крайней мере, не вслух. – Ты не в курсе, почему я до сих пор тебя терплю? – меланхолично спрашивает Алтан. – Ты-то меня понятно, почему, я тебе деньги плачу, а мне ты зачем сдался? – Потому что я душка? – посмеивается Вадим. – Потому что я тебе нравлюсь? – Останови машину, я выхожу. – Да классная же песня! Подбор тем временем подкидывает еще один трек Пикника, и Алтан снова притихает с выражением культурного шока на красивом лице. Уточняет почти неверяще: – Это что, песня про чела в фиолетовом гробу? – Не совсем, но… – У них там все нормально? Вот так вот и показывай молодежи что-то отличное от клубных битов. Хотя Алтан, кажется, на русском языке в принципе ничего не слушает. – О, золотко, вообще-то, это вполне сюжетный текст, – хмыкает Вадим, возвращая Алтану телефон. – Когда будет нормальный интернет, найду показать какой-нибудь сюр. Еще неделю будешь петь. – Отказаться можно? – Можно, – серьезно кивает Вадим, – но это не поможет. – И тебе они нравятся? Вместе с Леди Гагой? – Ха. Это был бы коллаб века. Вадим не смотрит специально, но успевает увидеть, как Алтан добавляет группу в избранное. *** Интересно наблюдать, как с каждым десятком километров меняется природа вокруг. Постепенно редеют леса, перемежаясь низким кустарником, покрытые свежей зеленью холмы заостряются, превращаются в горы и обзаводятся снежными шапками. Байкал, сопровождавший их по правую руку добрую половину пути, остается дальше и дальше по мере того, как дорога ведет к Монгольской границе. Алтан спокойный, но неразговорчивый. Не похоже, чтобы он снова страдал от боли, но и слушать каламбуры настроение у него пропадает. Вадим дернул его пару раз, напоролся на незажигательный игнор и все-таки сосредоточился на том, чтобы нигде не промазать мимо поворота и успеть пересечь границу до закрытия пропускного пункта. Раз уж выбрали ехать, как законопослушные граждане, придется успевать в часы работы. Молчать с ним в общем-то комфортно, хотя Вадим и скучает, периодически поглядывая на точеный профиль. Между ними изменилось все и одновременно не изменилось ничего. Повернуть к себе и зацеловать красивое лицо хочется по-прежнему, и теперь за такое возможно даже не прилетит по яйцам, но хер его знает, насколько много Вадиму теперь позволено. Сложности добавляет, что он и сам не может определиться, сколько ему надо. Периодически поебывать Золотейшество без обязательств, звучит, конечно, неплохо, но с дерьмовым характером Алтана чревато чаще оставаться за закрытой дверью снаружи, а не внутри. Это сейчас, в подобии отпуска, он покладистый и спокойный, дома его таким не застать ни днем, ни ночью. С другой стороны, в груди скребется поганенькое чувство собственничества. Поганенькое, потому что в их профессии до добра такое никогда не доводит. Золотко хочется и присвоить, и удержать. Хочется касаться его, целовать его, укладывать спать, когда до ночи засиживается. Спорить с ним на равных хочется, в конце концов. Лучший способ расставить точки над ё – это, пожалуй, спросить, но Вадим стойко ждет вечера. Когда и если они останутся одни сегодня, станет ясно, была ли вчерашняя ночь минутной слабостью или получится рассчитывать на что-то в будущем. После границы дорога из дырявой асфальтированной превращается в насыпанную щебневую. Окна приходится закрыть, потому что из-под колес поднимается пыль, а музыку – выключить, потому что камни гремят и все равно перебивают звук. – Как самочувствие? – спрашивает Вадим, примериваясь помягче ехать по этой стиральной доске, но не преуспевая. – Нервничаю, – неожиданно признается Алтан, задумчиво разглядывая прочерченные ледниками горы. – Разворачиваемся? – ляпает Вадим. Алтан язвительно кривит губы, моментально передумав откровенничать, и Вадим мысленно бьет себя по лбу. – Ты, я смотрю, не можешь дождаться. – Не, золото, не в этом дело. – А в чем? Вадим прикидывает, как сформулировать опасение, что они тратят в разъездах драгоценное время, которое можно было бы потратить на врачей, но в итоге бесхитростно пожимает плечами: – Не нравишься ты мне в последнее время. Алтан недовольно вздыхает и потирает висок. – Далеко нам еще трястись? – До деревни близко. И потом вдоль озера километров тридцать. Учитывая дорогу, часа полтора. Оставив позади величие Байкала только сегодня утром, к вечеру они снова встречают зеркальную гладь гигантского озера, у которого, как и у его старшего брата, не видно берегов. Хубсугул дышит легким ветром, покрываясь рябью, и утягивает на глубину дрожащие отражения горных пиков, облаков и молодой луны. Дорога, миновав крохотный поселок, извивается на холмистых берегах. Редкие ели стремятся к темнеющему небу и причудливо раздваиваются на вершинах, как будто не сумев выбрать между луной и солнцем. Свежая трава, путаясь с желтой прошлогодней, пробивается из сухой земли. Навстречу попадается стадо неторопливо топчущихся яков и сопровождающий их молодой пастух верхом на поджарой лошади. Алтан достает телефон, чтобы сделать фотографию. Вадим чуть-чуть притормаживает и заглядывает в экран. – Красиво получилось. – Угу. – Хочешь, тебя сфоткаю? – Со стадом волосатых коров? Рули давай. В спускающихся сумерках финишная точка на карте становится все ближе. Алтан напряженно вглядывается в скаты холмов впереди, и когда Вадиму кажется, что поездка все-таки бесполезна, в низине мелькают верхушки