Субурган

Они летят в Бурятию. Алтан не спрашивает Вадима, хочет ли он поехать. Заявляет, что лимит на безделье в этом месяце исчерпан, кидает в него билетами в бизнес-класс и велит собираться. Вадим не то чтобы планировал соскочить. Ему как раз снимают швы, он снова становится свободным человеком, и может ехать на все четыре стороны: хоть на работу, хоть в Улан-Удэ. Перелет ночной. Вадим, привыкший к любым условиям, спокойно дрыхнет, заснув еще до взлета. Золотце сидит слева от него у иллюминатора, и там ему не угрожает ни случайно пролитый стюардессой чай, ни беспокойные пассажиры, так что в бдении нет никакого смысла. К тому же, днем Вадиму предстоит еще черт-те сколько сидеть за рулем. В Улан-Удэ они будут по местному времени в одиннадцать утра, пересядут на машину и поедут вдоль Байкала до села, в котором жила бабушка Алтана. Бабули давно нет, но золотку зачем-то очень нужно туда лично. Алтан будит Вадима часа за полтора до приземления. Не специально – он спит, уронив голову на шейную подушку, но беспокойно настолько, что Вадима выбрасывает из собственного сна. Либо нейролептики, на которые его посадил невролог, не справляются, либо Алтан их просто не пьет. Потому что за прошедшие две недели лучше выглядеть он не стал. Хотя и среди ночи больше не вызванивал. Вадим осторожно сжимает его плечо. – Эй, золотце, – хрипло зовет он и прочищает горло. – Давай-ка просыпайся, кошмары потом досмотришь. Вздрогнув, Алтан открывает глаза. Промаргивается, суетливо привстает, оглянувшись в салон, после чего сползает обратно в кресло и трет лицо руками. Вадим на всякий случай тоже смотрит назад, но там ничего не происходит, только стюардесса решает, что ему что-то нужно. Воспользовавшись моментом, он просит стакан воды. – Что тебе снилось? – Самолет загорелся. Хвостовая часть. Вот не мог он со своими приходами немножко, бля, подождать. Вадим не верит по-настоящему, но все равно напрягается. – Не боись, нас это не коснется, у нас третий ряд. На, – он передает золотку воду. – Не все, что мне снится, сбывается, – ворчит Алтан. И кто из них кого успокаивает? К счастью, на этот раз он прав. Через полтора часа самолет благополучно приземляется. Погода стоит солнечная, прямо противоположная настроению Алтана. Он тихий и хмурый, моментально напяливает темные очки, едва оказавшись на улице, и вцепляется в телефон. Вадим его лишний раз не кантует, пока они разбираются с машиной и катятся до ближайшего к аэропорту приличного ресторана, в котором его светлость соглашается отобедать. Решив все срочные дела и поев, Алтан, как и любой нормальный человек, добреет. – Такс, Ваше Золотейшество. Не посвятите меня в планы, что мы с вами ищем? У вас в той деревне какие-то родственники остались? Бабушки Алтана, насколько Вадиму известно, не стало, когда золотко еще учился в Китае. Она была доброй и смелой женщиной, но это не уберегло ее от проблем с сердцем. – Никого. – Тогда что? Алтан вздыхает. – Начинаю жалеть, что взял тебя с собой. – Чисто профессиональный интерес, – пробует Вадим с другой стороны. Маршрут до Баргузина он уже проработал и даже успел вспомнить, что бабуля жила не совсем там, а в крошечной деревеньке в тридцати километрах от него, но информации все еще маловато. Алтан награждает его долгим, но лишенным эмоций взглядом и отодвигает недопитый чай. – Когда бабушка умерла, никто не приезжал сюда, чтобы разобрать вещи. У нее не было детей, Баатару было все равно, Юма была слишком занята, а мне вообще не сказали. Подумали, сорвусь на похороны. Замерев, Вадим впитывает неожиданное откровение. В стиле Баатара, очень в его стиле: просто и жестоко. Вместо того чтобы обеспечить мальчишку сопровождением, решил оставить его в неведении. Если никто не едет на похороны, никого не нужно охранять, верно? И не исключено, что это должно было стать еще и наказанием за ту самоволку, когда Алтан сбежал из Пекина посреди первого курса и отказывался возвращаться. – Ее дом убирала соседка, – продолжает он, не глядя на Вадима, но говорит очень ровно, как будто читает с листа, – и часть вещей отдала в местный краеведческий музей. Я не смог выяснить, что именно, но мне нужны записи о ее отце и то, что она хранила из его вещей. – Вот как. – Твой профессиональный интерес удовлетворен? – сухо уточняет Алтан. – Более чем. – Тогда поехали. Алтан расплачивается, Вадим подает ему плащ, едва удержавшись, чтобы не помочь достать из-за ворота косы. После того вечера Алтана хочется касаться в сто раз сильнее, чем раньше. Но так вышло, что утром они уцепились за статус-кво, и Вадим не посмел нарушить его первым: Алтан дежурно пожелал ему доброго утра, Вадим дежурно ответил. И если он в глубине души ждал приглашения на завтрак и пялился на губы начальства, то это только его проблемы. Алтан поступил правильно. Примешивая личное к рабочему, всегда проигрываешь, каким бы важным это личное ни казалось. Как бы отчаянно ни хотелось послать все к черту и еще раз поцеловать его хоть прямо сейчас. – Мне жаль, что так вышло с твоей бабушкой, – говорит Вадим, придержав дверь. Алтан не оборачивается, но отвечает: – Мне тоже. *** Среди сельского пейзажа, деревянных ворот и разноцветных ставень Алтан… выделяется. В поездку он не взял пиджаки с расшитыми манжетами, но даже в обычных брюках и простом бадлоне он выглядит принцем, в жизни не стоявшем на проселочной дороге и снизошедшим до простых людей из крайней необходимости. Вадим предлагал ему надеть треники, Алтан, ясен пень, отказался, но что-то подсказывает, что и треники бы не помогли. Такую красоту в спортивках не спрячешь. Он очень изменился с тех пор, когда был в этих краях последний раз. Алтана-нынешнего от его-прошлого теперь отделяет пропасть, и внешние различия – наименее заметные. А минуло всего каких-то шесть лет. Пересекающий бровь шрам вдруг необъяснимо зудит. Небольшое здание краеведческого музея внутри встречает неярким запахом дерева и благовоний. По обе стороны от нерабочей рамки металлодетектора обнаруживаются открытые витрины с усаженными на них птичьми идолами, под ногами – истершийся ковер, на потолке – тускловатая хрустальная люстра. У Вадимовой бабушки была такая же. Смотрительница музея здоровается и предупреждает, что до закрытия остается всего полчаса. – Экспозиция у нас небольшая, пробежаться успеете, но если желаете более внимательно все осмотреть, приходите завтра, мы с девяти. Внимание Вадима, помимо идолов, привлекают фотографии, заполняющие стену напротив, – бережно собранная черно-белая хроника двадцатого века. Здесь и строительство дорог, и старые деревни, и простые люди. Вокруг арки, ведущей в основной зал, располагается мифический сюжет, на котором красивая девушка бережно держит в руках птицу, над головой у нее солнце и луна, а вокруг зелень, реки и облака. – Я по поводу вещей Хандамы Дагбаевой, – отвечает Алтан. – Отправлял запрос на почту с вашего сайта. Женщина, до этого не слишком в них заинтересованная, смотрит теперь внимательно и за пару секунд делается очень удивленной. – Алтан? Это ты, что ли? Опа. Вадим мигом отвлекается и от картин, и от фоток. – Здравствуйте, теть Марин. – Я тебя и не узнала! Так вырос! Такой жених! Теть Марина улыбается приветливо и ярко, разом становясь моложе лет на пять точно. Вадим вынужден сдерживать смех, уж слишком забавным становится золотко, утративший свое царственное инкогнито. Пока Алтан смущенно переступает с ноги на ногу и пытается выбрать тактику, чтобы одновременно вернуть невозмутимость и не нагрубить знакомой тетушке, теть Марина встает из-за стола и охотно заполняет паузу: – Ты не один? Представишь нас с твоим другом? – Это Вадим. Вадим с улыбкой сжимает протянутую ладошку и игнорирует гневный взгляд, ввинтившийся в висок. – Рад знакомству. Такая приятная встреча. Через пять минут они сидят в комнате для персонала, на низком столике заваривается чай, а теть Марина ставит третью пиалку с конфетами и печенюшками. Золотко пытался отказаться, но теть Марина не захотела и слушать, не взяла с них ни рубля за билеты и пропустила в музей, после чего принялась суетиться. Вадима даже не успели под шумок выгнать, хотя он прекрасно видел, что Алтану хотелось. О, нет, он ни за что не согласен сидеть в машине, когда можно погреть уши за разговорами с тетушкой, которая, судя по всему, застала, как золотце ходил пешком под стол. – Как насчет погулять по музею? – прохладно интересуется Алтан между делом. Все еще не утратил надежды избавиться от лишних ушей, значит. Вадим прибегает к мольбам и манипуляциям: – Ну ваш-вашество, вы же не отберете у своего любимого работника чай и сладкое? Мы ехали сюда сто лет. – Скажешь хоть слово, – шипит Алтан, – и ты уволен. Прикусывая щеку изнутри, чтобы не заржать, Вадим закрывает рот на замочек и выбрасывает ключик. Алтан пантомимой не впечатлен, но теть Марина возвращается к ним быстрее, чем закипает чайник, и лишает возможности продолжить спор. – Поверить не могу, ты действительно здесь! – улыбается она. – Я уж и не думала, что ты когда-то снова приедешь к нам. Удивительно, но раздражение Алтана в присутствии тетушки со временем почти пропадает, и Вадим даже не уверен, маскирует ли он его или по-настоящему успокаивается. Его явно смущают комплименты, он неохотно отвечает про учебу и работу, но не предпринимает попыток свернуть чаепитие, так что Вадиму иногда даже приходится его спасать – задавать вопросы теть Марине и разводить ее на рассказы про себя и семью. Так он узнает, что тетушка – младшая сестра той самой соседки, с которой дружила Хандама. Что у нее прекрасный сын и двое маленьких внуков, что она много времени проводит с сестрой, и оттого помнит Алтана, приезжавшего в деревню еще школьником. Золотой мальчик, кстати, и правда был отличником! Теперь Вадиму необходимо выяснить, был ли он старостой и получал ли хоть раз плохие оценки за поведение. Все это на самом деле очень смешно. И к сладенькому они тоже сворачивают (Вадим бы даже расстроился, если бы теть Марина оказалась достаточно тактичной, чтобы не пытать золотко на эту тему). – Ладно-ладно, Алтан, скажи-ка тетушке, жениться-то не успел? Вадиму отчаянно не хватает пива и чипсов. Стоит огромных сил не отсвечивать, чтобы не быть выставленным за дверь. Золотко глубоко вздыхает. – Пока нет. – Ты такой красавчик стал, от девушек, небось, отбоя нет! – Теть Марин, у меня много работы, – Алтан терпеливо предпринимает попытку ее отвлечь. Вы только посмотрите, каким он может быть спокойным и вежливым, когда ему нужно. – Слушайте, насчет бабушки… – Да-да, дорогой, сфотографируешь все, что хочешь, – отмахивается теть Марина. – И из архива принесу дневники, их можешь забрать, если нужно. Утомила я тебя, да? Все, последний вопрос! На примете есть кто? Вадим вспоминает, какие мягкие и сладкие у Алтана губы, как приятно касаться его спины, пока целуешь его, и как здорово ощущается его ладонь на плече. Хотелось бы, если честно, еще раз ощутить ее кое-где еще, но для этого он бы предпочел Алтана трезвым. Может, когда-нибудь. Кажется, Вадим смотрит на него дольше положенного. Алтан, заметив его взгляд, торопливо отворачивается, и теперь его голос значительно холоднее. – Никого. Его терпение на исходе. К счастью для тетушки, она тоже это улавливает. – Я совсем вас заболтала, – она улыбается. – Ну, пойдемте в зал. Я слышала, Вадим, вы хотели посмотреть экспозицию? Вадим отставляет чашку и охотно поднимается. – Это да, это я с удовольствием. Проходит еще не меньше часа, прежде чем они подвозят тетю Марину до дома и, наконец, прощаются. На заднем сидении остается архивный короб с личными записями бабушки, ее стихами и письмами, в телефоне Алтана – сканы старых фотографий, а в Вадимовом – смешные морды чучел и огромная сводка об освоении Забайкалья. Он не успел ее прочитать, но старательно заснял, чтобы вернуться как-нибудь на досуге. Алтан устало откидывается на сиденье, когда тетушка, махнув на прощание, скрывается за воротами своего дома. Он явно не рассчитывал на настолько длинный и социально-активный вечер. Вадим его понимает: даже он сам устал. Несмотря на то, что из-за смены часовых поясов внутренним часам кажется, будто еще середина дня, организм напоминает, что утомился и не прочь полежать. Но, к сожалению, «полежать» пока не предвидится. По местному времени восемь вечера, сгущаются сумерки. Предстоит обратная дорога до отеля в Улан-Удэ, и, пожалуй, Вадиму не помешает пара банок энергетика. – Заедем в магаз? – он тыкается в карту, чтобы найти что-то работающее. Алтан потирает виски, а потом шарит по карманам в поисках электронки и затягивается. Прежде чем выдохнуть, открывает окно. – Поехали, – голос от дыма у него чуть сипловат. – Нормальной еды тут, конечно, нет? – По-вашему нормальной – вряд ли. Но забегаловки есть, вон, даже китайское, – Вадим поворачивает к нему телефон, но Алтан не смотрит. – Не надо китайского, давай навынос что-нибудь поприличнее. Только я с тобой не пойду. – Почему? – Не хочу знать, что