круглых юрт. Вадим сворачивает на заросшую колею. Вдоль разлившегося устья небольшой реки насчитывается всего шесть юрт, расположенных полукругом, открытым в сторону озера. Позади них, по одному на каждую и еще несколько в центре поляны, виднеются тотемные столбы сэргэ, увитые ритуальными украшениями и разноцветными лентами – хадаками. Неудивительно, но все же довольно любопытно, что чуть поодаль припаркованы два автомобиля с монгольскими номерами. Простенькие и явно давно не мытые внедорожники. Что же это получается, шаманы тоже баранку крутят, как простые смертные? – Посидишь? – предлагает Вадим, глуша мотор. – Еще чего. Ну конечно. Кряхтя, Вадим выбирается из машины и разминает затекшую от долгой дороги спину. – У меня плоскожопие, – жалуется он, на что получает внимательный взгляд, оценивающе задержавшийся ниже пояса. Съязвить в ответ Алтан не успевает, заметив людей. Из-за ближайшей юрты показываются женщина и мужчина примерно одного возраста, оба в многослойных, с виду теплых одеждах, запахнутых на правую сторону. На мужчине круглый головной убор, расшитый геометричным узором, на шее и плечах женщины изысканные завитки то ли медных, то ли золотых украшений. Оба подпоясаны широкими поясами, оба смотрят с интересом, но без пытливости. Вадим разглядывает встречающих, против воли подбираясь, как перед прыжком. Они не выглядят представляющими опасность, но Вадим вдруг понимает, что до последнего надеялся вернуться из Монголии ни с чем. Он не думал, что в глуши всерьез отыщется поселение, еще и совпадающее с описаниями из дневников Хандамы. Мужчина выступает вперед. Вадим тоже делает полшага, намереваясь закрыть Алтана плечом, но тот одергивает его. – Успокойся. Мы в такую даль забрались, правда думаешь, кто-то тут на меня покусится? – Работа у меня такая, вашество, все время думать, кому вы нужны, – хмуро отзывается Вадим. – Вы посмотрите, кто вспомнил про субординацию, – бормочет Алтан как раз в тот момент, когда мужчина здоровается. Алтан обращает все внимание на него. С удивлением Вадим слышит бурятский язык. Вот тебе и международный шаманский диалект, получается. Ни слова он, разумеется, не понимает. В юрту заходят по очереди. Первыми – хозяева, следом – Алтан, а Вадим – последним. Перешагивая порог, Алтан касается правой рукой низкой притолоки и по одобрительному взгляду встретившей их женщины Вадим понимает, что было соблюдено какое-то правило. Молодец золотко, Википедию, наверное, читал. По центру юрты расположена жестяная печь с широкой трубой, выведенной наверх через отверстие в куполе. Сам купол держат несколько резных деревянных опор, по периметру разбросаны ковры, подушки, пледы и даже несколько шкур. Рядом с печью на низком табурете сидит пожилая женщина. На вид ей точно не меньше, чем лет девяносто, Вадим даже мысленно присвистывает. До таких лет в своем уме и на своих ногах еще поди доживи. Вокруг печи расставлена посуда, на выступе греется прикрытый крышкой котелок. Алтан здоровается с бабушкой первым. Она отвечает, затем указывает на подушки за их спинами. – Садись, – говорит Алтан. Не без восхищения Вадим думает о том, как непринужденно Алтан переходит обратно на бурятский. И это ведь не единственный язык, которым он владеет. Так же легко он переключается на английский и на китайский; чуть хуже, но тоже довольно проворно – на немецкий. Золотце не только пиздец какой красивый, но еще и пиздец какой умный. Другое дело, что и английский, и китайский и немецкий Вадим и сам на разных уровнях понимает, а бурятский звучит как заклинание, из которого он разве что имена выхватывает: вот, тут Алтан их обоих представил, вот, оказывается, бабулю зовут Цэрэн, но обращаются к ней Цэрэн-эмээ, а парочку, которая вышла их встречать, – Сансар и Болормаа. Они сидят рядом, почти вплотную, иногда переговариваются между собой и в целом похожи на супругов. Не имея возможности следить за диалогом, но и не желая оставаться за бортом, Вадим вслушивается в интонации и разглядывает лица. Ему всегда нравилось наблюдать за людьми. Даже по обычно безразличному Алтану можно многое понять, если знать, куда смотреть. Сейчас золотко, например, волнуется и сам же из-за этого раздражается, но вряд ли это заметно кому-то, кроме Вадима. По части удержания морды кирпичом Алтан мастер спорта. Основной собеседник Алтана, Сансар, эмоций практически не высказывает. Его низкий голос, как огромный тяжелый маятник, звучит размеренно и предсказуемо. Он даже вопросы так задает – тягуче и медленно, будто с разгона. Ему бы мантры с таким тембром записывать, Вадим бы за минуту заснул. Женщины в разговоре не участвуют. Та, которая моложе, вежливо, но не увлеченно слушает, а бабуля как будто бы вообще происходящим не интересуется, ее занимает помешивание содержимого котелка, но Вадим абсолютно уверен, что из всех присутствующих именно она понимает больше всех. Она цепко оглядывает Алтана лишь единожды, когда он упоминает в разговоре имена деда и прадеда. Неужто помнит? – Ну что, золото? – спрашивает Вадим в образовавшуюся паузу, когда хозяева отвлекаются на разливание по пиалам содержимого котелка, издалека похожего на что-то молочное. – Как вспомнил про субординацию, так сразу про нее и забыл? Субординации как таковой между ними сто лет в обед как нет. Это даже если не принимать во внимание секс. В начале знакомства