и как они там готовят, – морщит нос Алтан. – Доверяю тебе выбор и оценку качества. Вот ведь привереда, разбаловался в своем Петербурге, все ему мишленовские рестораны подавай. Но в селе в глубинке на карте попадаются только простецкие кафешки со всякими блинчиками, пирожками и местной кухней. – Тца, золотко, такая ответственность, – усмехается Вадим, выезжая на пустую дорогу. – Но я постараюсь. Для тебя – все только самое лучшее. Уголок губ Алтана дергается в намеке на улыбку, но так мимолетно, что уже через секунду Вадим сомневается, не показалось ли ему. *** – А эта Марина – нормальная тетка. Жалко, мы бегом, так-то там и выставка вроде интересная. – Угу. – Рад, что повидались? – Я не знал, что она в музее работает, – неохотно отзывается Алтан. – На е-мейл мне не ответили. Дорога темная и неровная, ведет вдоль реки Баргузин в сторону Байкала, изгибаясь между холмами, обнимая горы и цепляя окраины деревень. Под колеса попадаются мелкие ямы, пару раз приходится объезжать большие. Встречные машины высвечивают фарами фигуру Алтана, полулежащего на откинутом сиденье. Радио здесь не ловит, так что динамики ненавязчиво играют музыку с телефона Алтана. Небольшой плейлист, сохраненный для полета, недавно начался с начала. Трек, идущий первым, Вадиму запомнился особенно. Он не вслушивался, но что-то о неизбежности судьбы все равно уловил. Подумал еще – херня какая-то. Никогда нельзя знать наперед, что случится. И если выбираешь бежать или бороться, то именно делаешь выбор, а не прикидываешься фаталистом. Вадим пока не чувствует сонливости, но монотонность узкой дороги медленно убаюкивает его. – Там над дверью была роспись, обратил внимание? – спрашивает он, чтобы немножко себя расшевелить. – И в самом зале тоже похожие мотивы. Ваша богиня? – А? – Алтан открывает глаза. – А, да. Это Эхэ-бурхан, богиня-мать. Бурхан – значит бог. На секунду Вадим удивляется, что золотце знаком с местным фольклором, но быстро осознает. Для него это, наверное, наравне со сказками про Бабу Ягу и Калинов мост. Сразу же становится интересно. – Мать чего? – Всего. По легенде она сотворила мир. – Расскажешь? – просит Вадим и, повернувшись, рассматривает его профиль в тусклом свете приборной панели. Алтан явно утомлен, но расслаблен и спокоен. Наедине с Вадимом он часто бывает таким после продуктивных тяжелых дней, в которые никто не выносит ему мозг (потому что если выносят, он ходит напряженный и злой). – Сначала отделила воду от неба, – покладисто отвечает Алтан. – Зажгла луну и солнце, чтобы в мире появился свет. Потом создала небесную утку, которая нырнула в океан и принесла ил со дна. Из этого ила она вылепила землю. – А люди? – На земле она вырастила растения и животных. И людей. Мимо проносится автомобиль с водителем-мудаком, поленившимся отрубить дальний свет. На мгновение глаза слепит, Вадим косится на обочину, Алтан болезненно морщится. – Вот сволочь… – резюмирует Вадим. – Так, и что там? Это вся легенда? – Что еще ты хочешь услышать? – Не знаю, – улыбается он, – что-нибудь, золотко. Он готов к тому, что Алтан фыркнет и откажется развлекать его дальше, но вместо этого золотце сползает по сидению чуть ниже и продолжает своим красивым, глубоким голосом: – От солнца и от луны у нее родились дочери. Добрая богиня – от солнца – стала прародительницей всех добрых божеств, а злая богиня – дочь месяца – дала начало всему злу. – И противостояли они долго и счастливо? Алтан хмыкает. – Вроде того. Они проезжают поворот на очередное село и подсвеченную цветастую рекламу гостевого дома, и Вадим сокрушается про себя, что до ночевки еще пилить и пилить. Доберутся ближе к утру, поспят пару часов и полетят обратно в Петербург. Золотейшество тоже выглядит измотанным. – И много у вас богов? – спрашивает Вадим первое, что приходит в голову. Обратно в тишину не хочется не только из-за опасности заснуть, но и потому что когда еще Алтан будет так благосклонен для простой болтовни? – В разных легендах по-разному, но в целом много. Божества и духи. – И ты веришь в них? Алтан рассеянно пожимает плечами. – Дурацкий вопрос, – информирует он, но все-таки, подумав, отвечает, – наверное, да. Не во всех. Не адресно. Это скорее абстрактная вера во что-то абстрактное. Обычно я не… Навстречу снова вылетает козел с яркими фарами. Это ближний свет, но он все равно бьет в глаза. Зажмурившись, Алтан отворачивается, и Вадим обеспокоенно смотрит на глубокую морщинку между темных бровей. – …не задумываюсь об этом, – сдавленно заканчивает Алтан. – Опять голова? Может, сядешь назад? Пойманный за слабостью, золотце моментально превращается в колючку. – Нет. Следи за дорогой. – Там будет не так ярко, а если захочешь, можно даже лечь на бочок и поспать, – пробует Вадим без особой надежды на успех. – Поставишь на пол твою драгоценную коробку, свернешь под голову плащ. Нам ехать еще часа четыре, а по такой темени все пять. – Со мной все нормально, и я сам разберусь, хочу я спать или нет. Точно болит. Вздохнув, Вадим вынужден от него отвалить. Если Алтан засучился, не поможет ничего, кроме как оставить его в покое при своем мнении, дать побеситься или самостоятельно передумать. Устанет мучиться – сам пересядет, а если не пересядет – значит, не так уж было и плохо. Внезапная вспышка раздражения появляется и гаснет. Гаденыш, о нем пытаются позаботиться, а он шипит и кусается. Была б еще причина адекватная, так нет же, с этого станется назло кондуктору пойти пешком. Алтан тянется к магнитоле. – Может, включим мое? – предлагает Вадим. – Опять твою Гагу? – Алтан фыркает. – Спасибо большое, я и так последний альбом наизусть знаю. – Он классный, вот и знаешь. И у меня, вообще-то, есть и другой плейлист. – Боюсь представить, что там. – Ну, – Вадим пожимает плечами, притормаживая перед мостом, – не хочешь – как хочешь. Дорога пересекает очередное село и дальше поворачивает вдоль Байкала – сначала между покрытых лесом холмов, а где-то через полчаса смещается к берегу, так что становится видно черную гладь воды. Ночь безоблачная, и месяц отражается на поверхности светлой дорожкой. Когда они проезжали здесь днем, было очень красиво. Ночью красиво тоже, высокое звездное небо и бездонная глубина манят остановиться, послушать тишину, плеск воды и шорохи далекого леса. Помимо лунного пейзажа Вадим замечает, что моргает медленнее, чем следует, и, не отвлекаясь от дороги, тянется рукой назад к пакету из магазина, чтобы найти там банку энергетика, честно купленную