Вадим важному маленькому золотку выкал, можно сказать, всерьез, но к настоящему моменту почтительное выканье превратилось в дополнительную функцию только для чужих глаз. Интересно, Алтан ценит, что она бесплатная? – Какая разница, – отмахивается Вадим, – если они по-нашенски все равно не понимают? Алтан в ответ на это недовольно поджимает губы, и Вадим торопливо исправляется: – Ладно-ладно, вашество, звиняюс. Так вопрос прежний, о чем-то договорились? По Алтану очень хорошо видно, как он выбирает, проигнорировать его или все-таки не сучиться. Удивительно, но второе побеждает. Судя по всему, отрыв небольшой, потому что звучит Алтан холоднее чем потопивший Титаник айсберг: – Две или три ночи мы будем здесь. Сейчас нам предложат чай, это приветственная церемония. Потом тебя проводят до гостевой юрты, а я подойду позже. – Я вас тут одного не оставлю. Алтан равнодушно дергает бровью. – Ты где-то услышал вопрос? Все, Вадим, разговоры – вечером. *** Алтана нет добрых три часа, и за это время Вадим успевает принести из машины вещи, растопить печку, сходить до озера поздороваться, как это там у Алтана принято, вернуться и даже дочитать книгу, начатую еще зимой. Объективно причин для паники нет – они действительно забрались к черту на рога, Алтан действительно в случае чего способен за себя постоять, но вся эта история Вадиму не нравится с самого ее начала. И чем меньше он может в ней контролировать, тем неприятнее становятся мысли. Он не выдерживает и идет проверять золотко, когда на поляну спускается непроглядная темень. Вадим стучится в юрту, но не ожидает, что дверь тут же откроется перед ним еще до того, как он опустит руку. Бабушка Цэрэн отступает на шаг в сторону, пропускает внутрь. Нос и рот сразу же забиваются тяжелым дымом то ли трав, то ли благовоний, хрен разберешь. Пахнет пряно и горько, навязчиво. Не то чтобы неприятно, но хочется прокашляться и проветрить. – Здрасьте еще раз, – говорит Вадим на тот случай, если бабуля его волшебным образом поймет. – Я за Алтаном. – Орж ир, орж ир, – кивает бабушка и, подняв руки, касается висков. – Голова? – соображает Вадим, ругнувшись про себя. – У вас или у него? Цэрэн – как там ее? эмээ? – указывает куда-то в туман. Никаких других приглашений Вадиму и не требуется. Внутри юрты из света только несколько свечей, и их хватает разве что для того, чтобы не врезаться в опоры. И не наступить на Алтана, потому что его Вадим находит лежащим в ворохе одеял и подушек у дальнего полога. Пиздец, стоило только пойти на поводу и оставить его одного. Надышался черт-те чем, тут и у здорового голова разболится, а у этой мечты невролога… – Эй, золотко, – Вадим сползает на колени с ним рядом, ощупывает открытую шею и лоб. Жара у него нет, но в прошлый раз тоже не было. Хорошо только, что вокруг темно и почти нет посторонних звуков, получится не мучить золотце лишний раз. Три шага до юрты, и все. – Живой? – шепчет Вадим. – Или совсем херовит? – Живой, – хрипло отзывается Алтан и прижимается щекой к его ладони. Вадим гладит большим пальцем его скулу, задевая мягкие кончики ресниц. Алтан открывает глаза. – Подняться сможешь? Вы тут так надымили, что я щас сам словлю приход. Давай, золотце, надо на воздух. Хочешь, я тебя отнесу? Алтан позволяет помочь себе сесть, но Вадим с облегчением чувствует, что не тянет его вес полностью. Золотко не собирается никуда падать, но Вадим все равно его придерживает и гладит спину через тонкий лонгслив. – Отставить панику, – выдыхает Алтан устало и берет Вадима за плечо. – Помоги встать. – Нихера себе «отставить панику», – ворчит Вадим, поднимаясь вместе с ним и путаясь ногами в пледах, шкурах или что там на полу накидано. – А если бы я не пришел, вы бы тут угорели вместе с бабулькой оба? Они выходят на улицу, и Вадим наконец-то может вдохнуть нормальный свежий воздух. Фу, блядь. В тех кальянках, откуда он периодически Алтана забирает, и то такого кумара не стоит. Бабушка что-то говорит им вслед, Алтан отвечает, но Вадим занят тем, чтобы закутать глупое золотце в свою толстовку, потому что алтановы теплые вещи остались то ли в юрте, то ли в машине, а к ночи на улице изо рта вырывается пар. – Дурак ты, – говорит Алтан, но тоже дышит с видимым наслаждением, – все было под контролем. – Все – это что? – с сомнением уточняет Вадим. Они неторопливо идут к юрте, и Вадим вынужден признать, что совсем не тащит золотко на себе, как тащил тогда к домику. Алтан шагает полностью сам, но от поддержки почему-то не отказывается, разрешая обнимать себя за спину. – У меня заболела голова, Цэрэн-эмээ разожгла травы. Стало легче. До сих пор отпускает. – А тебе не кажется, что тебя обработали? – Хватит защищать меня от любого чиха, – фыркает Алтан. – Когда кажется, знаешь, что надо делать? Умный какой. – Да если б ты просто чихал, я молчал бы в тряпочку. Это не шутки. Про Жанну Фриске читал? – Вадим очень быстро понимает, что опять спизданул глупость, даже до того, как Алтан останавливается и удивленно на него смотрит. Не удивленно даже, а этим своим Вадим-а-ты-часом-не-охуел-взглядом. – Так если у меня глиобластома, мне все равно ничего не поможет, – спокойно говорит он. – Бля… прости, я не то хотел сказать. Ты мне нужен живой и здоровый, и чем раньше проблема выяснится, тем проще будет с ней разобраться, разве нет? Алтан фыркает. – Говорю же, дурак. Что ж, с этим Вадим спорить не может. Дурак, естественно, кто его вообще просил так влипать в этого вредного, своенравного и в целом просто невыносимого мужика? Сам влип, сам теперь и разруливает, как умеет, хотя это скорее похоже на барахтанье в болоте – чем больше трепыхаешься, тем глубже увязаешь. – Как голова? – Чуть лучше. Алтан смотрит выше верхушек юрт, и Вадим, проследив за его взглядом, тоже видит ясное черное небо и серебро Млечного Пути. Последний раз такой яркий звездный купол он помнит среди Сирийской пустыни. Разглядывая звезды, золотко прислоняется к его плечу. Сердце у Вадима в груди стремительно совершает переворот назад. Такого среди Сирийской пустыни с ним точно не было. Вадим обнимает Алтана поверх наброшенной на плечи толстовки, тянет к себе ближе, осторожно прижимается грудью к спине. Почти не дышит, сцепляя руки у него на животе, но Алтан поддается. Его пальцы касаются запястий Вадима. Его ладони теплые, когда он кладет их сверху. О… ого. Вадим подавляет порыв стиснуть золотце изо всех сил и зацеловать. Хочется ужасно, но так страшно разрушить внезапное хрупкое и теплое объятие, в которое верится с трудом. Вадим последний раз так обнимал кого-то лет, наверное, в четырнадцать, когда понтовался перед пацанами своими первыми типа-отношениями. Он не думал, что Алтан когда-то позволит подобное. Не думал, что у самого руки потянутся. Даже секс вообразить было проще, чем… такое. И они стоят, рассматривая бескрайнюю россыпь звезд. Вадим дышит прохладой ночи и тонкими нотками парфюма Алтана и не хочет отпускать его примерно никогда. – Золотце, правда, – говорит Вадим тихо над самым его ухом, касаясь щекой мягких волос. – М? – Тебе не экстази на кактусе нужно, а МРТ всего Алтана, я серьезно. Вадим, наверное, вместе с ним с катушек съезжает, потому что то, как Алтан коротко хихикает, трудно объяснить иначе. – На кактусе делают экстази? – В душе не ебу. – Вот и не умничай. – Так может, нахер все это? – вздыхает Вадим. – Поехали обратно. Хоть сейчас. Он, к сожалению, знает, что нет, не нахер. Это же Алтан. Когда Алтану что-то нужно, он это получает. Обычно ему даже не требуется повторять дважды, но в эту поездку счетчик то и дело сбоит. Наверное, это потому, что приказы теперь на приказы не похожи. – Три дня, – Алтан гладит его пальцы. – Дай мне максимум три дня. Цэрэн-эмээ проведет ритуал. А потом мы летим в Петербург, и будет тебе МРТ всего Алтана. – Обещаешь? – Вадь, а ты берега не путаешь? Вадим все-таки сжимает его крепче, чтобы Алтан почувствовал, как по-дурацки заходится его сердце от этих детсадовских нежностей. – Давно уж, золотце. Пиздец как давно. *** Ей-богу, первое, что Вадим сделает в Питере, это возьмет отгул и выспит из него как минимум часов шестнадцать. Да, их снова поднимают ни свет ни заря. Золотце рядом ворочается, волосы лезут в нос. Не то чтобы ночью было настолько холодно, чтобы спать вдвоем. Но не то чтобы Вадим возражал этому аргументу, когда Алтан бросил в него второй подушкой и улегся под бок. Голос Сансара снаружи становится громче, и Алтану, прочистив горло, приходится ответить. Он сонный, недовольный и растрепанный. Тепленький. Очень-очень красивый. Хочется нежно ткнуть его лицом в постель, стянуть штаны и услышать, как он будет стонать этим же хриплым со сна голосом. Но первое, что Вадим слышит от него на родном и понятном языке, это вовсе не «доброе утро, любовь моя», а: – Ты мне всю ночь в ухо сопел. В вадимовой справке о смерти будет два пункта: катастрофический недосып и не совместимая с жизнью степень умиления. – Не смею оправдываться, Ваше Золотейшество. Виноват. Дышал. Вадим перекатывается на бок, попытавшись подмять золотце под себя и поцеловать, но это примерно как обнимать кошку, которая обниматься не желает, – мало того, что бесполезно, так еще и леща можно получить. Алтан пихает его в плечо и юрко выворачивается из объятий. Никаких поцелуев до чистки зубов, конечно же. Вадим немного разочарованно зевает. – Ну? – бурчит Алтан. – Чего разлегся? Умываться идем. – Вдвоем? – А кто мне воду польет? – Понял, не дурак, – покряхтывает Вадим, нехотя выбираясь из нагретой постели. – Был бы дурак – не понял. Умываться – это, оказывается, тащиться по стылому туманному утру к ледяному озеру, чтобы от полоскания рта бодряще сводило зубы. Зато от сна ни следа не остается. Вадим борется с желанием залезть золотку под кофту мокрыми и холодными руками, когда Алтан, зябко поежившись, говорит: – Вечером будет обряд. – А этот ваш соленый молокочай в меню? – Вадим вытирает ладони о штаны. – Я приду. Пробовать его накануне вечером было хоть и странно, но Вадима странными вкусами и видами еды не испугать, так что он быстро распробовал. И даже плавающий рис его не смутил. Алтан вздыхает и снисходительно улыбается, ничуть не удивленный. – Это называется сүүтэй цай. Расческу дай. – А что еще будет, золотко? – У тебя свободный день. Я буду с Цэрэн-эмээ готовиться к вечеру. Вадим наблюдает, как Алтан разделяет волосы на две половины и принимается аккуратно с концов их расчесывать, и умирает от того, как ему хочется запустить в них пальцы. – Можно, заплету? Вдали от Петербурга Алтан не вспоминает о брейдах, а с простой косой Вадим уверен, что справится. Золотко благосклонно отдает ему резинку и часть волос. Пряди в руках тяжелые, густые, сплошное