на корпоративную (Алтанову) карту. Алтан рядом к этому моменту становится совсем тихий. Однако, прислушавшись, Вадим понимает, что он не спит. Очередная встречная машина заставляет Алтана сбиться с дыхания, как от вспышки острой боли. – Эй, золото, – зовет Вадим негромко. – Плохо? Может, таблетку? – А у тебя есть? – Есть, сейчас тормознем где-нибудь. Поиск места для безопасной остановки занимает еще несколько минут, и за это время Вадим, проснувшийся уже без всяких энергетиков, сочувственно поглядывает, как Алтан прикрывает лицо рукой от фар. Вот же горюшко. А не предложили бы – сам не попросил бы, да? Вадим съезжает с дороги, когда по правую сторону заканчивается линия отбойника, и обочина расширяется достаточно, чтобы на ней остановиться. Тыкает аварийку, отстегивается, выходит. Мог бы дотянуться и с водительского, но хочется размяться. Ночной весенний воздух после теплой машины кажется морозным, руки покрываются мурашками, пока Вадим шарится в сумке и отдает Алтану бутылку воды и блистер. Затем открывает багажник, перекидывает назад вещи и музейную коробку, обходит машину и идет к пассажирской двери. Алтан мелко вздрагивает, когда он ее открывает. – Давай, золотце. Пересядешь, чесслово на заднем будет лучше. Теперь Алтан не спорит. Вадим подает ему руку, помогая выбраться на неровную обочину, и Алтан вцепляется в его предплечье, дыша глубоко и медленно. Все равно оступается за каких-то четыре шага, жмурится, и наконец несчастно сползает на сиденье, пока Вадим страхует ладонью верх проема, а то им еще только ушибов и не хватает. – Золото, – зовет он, понизив голос, – и давно у тебя такие мигрени? – Нет у меня мигреней, – шепчет Алтан. Ясно, значит, или недавно, или вообще в первый раз. Что ж за херня. Вадим скручивает свою легкую куртку и кладет рядом с Алтаном, максимально осторожно захлопывает дверь. Вернувшись в машину, вырубает музыку. В зеркале видно, как Алтан снова заслоняет глаза ладонью, хотя из яркого вокруг только подсвеченная фарами обочина. Бедный, ему бы по врачам основательно пройтись, а не у черта на рогах по местечковым музеям чаи распивать. Такие боли на ровном месте – определенно не нормально. Эта мысль сама собой крутится у Вадима в голове и становится все более пугающей. Все было хорошо еще месяц назад. Обычная работа, обычные разъезды, обычные привычные перепалки. А потом Алтану что-то среди ночи почудилось, и с тех пор никак не отпустит – то он не спит, то бредит, то мучается. Вадим не врач, но со стороны тенденция к ухудшению и скорость этого самого ухудшения выглядят на редкость херово. Может, завезти его в какую-нибудь неотложку? А лететь ему в таком состоянии вообще можно? Минут через пятнадцать Алтан снова шуршит таблетками и глотает еще одну. Когда и это не помогает, он сдается и все-таки неловко укладывается на бок, сунув под щеку Вадимову куртку. Вадим следит за ним через зеркало и видит, как тяжело ему даются такие простые вещи. Не выдерживает: – Позвонить твоему врачу? После паузы Алтан отрицательно мычит. Кто бы сомневался. На время Вадим оставляет его в покое в надежде, что обезбол одумается и подействует, и золотце оживет. В машине теперь никаких посторонних звуков, только ровный гул от колес и мотора, а до города по-прежнему далеко. Из-за плавного поворота показывается указатель, обещающий через двадцать километров поворот к очередной деревне. На следующем столбе красуется синий знак с кроватью красным крестом – больница, фельдшерский пункт, или что там, – и те же двадцать километров. Остановиться бы. Уложить Алтана в кровать, закрыть двери и шторы, чтобы стало по-настоящему темно и тихо. А если прижмет, сдать в больницу, хрен с ними, с непроверенными докторами, с чем-то срочным и серьезным должны уметь разобраться любые. Засмотревшись на знаки, Вадим пропускает яму и от души влетает в нее правым колесом. Машина дергается от удара. – Бля, сорян. Вадим не сразу понимает, что хриплый звук, раздавшийся на грани слышимости, – это болезненный стон. Внутри все холодеет. – Золотко? Алтан не отвечает. Он неловко лежит, уткнувшись лицом в куртку, и у Вадима больше нет ни терпения, ни смелости, ни совести везти его куда-то среди ночи. Никогда, блядь, он не слышал, чтобы Алтан стонал от боли. Этот гордый несгибаемый засранец бы скорее откусил себе язык. Однажды они попали в отвратительную заварушку, встречая груз в порту, и Алтан заработал глубокую резаную рану, но даже тогда он только шипел и ругался, а теперь что? Вадим решительно сворачивает по указателю. – Куда мы?.. – шелестит Алтан. – Переночуем. Потерпи еще чуть-чуть, скоро будет полегче, – обещает Вадим. Поздно вечером в самом начале сезона найти ночлег оказывается сложнее, чем должно быть в относительно туристическом месте, но легче, чем Вадим думал. Он делает всего несколько звонков, и полусонный хозяин гостевых домов на окраине соглашается принять их и встречает у ворот, пропуская на территорию. Между делом Вадим на всякий случай гуглит про мигрени, чтобы убедиться, что Алтана нужно уложить и оставить в покое, а не вызывать ему как минимум скорую, а как максимум спецборт в Петербург. Википедия, спасибо ей большое, по этому поводу однозначна. Домик небольшой и совсем не похож на пятизвездочный отель, но внутри достаточно чисто, а хозяин резво приносит полотенца и постельное белье, которое Вадим так же резво заправляет без его помощи. Он врубает обогреватель, проверяет, есть ли горячая вода, задергивает шторы и только потом возвращается за Алтаном в машину. Смотреть на него больно. Обычно такой сильный и собранный, сейчас он буквально разваливается, а Вадим даже помочь ему ничем не может. – Золотце мое, – Вадим мягко касается его плеча. – Последний рывок. Если выползешь из машины, я тебя даже донесу. Алтан не без помощи кое-как выбирается из машины и стекает в руки. Вадим прижимает его голову к своему плечу, пока одной рукой неловко расправляет куртку, чтобы набросить сверху и закрыть его от света уличных фонарей. – Не тошнит? Ответный звук, кажется, означает нет. Алтана действительно приходится почти что нести. Он перебирает ногами, но, честно сказать, больше мешает, чем помогает. Вадим затаскивает его в дом по небольшому крылечку, внутри, не включая света, осторожно усаживает на кровать и опускается на колени, чтобы разуть. Чуть подумав, носки стаскивает тоже. Руки Алтана обнимают его за шею без всякой надобности. Алтан сидит, ссутулившись и закрыв глаза, как будто вот-вот снова завалится