богатство. Вадим пропускает их между пальцев. – Что значит «готовиться к вечеру»? – спрашивает он. – Медитации. Купание. Что-то вроде очищения перед обрядом? Выбор ритуальных узоров, подготовка костра и трав. Чтобы все было правильно, я должен участвовать во всем сам. Вадим аккуратно массирует кожу головы у него на затылке, и Алтан от удовольствия прикрывает глаза. Туман стелется по озерной глади, скрывая и линию горизонта, и блики воды. Воздух пропитан прохладой и влагой, и стоит такой штиль, что не слышно даже шелеста листьев. – И тебе нельзя вмешиваться, – добавляет Алтан. – Даже в приступе особенной преданности. – Ну ептыть, золото. – Именно так. И ты разве не собирался меня заплетать? Из плюсов: Алтан заверяет, что с ним не произойдет ничего опасного, и все-таки разрешает себя поцеловать, когда Вадим заканчивает с косами. Тянется сам, развернувшись в руках, сжимает плечи. Вадим целует его, с удовольствием стиснув в объятиях, и балдеет от податливости, с которой золотко открывает губы навстречу. Какой же он весь… нереальный. Вадим бы его целиком сожрал, если б мог. Из минусов: когда руки Вадима лезут золотку под толстовку, а бедра вжимаются в бедра, Алтан отстраняется. Нехотя, не отталкивая, но прерывая поцелуй. – Не сейчас. – Почему? – Вадим прижимается губами к открытой части шеи, и Алтан явно желает разрешить ему продолжить, иначе не вздыхал бы так и не откидывал голову приглашающе. – Обряд, забыл? Чистота духа, все такое. Вроде как до вечера нельзя. – А что, трах помешает чистоте духа? Золотце мне не говорил, что его цветочек еще не сорван. Чем ты вообще занимался в этих твоих китайских клубах? Вадим знает, что золотко закатывает глаза. – Фу, Вадим. Я никогда не трахался в клубах. Где, по-твоему, там это делать? – В туалете? – Если когда-нибудь попытаешься трахнуть меня в туалете, я тебя уволю. – А не в туалете? – Пусти уже. Вадим напоследок чмокает капризно изогнутые губы и выпускает Алтана из объятий. Его рот приятно-розовый, а на скулах легкий румянец. Красивый настолько, что тянет где-то в груди. И чуть пониже. Но так и быть, до вечера Вадим подождет. После возвращения к юртам Алтан уходит с Сансаром и весь оставшийся ужасно длинный день Вадим только изредка видит его. Золотце постоянно с кем-то: то с бабулей, то с наверное-женой Сансара, имя которой Вадим никак не может припомнить, и Вадим не лезет, как его и просили. Они проехали больше тысячи километров именно ради этого. Даже если в перспективе не будет никакого толка, Вадим наконец признает, что сейчас Алтану нужно находиться здесь. Пусть дышит своими травками, пусть медитирует, пусть хоть на время позволит себе забыть о долге и опасностях, которыми он окружен в Петербурге. А Вадим просто останется рядом. Так близко, как ему разрешат. *** В волосах Алтана появляются ленты. Они переплетаются с мелкими косами и нитями бусин и лежат на его плечах, мягко покачиваясь от каждого шага. Затем простые штаны и водолазка сменяются на нижний слой шаманских одежд, кроссовки – на сапоги с загнутыми кверху носами. В следующий раз, отужинав миской изумительной бараньей шурпы, Вадим видит его, уже облаченного в расшитый халат. От кончиков пальцев вверх под широкие рукава убегают причудливые белые узоры. Талию обнимает роскошный увешанный бахромой пояс, такой же накидкой укрыты плечи. Солнце потихоньку уползает за горизонт, бросая оранжевые блики на крошечные детали одежды Алтана, и Вадим не может оторвать от него глаз. Вечером Алтан возвращается, чтобы позвать Вадима к костру. В руках у него старый обтянутый кожей бубен с вшитыми в полотно колокольчиками, который он отдает Вадиму. Вадим тут же хлопает по центру, и бубен издает низкий короткий звук от удара и ещё несколько секунд продолжает хрустально звенеть колокольчиками. Золотко недовольно зыркает, но ничего не говорит. На поляне, окружённой ритуальными столбами, горит высокий костер. Пламя дрожит, трещит и вспыхивает под чернильным небом. Бабушка Цэрэн манит Алтана к себе. Она тоже в полном облачении, и ее фигура из-за множества слоев одежды кажется куда внушительнее, чем на самом деле. Вадим усаживается на подготовленное для него место, кладет на колени бубен. Наблюдать шаманские обряды ему еще не доводилось. Участвовать в них – и подавно. Наверное, поэтому он не улавливает, в какой именно момент все начинается. Сансар ударяет в бубен первым, плавно наращивая ритм и силу звука. Жена присоединяется к нему, на ее коленях большой инструмент, похожий на чашу. Порхающие по углублениям пальцы извлекают глубокий, потусторонний гул. Вадиму кажется, что он резонирует внутри его головы. Он не замечает, как сам начинает постукивать пальцами по бубну, но никто его не останавливает. К ритму и звону добавляется голос – это бабушка Цэрэн, усевшись перед Алтаном и протянув к нему руки, поет. Песня если и состоит из слов, то ни одно из них нельзя разобрать, но каждое искусно вплетено в звучащую над поляной музыку. Костер трещит. Искры, вспыхивая, долетают до земли, как маленькие звезды. Бабушка держит руки Алтана, раскачивая его в такт песне, волосы рассыпаны по его плечам, глаза закрыты, на лице отблески пламени. Она направляет его, и он поддается странному завораживающему танцу. Увлеченный, Вадим не сразу слышит, что ритм бубна Сансара меняется, потому что Сансар поднимается с места и движется к