на бок, но его теплые пальцы медленно и бездумно поглаживают затылок. Это до мурашек приятно. Вокруг наконец-то темнота и тишина. Слышно только, как шелестит далекий ветер в густом лесу за домом. Отцепляя от себя слабые объятия, Вадим поддается порыву и бережно целует центр ладони Алтана. От запястья исходит слабый, выветрившийся за день аромат его травянистого парфюма. А потом Вадим поднимается и подталкивает его лечь. Раздевать не решается, но ремень расстегивает и, просунув руку под поясницу, осторожно вытягивает из шлевок. – Все, золото, – шепчет Вадим, набрасывая ему на ноги одеяло, не сумев оценить необходимость укрывать его целиком. – Теперь точно все. Отдыхай. Он не ожидает, что Алтан тихо выдохнет: – Спасибо. *** Что-то заставляет Вадима проснуться в гребаные пять утра местного времени. Сначала он смотрит на часы, матерится про себя, потом поворачивается проверить, как там золотко, и тут же в панике подрывается: соседняя кровать пуста. Пропажа, к счастью, обнаруживается быстро. Алтан, одетый так же, как Вадим накануне его укладывал, торчит на поляне за домом, выделяясь ярким черным пятном. Босой, в измятых брюках без ремня и с пушистыми косами на плечах. Надо же еще было так крепко заснуть и пропустить, как золотко вставал и скрипел дверью, блин. Если ему опять что-то ебнуло в голову, Вадим его в психушку сдаст, ей-богу, нервы не железные. – И куда мы собрались в пять утра? – хрипло со сна интересуется Вадим, влезая в кроссовки и спускаясь на влажную траву. – Ловить клещей на живца? Тебе тут че, стерильные парки Петербурга? Пахнет росой и прохладой раннего утра. Вдалеке орет петух. Алтан недовольно поводит плечами и оборачивается. – Каких еще клещей? – Цапнут тебя за жопу, и узнаем, каких. – Вадим. – А тебе, я смотрю, полегчало, – ворчит Вадим, жалея, что не додумался захватить из дома какую-нибудь обувь или туфли, или хоть тапки одноразовые для этого дитя природы. – Идем давай обратно, бойскаут. Алтан делается настороженным. Он всматривается в лицо Вадима, как будто пытается понять что-то невысказанное, но вслух не поясняет. Вадим, не будь дурак, разглядывает его в ответ. У золотка красные уставшие глаза и пушок растрепанных волос вокруг головы. В таком виде он никогда и ни перед кем не показался бы добровольно, а у Вадима все равно внутри тянет от того, какой он красивый. И еще от того, что стоит на своих ногах на залитой утренним солнцем поляне, а значит, в порядке. По крайней мере, на время. – Что? – хмыкает Вадим. – Опять будущее будешь предсказывать? – Да, – мрачно отзывается Алтан. – Могу предсказать, кого лишат премии за хамство. – О, а я-то думал, что заслужил поцелуй за героизм. Самоотверженно тащил на себе раненых бойцов и все такое. Все, пошли, золотко, дома поговорим, а то серьезно клеща поймаешь. Алтан высокомерно фыркает, и это, видимо, относится и к клещам, и к поцелуям, но с места сдвигается. Делает несколько шагов в сторону домика, а потом снова оборачивается к лесу, что-то там высматривая. – Что-то увидел? – напрягается Вадим. – Нет. – Услышал? Алтан щурится. – А ты? – спрашивает он как будто бы безразлично, так и не высмотрев ответ в Вадимовом выражении лица. – Слышишь? Приплыли, епта. Все-таки в больничку его надо было везти, в больничку. Вадим тут о подосланных конкурентами головорезах переживает, а надо бы про шуршащую крышу. – А я ничего не слышу, кроме долбанутого петуха, который надрывается с самого рассвета, – Вадим смотрит на Алтана очень внимательно. – Золото, а, золото. Чет походу твой невролог зря зарплату получает, м? Алтан пожимает плечами. – Просто я не принимаю то, что он выписал. Вадиму требуется секундочка на охуевание. Честное пионерское, он думал, что Алтан уже не способен удивить его своими выходками, а он, паразит, перешел на новый уровень. Правильно, как ему колеса помогут, если он их не пьет. Не то чтобы Вадим безоговорочно верил в медицину, но, сука, если от нее на вежливой дистанции держаться, то она точно не поможет. – А можно узнать, бля, почему? – Таблетки не сочетаются с вином, – с этими словами Алтан разворачивается и идет к домику, как будто так и надо. Самовлюбленный маленький засранец. Вроде взрослый, а иной раз все равно проскальзывает дурацкое подростковое убеждение, что он умнее всех на свете. С вином ему колеса пить запретили, еще бы чего придумал. Алтан подает голос с крыльца, весь помятый и недовольный. – Здесь нет тапочек? Вадим издает короткий смешок. Возможно, чуть-чуть злорадный. – Ваше Золотейшество, а вы, может, ещё шведский стол с видом на Байкал хотите? – на гневный взгляд он кивает на дверь, – в прихожей. Сам виноват, что босой выбежал общаться с лесом, вот и обтряхивает теперь неловко ноги, прежде чем зайти внутрь. Хотя Вадим пиетета не понимает – вчера они оба прекрасно потоптались внутри в уличной обуви, и небо на землю не упало. Чуть-чуть заговорил лес, но это детали. К тому моменту, как Вадим, зевая, поднимается в дом, Алтан с кислым лицом копается в телефоне. – Принеси вещи, – требует он. – Мою сумку. Ладно, может, все с ним и нормально. И слава богу, но, вообще-то, Вадим пиздецки не выспался, а пожалеть его никто не собирается. Приходится тащиться до машины. Его высочество сдержанно кивает, когда сумка оказывается перед ним, и это, видимо, спасибо.  – И еще коробку. И зарядку! – Золото, а ты поспать не хочешь? – без особой надежды интересуется Вадим, снова давя зевок. Впрочем, он не злится, привычная сучистость Алтана удивительным образом его успокаивает. – Я хочу в душ и снять линзы. Чтоб я ещё хоть раз в них заснул. Но ты можешь лечь, на самолёт мы все равно не успеем. – Вы само великодушие. – И вейп. Вернувшись с остатками вещей, Вадим тыкает вейпом под потолок, обращая царское внимание на пожарную сигнализацию. Алтан забирает дуделку и тут же к ней присасывается, а потом, паршивец, наблюдает, как дым растворяется, поднимаясь к потолку. Сигналка молчит. Золотце снисходительно хмыкает. – Это тебе просто повезло, – говорит Вадим. – Как голова? – Лучше. – Но ты же понимаешь, что тут реально нужен врач? – Угомонись, пожалуйста, – вздыхает Алтан, оторвавшись и от курения, и от телефона. – Я не умираю. – Вчера мне так не казалось, – Вадим садится на свою примятую, но заправленную кровать. Он так и спал в одежде поверх покрывала на случай, если ночью придется куда-то срочно срываться. Алтан, положив колено на постель, оборачивается к нему. Смотрит спокойно и, может быть, даже немного участливо. Шторы, выглядевшие плотными ночью, ранним утром сдерживают солнце только номинально, и в домике светло. Яркие пятна дрожат на дурацких цветастых обоях. Внутри по-деревенски уютно, но золотко, привыкший к пятизвездочным отелям, вряд ли понимает шарм деревянных стен и кружевных занавесок. И тем не менее попыток срочно искать другое место не предпринимает. Снаружи заливаются разными голосами птицы. – Останемся тут ненадолго, – говорит, наконец, Алтан. – Поедем завтра утром. Это не совсем тот ответ, которого Вадим ждал, но это приемлемо. Он угукает, заваливается спиной на постель и просит, закрывая глаза: – Куда-то понесет – изволь разбудить. *** К вечеру погода не то чтобы портится, но мрачнеет. Поднимается прохладный ветер, а на небо наползают низкие сероватые тучи, полностью пряча солнце. От окраины деревни в сторону берега Байкала Вадим с Алтаном идут пешком, утопая то во влажном песке, то в топких болотистых кочках. На машине тут не проехать, сунешься, и потом обязательно придется бежать за трактором. На Алтане Вадимова толстовка. Его дизайнерский плащ оказался слишком бежевым и слишком дорогим, чтобы удостоиться чести быть взятым на прогулку, так что теперь он кутается в простецкий адидас, пока уверенно, но без спешки шагает вперед. Вадиму остается только топать следом за ним. Как, в общем-то, и всегда. И он идет, поглядывая на золотко, с каждым новым взглядом боясь снова увидеть выражение боли на его лице или заметить нетвердый шаг, но пока все в порядке. И весь день было в порядке тоже. Первую половину дня Алтан работал, устроившись на кровати с ноутбуком, кому-то звонил, на кого-то красноречиво вздыхал, но Вадим не особо вникал, потому что проспал вполглаза почти до полудня. Обедали пловом, который Вадим принес из столовой в тоненьких пластиковых контейнерах, и Алтан даже не морщил нос, а забрал свою порцию и выполз поесть на крыльцо. Оставшееся время он копался в бабушкиных записях, обложившись ими, пока ближе к вечеру не потребовал променад, ради которого даже достал кроссовки со дна сумки. Короче говоря, несмотря на то, что вчера Алтан напугал Вадима до усрачки, сегодня он выглядит здоровым. Не считая утреннего эпизода, но, в конце концов, золотце был вполне контактен, огрызался как обычно, а что ему там послышалось, хрен его знает, может птица какая. Вадим никак не может определиться, что ему думать. Было бы удобно не думать вообще, а молча делать, как говорят. Он и делает, но думалка, увы, по щелчку пальцев не выключается, этому фокусу он так и не научился. Обмануться мнимым благополучием – задачка до того простая, что и не задачка вовсе, и не отличишь, когда обманываешься несуществующим, а когда наоборот объективно воспринимаешь ситуацию. К сожалению, Вадим знает, что необъективен, потому что он очень, изо всех сил хочет, чтобы с Алтаном все было хорошо. Берег встречает их рябью на воде, отражением ватных облаков и холодным встречным бризом. Запахнув посильнее толстовку, Алтан присаживается у самой кромки и протягивает руку, касаясь поверхности. Он гладит воду почти любовно, трогает кончиками пальцев, и по воде, как мурашки по коже от осторожной ласки, расходятся круги. – Что ты делаешь? – спрашивает Вадим, завороженный. – Здороваюсь. Это не звучит как что-то из категории приходов, но Вадим все равно напрягается. Переспросить не успевает, Алтан поясняет сам: – Спокойно, ничего такого. Вроде семейной традиции. Прошло много времени с тех пор, как я был у Байкала в последний раз. Ну, действительно, всего лишь семейная традиция говорить с озером, что тут необычного? – Холодная? – Очень. – Ты это, – неловко начинает Вадим, глядя, как золотко поднимается на ноги и растирает свои красивые пальцы, – держи меня в курсе, если с тобой кто-нибудь еще решит поздороваться. Алтан фыркает. – Непременно. На горизонте, где встречаются вода и небо, границы нет, как нет и противоположного берега. Горизонт затянут то ли туманом, то ли далеким ливнем, и облачная серость медленно превращается в серость сумеречную. Затихнув, Алтан просто смотрит вперед, подставив лицо ветру, и ветер треплет его волосы и качает на спине тяжелую косу. На стеклах очков блестят несколько мелких капель. Кажется, и на этом берегу собирается дождь. Вадим смотрит на Алтана, и не понимает, чего ему хочется. То есть, Алтана, конечно, но это даже не новость, а постоянное фоновое явление. Ясное дело, хотеть его безупречным красавцем проще, чем страдающим котенком, но… Вадим обрывает сам себя. Кого он обманывает? Когда золотко несчастный и болеющий, хотение просто превращается из сексуального в какое-то другое. Как там называется эта херня, когда человека хочется завернуть в одеяло и поцеловать в макушечку? – Золото. – Вадим. Они начинают одновременно. – Дождь скоро пойдет, – договаривает Вадим. – Мы не летим в Петербург. Вадим проверял телефон полчаса назад, но было тихо – ни пропущенных, ни сообщений, ни страшных новостей. – Что произошло? – спрашивает он. – Я посмотрел вещи бабушки. Я раньше говорил тебе о ее отце, моем прадеде, который… – Был шаманом, – перебивает Вадим. Да что ж на этих шаманах свет клином-то сошелся. – Именно, – Алтан неуютно обхватывает руками локти, такой простой и домашний в толстовке с чужого плеча и очках. – Она пишет, что иногда он уезжал в одно шаманское поселение на границе Монголии, когда дар совсем его изматывал. Отсюда семьсот километров, доедем одним днем. – Это было давно, – говорит Вадим, уже зная, что Алтан все решил. – Да. – Не факт, что это правда. – Да. – Все равно хочешь поехать? Алтан кивает. Вадим смотрит на него и не может найти в себе силы спорить. У него есть аргументы – напомнить, как золотко умирал от боли меньше суток назад, спросить, не передает ли что-нибудь полезное радио-лес, просто, на худой конец, отказаться тащиться с ним больным в ебеня, но Алтан стоит, скрестив руки на груди, и ждет ответа. Алтан, который, вообще-то, доверяет Вадиму так много слабостей, что у Вадима нет права это доверие не оправдать. – Один вопрос и одно условие. Бровь Алтана изумленно изгибается, и его поза сразу перестает быть зажатой. Это не было осознанной провокацией, но если бы было, Вадим бы себе похлопал. – А когда, прости, у тебя появилась опция ставить условия? – Когда я тебя вчера на ручках тащил и в кроватку укладывал. Так вот, золото, вопрос, ты уверен, что выдержишь поездку? Моментально Вадим осознает, что формулировка неудачная. Он не может представить ситуации, где золотко бы