другой стороне костра. Он не просто идет – он течет, танцует, существует одновременно с ветром и огнем, но даже когда он перестает играть, руки Вадима сами собой продолжают отбивать его шаги. Следом за мужем поднимается на ноги Болормаа. Ее имя всплывает сознании, словно Вадим никогда его не забывал. Ритуал поглощает внимание. Движения шаманов сливаются воедино, звуки голосов поднимаются к черному небу, и в центре этого безумия – Алтан. Теперь все трое сидят рядом с ним, протянув руки, касаются его, только спина Алтана остается незащищенной. Вадим не знает, что видит, но смотрит во все глаза и чувствует кульминацию, зреющую где-то в груди. Его тоже тянет туда, к золотку, к сердцевине этого непонятного завораживающего обряда. Всего-то и нужно – подняться и подойти. Он не успевает. Песня обрывается резко. Так, словно рубанули по натянутому канату – вот звенят высокие ноты, а через секунду слышно только оглушающий треск бревен в огне. Алтан медленно заваливается назад. Сансар поддерживает его под спину, опуская на землю, бабушка Цэрэн склоняется над ним. Вадим видит, как ее измазанные в белом пальцы покрывают лицо Алтана изгибами узоров. Вадим хочет вскочить, но ноги ватные, едва слушаются. Сколько же они так просидели? Взглянув на него, Сансар жестом разрешает подойти. Два раза Вадима просить не приходится. Он падает на колени около головы Алтана и обеспокоенно тянется до него дотронуться. Никто ему не препятствует, и Вадим понимает, что ритуал завершен. – Золото, – зовет Вадим. – Бүх зүйл сайхан байна, – говорит бабушка, как будто он способен понять. – Сүнс түүнийг чөлөөлөв. Алтан укрыт тенями шаманов и полосками света костра. Прекрасный по-неземному, удивительно органичный среди танцев, песен и узоров, будто не приехал только вчера, а вырос на этих землях. Ресницы вздрагивают, и Алтан открывает глаза. Туманно оглядывает склонившихся над ним людей, и только на Вадиме его взгляд светлеет. С плеч валится гора. Вадим и не знал, какой тяжелой она была. – Эй, золотце, – шепчет он, пропуская между пальцев яркую ленту, вплетенную в волосы. Алтан смотрит на него так, словно не видел очень-очень давно. Рассматривает каждую черточку, и его собственное лицо с каждой секундой становится все мягче и мягче. Вадим не может налюбоваться. – Скажи что-нибудь, – просит он. – Не пугай своего деревянного солдата, а то у его деревянного сердца будет «инфаркт микарда, вот такой рубец». – Где ты все это только берешь… – жалуется Алтан и садится, развеивая наваждение. Цэрэн-эмээ улыбается ему, Алтан благодарно кивает в ответ. – Брось, ты знаешь Урфина Джуса. Но не говори мне, золотце, что не смотрел «Любовь и голуби». – Ну, ладно. Не скажу. *** Вадим осторожно распускает пронизанные лентами косы, пока Алтан, сидя к нему спиной, стирает с рук и лица белые линии обрядовых символов. Расшитые верхние одежды сняты и отложены в сторону. На Алтане остались только льняные штаны и рубаха, которые Вадим уже предложил спиздить, если золотку они приглянулись. – Как это было? – спрашивает Вадим, прочесывая широким гребнем освобожденную от плетения часть волос. – Этот твой приход. Ну… ритуал. В юрте тепло, дело близится к лету, и печка прогревает воздух легко и быстро. Под потолком на одной из балок болтается тускловатый налобный фонарик. – Чем-то похоже на сон. Я знал, что не сплю, но и наяву не остался. – Так себе, наверное? – Да нет. Но и не приятно. Ближе всего подходит слово «странно». Вадим вытягивает последнюю ленту, бросает к десятку таких же и бережно расплетает остатки кос. А затем прерывается, чтобы запустить пальцы Алтану в волосы и промять кожу головы. Утром ему понравилось. Золотко откидывается ему в ладони, в блаженстве заломив брови. От тугого плетения, наверное, чертовски устает голова. Вадим вспоминает, как в самом начале сотрудничества имел неосторожность потянуться к золотому накоснику шутки ради, и Алтан ему тогда чуть руку не откусил. А теперь вот. Мурчал бы, если б умел. – Ты что-то видел? – любопытствует Вадим, спуская руки на плечи и осторожно продавливая большими пальцами мышцы в основании шеи и между лопаток. – Галлюцинации, или как вы там это называете? Алтан протяжно угукает и наклоняет голову вперед, подставляя плечи под массаж. Даже волосы со спины собирает. Вадим, переполненный гордостью, с удовольствием мнет его дальше. – Это сейчас было «да, видел» или «да, пожалуйста, еще»? – И то, и то, – охает Алтан, когда Вадим давит ему под лопатку. Он знает, там всегда больно. – Расскажешь? – спрашивает Вадим. – Что, видение? Это личное, – на вопросительный хмык за спиной Алтан добавляет. – Касается близких мне людей. – Это меня, что ли? Заминка выходит ужасно красноречивой. – К твоему сведению, – все равно вредничает Алтан, – ты не единственный мой близкий человек. – Конечно, золотце. Конечно, – улыбается Вадим, тронутый неожиданным признанием. – Хорошее хоть? Приспустив с плеч Алтана рубаху, он гладит разгоряченную незамысловатым массажем кожу. – Хорошее. Вадим наклоняется и коротко целует теплую спину. – Золотце, если хочешь, чтобы я еще тебя помял, то лучше ложись. Алтан вместо ответа сует ему резинку для волос. – Косу заплети. – Это запросто. – Теперь иди сюда, – командует Алтан, когда Вадим споро справляется с косой. – Слушаюсь и повинуюсь, – хохотнув, Вадим встает перед ним, разглядывая. Такой