внезапно подумал и решил, что чего-то там ему не по плечу. Слишком упрямый. – Еще раз тебе говорю, – предсказуемо ершится Алтан, – я не умираю. – Рад слышать, тогда условие: катимся к твоим шаманам, возвращаемся в Питер, и ты кабанчиком бежишь к докторам, сдаешь им там кровь, узи-шмузи и все остальное. Алтан закатывает глаза. Вадиму тоже очень хочется это сделать. Заразился, наверное. – Прям сразу, – добавляет он. – Из Пулково домой в душ, а потом к этому твоему неврологу, как там его по батюшке. Договор? – Договор, – вздыхает золотко. – Доволен? – Нет, но ты же не передумаешь. Алтан улыбается совсем чуть-чуть, но Вадим не отрывает взгляда от его лица, и успевает это заметить. Мелькнув, улыбка тут же исчезает, потому что золотко настолько же вредный, насколько и красивый. – Не передумаю. В таком случае у Вадима нет выбора. Назад идут той же дорогой, что и пришли – сначала по поросшему низкой травой берегу, затем вдоль окраины деревни. По пути через поле им встречается несколько отбившихся от стада коров, лениво топающих в свои дома, из-за высоких заборов доносится заливистый лай собак, в воздухе пахнет свежескошенной травой и духотой близящейся грозы. Жаль, что еще только май, думает Вадим, разглядывая раскидистую яблоню в чужом саду. Он бы натырил для Алтана полные карманы яблок чисто чтобы посмотреть на его выражение. Интересно, а сам он во время редких поездок к бабушке просовывал руки в заборы, чтобы наесться, скажем, соседской малины, или был слишком воспитанным ребенком? Сейчас этот воспитанный ребенок так никогда бы не поступил. Он бы сначала капризничал, что ягоды из доставки невкусные, а потом заставил бы Вадима найти вкусные обязательно на локальном фермерском рынке у черта на куличках за миллион денег. Когда они возвращаются к домику, на улице уже почти темно. Алтан остается на крыльце, усевшись в плохенький садовый стул, и снова принимается дымить, задумчиво разглядывая низкое небо. Вадим приземляется прямо на ступеньки и протягивает к золотку руку. – Поделись гадостью. – «Гадость» же, – фыркает Алтан. – Тебе не понравится. Ага, и курить он семь лет как бросил, но это же не значит, что у него сигарет в бардачке не водится. Иногда хочется простого человеческого сунуть что-нибудь в рот, особенно если это что-нибудь только что касалось губ Алтана. Непрямые поцелуи, все дела. Что-то там про оральную фиксацию писал еще дядя Фрейд. – Ну золото, не жадничай. Удивительно, но золото и правда не жадничает. Кладет вейп на раскрытую ладонь и откидывается обратно на спинку стула. Сверлит взглядом затылок. – Кнопку сбоку не трогай, просто кури. Дым оказывается не настолько приторным, как Вадим думал. Вкус отдает химозной кислинкой и холодит мятой, съедая сладость, и плотный объемный дым ощущается не так, как тяжелый сигаретный. Гадость все равно, но, как бы сказать, прикольная. – Какого хрена ты просто пожелал мне спокойной ночи и свалил? – неожиданно спрашивает Алтан. Вадим на секундочку путается, вдыхает он или выдыхает, и чуть не давится, как какой-то школьник. – Пардон муа? – Ты понял, о чем я. – Ну-с, – крякает Вадим, потому что внезапность претензии застает его врасплох. – Вы были пьяны, Золотейшество, как жеж я мог воспользоваться. Ответ Алтана не устраивает. – Воспользоваться не мог, а не паясничать можешь? – Теоретически, – Вадим, наконец, оборачивается, чтобы увидеть, как золотко старательно изображает безразличие. – Что ты хочешь услышать? – Ответ на вопрос? Во дела. Доски у Вадима под задницей становятся какими-то неудобными. Сидеть в точке невозврата всегда дискомфортно, если рискуешь все проебать. И то, что есть, и даже то, чего никогда не было. Вадим поднимается на ноги без спешки, и, выпрямившись, возвышается над Алтаном на целый корпус. Золотко не двигается, его руки на подлокотниках остаются расслабленными, а взгляд – прохладным. Он ждет. Невероятный, думает Вадим невпопад. Исполненный той особенной красоты, которая рождается только из внутренней силы. Даже в этих своих очках и простой одежде, даже на дурацком скрипучем стуле, даже смотрящий снизу-вверх он ни на секунду не позволяет себе утратить лицо. Он всегда такой, когда ему страшно. – Считай, это был сейфпоинт, – их разделяет всего один шаг, и Вадим его делает. Сердце в его груди кувыркается. – Хочешь продолжить? Наклоняясь, он слышит, как Алтан задерживает дыхание. Разглядывая его рот, видит, как он облизывает губы. – Будь осторожен, – говорит Алтан тише. – Сейчас вечер, вдруг ты снова захочешь спать? Рыкнув, Вадим целует его. Это не так, как было в первый раз, это злее, ярче и глубже. Алтан хватает его за плечи и подтягивается к нему, толкается языком в рот. Вадим стискивает его талию, моментально забывая про несчастный вейп и куда-то его роняя. Ладони ложатся удобно и правильно, от твердости мышц под пальцами и от тепла тела тормоза срывает. Алтан целует настойчиво и со вкусом. Он жмется ближе, отдает и перехватывает инициативу, выдыхает шумно и сладко. Далекие раскаты грозы теперь не слышны, становится не до этого. Они сталкиваются зубами, Алтан в отместку кусается и лезет руками под одежду, пока Вадим вслепую пытается открыть дверь в дом и затащить их обоих туда. Мешаются очки, но стоит Вадиму потянуть их за дужку, не отрываясь при этом от вылизывания восхитительного рта, Алтан шипит. – Ты хоть знаешь, сколько они стоят? – Мне насрать, – искренне делится Вадим, переключаясь на его шею, пока золотко копошится с очками. Вадим стаскивает с его плеч свою толстовку, золотко задирает на нем майку и с таким чувством оглаживает торс, как будто только об этом и мечтал. Но кто Вадим такой, чтобы его осуждать. Он сам чуть не стонет, тиская крепкий зад, на который столько дрочил. Целоваться с ним упоительно, вжимать в себя – еще лучше. А в тот момент, когда Вадим чувствует бедром его стояк, мозг отключается окончательно. На кровать Алтан валится без футболки, через секунду Вадим стаскивает с него и треники вместе с бельем. Он не очень хорошо запоминает, как раздевается сам, зато в памяти на всю жизнь отпечатывается несдержанный стон Алтана, когда Вадим накрывает его собой и скользит влажной головкой вдоль его члена. С трудом верится, что все это реально происходит, но Вадиму некогда думать, все его внимание занято Алтаном, его шумным дыханием и хваткой на загривке. Вадим целует подставленную шею, ныряет языком в ямку между ключиц, по очереди покусывает соски, заставляя Алтана покрыться мурашками и возбужденно ахнуть. – Золотко, какой же ты охуенный, – восхищается Вадим, облапывая его за бедра, сколько хватает рук. Кое-где под пальцами чувствуются неровности шрамов, и Вадим гладит их, спускаясь губами к животу. Ох, когда Алтан на тренировках вытирался краем футболки, Вадима коротило, как хотелось бахнуться перед ним на колени и ткнуться лицом в блестящий от пота пресс, а теперь вот, кушайте не обляпайтесь. Можно очертить языком каждую мышцу, почувствовать вкус кожи, найти пульс над солнечным сплетением. Главное сердечный приступ не словить от такой красоты, а то это будет позорище. – Ты вроде делом хотел заняться, – бормочет Алтан, опуская вторую руку ему на макушку и легонько подталкивая вниз. Вадим ухмыляется: – Золотейшеству не терпится? Или Золотейшество смущается, но такое небезопасно говорить вслух. Алтан вздыхает то ли от раздражения, то ли от того, что Вадим послушно сползает и трется щекой о член. – Способ тебя заткнуть вообще существует? – О, еще как. И Вадим с удовольствием демонстрирует, наконец прижимаясь губами к его паху. Кровать узкая и короткая, приходится спустить одно колено на пол, но Вадима тут же вознаграждают за неудобства сжавшимися в волосах пальцами и нетерпеливым ерзаньем. Ему этот член снился не раз во влажных жарких снах под утро, но то, как его твердость ощущается во рту по-настоящему, не идет ни в какое сравнение с фантазиями. Вадим обхватывает его губами, втягивает щеки, прижимает языком и больше не медлит – принимается не слишком глубоко, но старательно сосать, оглаживая ладонями увитые золотыми цветами бедра. Ледяной принц на поверку оказывается не такой уж и ледяной. Звук его стона минует верхний мозг Вадима и обжигающе стекает прямо вниз. Какой он правда охуенный, чертяка, Вадима уже очень давно так не тащило, а теперь он не опасается кончить в штаны только потому, что штанов нет. Ладонь в волосах сжимается, но притормозить до Вадима доходит не сразу. Ах эта горячая молодость. Оторваться так же тяжело, как от родника в ебаной пустыне, но Вадим делает над собой усилие и поднимает голову. Сверху протяжно выдыхают. Лестно, очень лестно. – Ты всегда такой отзывчивый, или это я молодец? Ответа не слышно, но так и быть, Вадим готов ему это простить. Он не просто скромный, он еще и великодушный. Вадим расталкивает в стороны ноги Алтана, прикусывает и тут же зализывает нежное местечко на внутренней стороне бедра, и Алтан до того сладко всхлипывает, что Вадим просто вынужден укусить снова. Была б воля, сутки бы его из койки не выпускал. Золотце больше не сможет прикидываться безразличным ко всему живому, потому что у Вадима в ушах теперь всегда будут звучать восхитительные звуки, на которые он способен, когда ему хорошо. Руки сами тянутся к его заднице, мнут ее, оттягивают половинку, скользят пальцами между. – У меня ничего нет, – шепчет Алтан, и Вадим, который готовился получить по ушам за наглость, бросает на него короткий взгляд. – Ни смазки, ни… Вау, блядь, так он бы разрешил? Вадим же теперь не уснет. Вот почему, почему он не сунул с собой хоть пачку презиков. – Я просто дразню тебя, золото. В следующий раз. В ответ на обещание член Алтана дергается, на живот стекает жемчужная капля, и Вадим слизывает ее, наслаждаясь скребущими по затылку коготками. Хочет, проносится восторженная мысль, как же он этого хочет. Желание обладать пробирает Вадима до самой макушки. Как угодно, но сделать своим, без церемоний засадить по самые яйца или ласкать его долго и вдумчиво, без спешки и грубости. Прямо сейчас Вадиму кажется, что он мог бы заниматься этим вечно. Тискать крепкие бедра, вылизывать солоноватую кожу, слушать порывистые вздохи, но скоро Алтан снова тянет его за волосы. – Тебе бы поучиться терпению, – улыбается Вадим, в очередной раз находя губами наливающийся цветом засос на бедре. – Я тебя потренирую, когда хорошо попросишь. Если бы у Алтана не стояло так крепко, он бы, наверное, Вадима задушил. – Покажи-ка мне еще раз, как ты затыкаешься, что-то я не запомнил. Вадим ухмыляется. – Ну, золотко, надо быть внимательнее. Только для тебя повторяю. Вадим не видит, но отчетливо чувствует, как Алтан закатывает глаза, но все-таки великодушно перестает его мучить. Берет в рот сразу глубоко и плотно, прижимает языком и помогает себе свободной рукой. Вторая занята – собственный член больше нет сил игнорировать, Вадиму вообще кажется, что он готов взорваться прямо сейчас. Стискивая себя у основания, он стонет, передавая вибрацию Алтану, и Алтан возвращает стон, толкаясь бедрами вверх. Они как идеальный механизм, где за паролем всегда следует отклик, и у Вадима голова идет кругом от возбуждения, от голоса Алтана, от его твердости, вкуса и запаха. Золотко даже кончает красиво, весь замирает, не дыша, а потом вздрагивает и выплескивается Вадиму в рот горько-соленой спермой. Вадиму только жаль, что он не видел его лица в этот момент. Слабыми руками Алтан тянет его наверх. Хочется дать ему минутку прийти в себя, но Вадим сам соображает не очень ясно. Все, на что он способен, – это уткнуться золотку в плечо и постараться не сойти с ума, когда его сильные пальцы так хорошо и правильно обхватывают под головкой. Оргазм догоняет Вадима быстро и ярко, и потом несколько долгих минут они с Алтаном лежат на узкой кровати, горячие и влажные, с колотящимися сердцами. – А что, так можно было? – хрипит Вадим. – Если бы ты не зассал, – отзывается Алтан тут же. Вот засранец. – Повторим? Для закрепления, так сказать, эффекта. – Посмотрю на твое поведение. Все, отлепись от меня, я в душ. К чести Вадима, золотко звучит далеко от привычной невозмутимости – хрипловато и разморенно. Приходится его отпустить, потому что Вадим не хочет проверять, насколько раздраженным станет Алтан, если потеки спермы на его животе засохнут. Вадим не побрезговал бы их слизать, но шанса ему не дают. Алтан выбирается из ленивого объятия. Так удивительно смотреть на него, не закованного в черное, а совершенно голого, с этими очаровательными пятнами румянца на груди и шее. Коса из-за их возни растрепалась, на бедрах виднеются красноватые следы. Помятость после оргазма ему к лицу. Осознание случившегося секса накатывает постепенно. И ладно бы просто секса, с кем не бывает, но тут, типа… взаимность, что ли? Не только ему все это время Алтана хотелось? Не только он его разглядывал и фантазировал, что хотел бы с ним сделать? Охуеть, очень отчетливо думает Вадим, когда Алтан включает воду. По-хорошему, но все-таки охуеть. ***