красивущий, поганец, сил никаких нет. – Что дальше, Ваше Высочество? Требую поцелуй в награду за хорошее поведение. Алтан улыбается. Мягко, с хитрецой, как никогда на памяти Вадима не улыбался. Вадим, залюбовавшись, чуть не пропускает самое желанное в мире приглашение. – Целуй. И он целует, дурея от взаимности еще больше, чем во все предыдущие разы. Алтан охотно подается навстречу, забрасывая руки ему на плечи, и даже не пытается ворчать, когда Вадим, не справившись с восторгом, от души мнет его шикарную задницу. Половинки идеально ложатся в ладони, как будто для этого и созданы. – Я надеюсь, – Алтан чувствительно прикусывает его нижнюю губу, – твой стратегический мозг не подвел, и ты купил презервативов. – Обижаешь. Да Вадим сделал это на первой же заправке после ночи на берегу! Сунул в бардачок, в карман, в сумку – одним словом, подготовился, когда момент уже прошел. Второй раз его упускать Вадим не собирается. Они сталкиваются руками над остатками завязок одежды Алтана, больше мешая друг другу, чем помогая. Вадим вылизывает горячий рот, одновременно стараясь и раздеть Алтана, и раздеться самому. Скудный свет бросает тени на изгибы тела, и Вадиму хочется пройтись губами по каждому сантиметру мягкой кожи, огладить каждую впадинку, каждую мышцу. Этим он и занимается – целует, касается, снова целует, чуть не забывая дышать от того, как Алтан послушно поддается его рукам. Вадим падает на низкую постель и затаскивает золотко к себе на колени. Алтан притирается бедрами, и Вадим, не сдержав короткого стона, прижимает его ближе. От паха по всему телу расходится искрящееся тепло, когда их члены трутся о животы и друг о друга. В юрте становится жарко. У губ Вадима оказывается разлет ключиц и ямка между ними, и он прижимается поцелуем прямо туда, стараясь ощутить биение пульса. Алтан шумно дышит, румянец раскрашивает его скулы и ложится пятнами на грудь. Это зрелище начисто лишает Вадима способности мыслить ясно. Как тут можно, когда перед ним такое сокровище. – Золото, – зовет он, покусывая подставленную шею. Под его руками восхитительная сильная спина, теплая поясница, и он спускается ниже, гладит пальцами между ягодиц, чуть-чуть надавливает. – Золото… – Если это вопрос, – шепчет Алтан, – то – да. Кое-как нашарив в брошенных на постель штанах смазку, Вадим медленно толкает пальцы внутрь, и Алтан, выдохнув, тянется за очередным поцелуем. Он расслабляется, разрешает, но это все равно туго, и Вадим еле держится, едва представив на месте пальцев свой член. Когда пальцев становится три, Алтан вздрагивает и тихо стонет. Звук его голоса и жар тела заставляют возбуждение кипеть и пульсировать, но еще сильнее, чем взять его прямо сейчас, как в своих фантазиях, Вадиму хочется быть с ним бережным. У золотка явно давно не было проникающего секса. Оно и неудивительно, учитывая его характер и рабочее расписание. Свободной ладонью Вадим давит Алтану на спину, заставляя прогнуться и прижимая ближе к себе. Трется носом за ухом, несильно прикусывает, отвлекая и его, и себя. Вадим и не думал, что растягивать его будет так горячо, а теперь сам с трудом дышит, помогая принимать пока что только пальцы. – Молодчина, – шепчет Вадим, – мой хороший, золотце, не зажимайся. Вот так… – А я-то думал, – бормочет Алтан, запрокидывая голову и подставляя поцелуям шею, – чего ты молчишь. Вадим осторожно двигает рукой, слушая его дыхание, чтобы не сделать больно. – Я волнуюсь, вообще-то. – Волнуешься? – Мне нужно тебе понравиться, – улыбается Вадим, плавно сгибая пальцы внутри и потирая простату, и Алтан сдавленно скулит, стараясь быть потише. Блядь, думает Вадим, и этот мужчина скоро будет его. Он уже доверяет ему жизнь, а теперь доверяет еще и тело и, хочется верить, чуть-чуть души тоже, потому что иначе Вадима бы не было с ним ни в этой поездке, ни в этой постели. Алтан цепляется за его плечи, вжимаясь бедрами в ладонь. Возбуждение делает его болезненно искренним и в действиях, и в словах. – Ты уже мне нравишься, дурак. – Я знаю, золото, – следующий его стон Вадим ловит губами, пытаясь в этот поцелуй вложить все кипящие в груди эмоции. – И ты мне, очень сильно. В действительности ни одно слово в мире не способно передать тот трепет, те привязанность и потребность, которые Вадим к нему чувствует. И не только сейчас, хотя сейчас – особенно. Может, ему и хотелось бы сказать покрасивее, но выходит отвратительно прямо: – А еще я так тебя хочу, что щас ебнусь. В ответ на это Алтан, приподнявшись и качнув бедрами, снимается с пальцев и позволяет члену Вадима проскользнуть по промежности. И улыбается, засранец, так, что от желания темнеет в глазах. Через секунду Вадим валит удивленно охнувшего Алтана на постель, переворачивает на живот и ставит на колени. Разморенный прелюдией, золотце не успевает среагировать, но поддается. Какой же он, черт подери, роскошный, какой послушный и доверчивый, у Вадима только эти мысли и крутятся, пока он спешно возится с презервативами, добавляет смазки и пошире расталкивает покрытые золотыми цветами ноги, пристраиваясь между. Вадим входит медленно. Внутри узко, горячо и очень-очень хорошо, и последние капли терпения тратятся на то, чтобы дать Алтану несколько секунд свыкнуться с размером и глубиной. Золотко шумно вздыхает, но принимает, и Вадим чуть с ума не сходит, вжимаясь в его ягодицы. За такое и сдохнуть не жаль. Тусклый свет блестит на влажной коже, и татуировки под пальцами как будто горят, когда Вадим за бедра натягивает Алтана на себя. Он качается раз, другой, третий, с каждым движением все увереннее, и чувствует, что золотко подстраивается и тоже подается навстречу. Очень быстро осторожные толчки превращаются в хлопки кожи о кожу. Раскаленный жар бежит по венам, спиралью закручиваясь в животе и стекая ниже. Хочется еще, хочется сильнее, и Вадим давит Алтану на спину, заставляя опуститься грудью на постель. Он лишает его возможности подмахивать, наваливается, буквально вытрахивая из Алтана похожие на всхлипы стоны до тех пор, пока Алтан, задрожав, не кончает, едва прикоснувшись к себе.  Удовольствие прокатывается по телу в несколько восхитительных волн, и Вадим с бешено колотящимся сердцем валится рядом с обмякшим золотцем. В эти секунды кажется, что лучше чувства просто не может быть, но потом Алтан, неловко завозившись, жмется к нему, требуя объятий. Вадим с восторгом утыкается в растрепанную возней макушку. – Огонь эти твои шаманские обряды, золотце. Просто огонь. *** Из-под ног по склону катятся мелкие серые камешки. Горы здесь высокие, и оттого не слишком живописные – куча одинаковых холмов, обманчиво кажущихся меньше, чем на самом деле. Вадим, наивно прикинувший, что подъем займет не больше часа, вынужден топать в гору уже целых два, вместо того чтобы валяться в теплой постели с золотком в обнимку. К сожалению, такую альтернативу ему даже не предлагали. Алтан идёт впереди на полшага, и Вадим подумывает отстать ещё немного, чтобы позалипать на обтянутый спортивными штанами зад. – Ну и где ты там тащишься? – Любуюсь видами, – улыбается Вадим. – Очень красиво тут. Алтан даже оборачивается, чтобы одарить его фирменным взглядом и демонстративно поджать губы. – Вид на озеро за твоей спиной. – А кто сказал, что я смотрю на озеро? Смеясь, Вадим с удовольствием наблюдает закатывание глаз. И теперь ему хочется не только ущипнуть вредное золотко за попу, но и дёрнуть за косичку, как в школе. Вадим проводит с ним круглые сутки, но так до сих пор не насмотрелся. Они спят вместе уже несколько дней, но он так и не натрогался. Такое ощущение, что Алтана ему всегда будет мало, особенно такого, спокойного и близкого, не измотанного ненавистной работой и постоянной опасностью. Воспользовавшись остановкой, Вадим протягивает ему воду. Спрашивает: – Далеко нам ещё? Алтан пьет и, не закрутив крышку, предлагает бутылку Вадиму. От этого простого жеста в груди теплеет. – Если не врет джипиэс, осталось только вдоль ледника пройти. – Золотце. – А? – Ты в курсе, что я охренеть как тобой восхищаюсь?   Это абсолютная правда, но Алтан почему-то смущается и от смущения делается очаровательно насупленным. У Вадима от улыбки рот чуть не трещит. – А еще ты пиздец красивый. – Знаешь, Вадик, болтать – не мешки ворочать. – Ты сам взял меня с собой, – философски замечает Вадим. – Я просто говорю, что вижу. Вскоре из-за очередного холма показывается верхушка небольшого буддистского сооружения. Субурган расположен в распадке, окружен с трех сторон практически отвесными скалами и украшен золотым орнаментом. На широком бронзовом шпиле блестит выглянувшее из-за облака солнце, как будто напоминая о скором возвращении в Петербург. Здесь, в монгольской глуши, их дела закончены. Утром, перед тем, как отпустить на восхождение к святыне, бабушка Цэрэн сказала Алтану, что сделала для него все, что могла. Подсказала и научила, где искать баланс для шаманского дара, а дальше Алтану придется справляться самому. Вадим все еще не уверен, подействовала ли сверхъестественная инициация или отдых и свежий воздух, но не может не замечать, что золотку стало легче. Даже цвет лица поздоровел. Когда они добираются, наконец, к подножию крошечного храма, Алтан касается посеревшего от ветров камня обеими ладонями. А Вадим смотрит на него, переживая небывалое по силе дежавю. Иногда ему кажется, что тот решительный, но испуганный юноша, которого он когда-то отвёз в новую жизнь, пропал навсегда, а иногда видит его, как наяву. Оказывается, Алтан все тот же. И Вадим все тот же. Сейчас они спустятся с горы, он посадит золотце в машину и снова вернет туда, где он быть совсем не хочет, но не имеет возможности отказаться. Остается верить, что теперь Алтан не будет так одинок, как тогда. Вадим уж постарается. – Что загадал? Опять личное? Про меня? – Конечно, про тебя, – язвит Алтан, – от тебя же иначе не спастись. Приходится желания загадывать. Поменьше твоей дурацкой попсы, побольше тишины. – Тц, вот беда, – вздыхает Вадим. – А я как раз раздумывал над плейлистом для секса. Как считаешь, под «Bad Romance» хорошо пойдет? – Ты же будешь петь, а не трахаться. Вадим смеется. – Это «да»? – Это «сейчас я реально загадаю от тебя избавиться, прилетят Орлы и унесут тебя в Мордор». Ух ты, а это поколение ещё не совсем потеряно, раз шутит про Мордор. – Ты имей в виду, золотце, – хмыкает Вадим, сгребая его в объятия, – от чекапа ты у меня все равно не отвертишься. А потом хоть Властелин Колец, хоть режиссерская версия. Алтан недовольно вздыхает, но не вырывается. – Ты такой романтик, – ворчит он. – Ну а то. Только скажи – даже с Хоббита начнем. Повозившись, Алтан сцепляет руки у Вадима за спиной. – А вот и скажу. *** Конец

Апрель-сентябрь 2025