Пересдача чувств

      Год — это не срок. Это диагноз. Двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять дней тотального отсутствия. Глеб Викторович Квадратноголовый стал призраком, фантомной болью в ампутированной конечности университета.              Осень, вторая по счету с его исчезновения, дымилась пожарами рыжей листвы и горькой полынью в воздухе. Она принесла с собой не обновление, а привычное истощение. Лена Зиневич, отточившая свой быт до состояния высокочастотного механизма, встретила с тем же ледяным бесстрастием. Её жизнь была идеально выверенным бухгалтерским отчётом, где все активы и пассивы сходились, а по статье «эмоции» значился жирный ноль.              Борис рос как на дрожжах вопреки всему — молчаливому отцу, вечно занятой матери, общей атмосфере вымученного примирения. Он уже не просто лежал в кроватке, а ползал по квартире с серьёзным видом полководца, изучающего карту боевых действий. Его светлые, кочановские глаза с недетской проницательностью фиксировали всё: нервный вздох матери, задержавшейся на пороге; натянутую улыбку тёти Насти; редкие, словно солнечные затмения, визиты высокого мужчины с замкнутым лицом, от которого пахло холодом и чужим домом.              Лена научилась не ждать. Ждать — значит признавать отсутствие, а она строила свою реальность на фактах. Факт: сын здоров. Факт: работа выполнена. Факт: сегодня пятница, а по пятницам она позволяет себе один бокал виски, стоя у окна и глядя на огни города, который так и не рассказал ей своей главной тайны.              Зима пришла резко, за одну ночь заморозив лужи и души. Новый год встречали скупо и безрадостно. У Лены, в квартире, пахло мандаринами и детской присыпкой. Бэд с дорогим шампанским («Для нас, ага. Ты представляешь, какое лето будет у этого карапуза?»), Пушка и Эвил, притащившие гирлянду и домашних пельменей, которые Невос слепил ещё в октябре («Он говорит, что у них там морозильник, как у ЦЕРНа, вечная мерзлота»).              В двенадцать часов, под треск телевизора, Лена получила смс. Короткое, обезличенное, как погода за окном: «С наступающим. К.». Она не ответила. Просто выпила своё шампанское залпом, ощущая, как пузырьки щекочут горло, пытаясь разбудить что-то давно уснувшее.              А Кочанов в это время сидел один в своей холодной квартире с почти пустой бутылкой. Перед ним на столе лежала распечатка — единственная за год более-менее внятная зацепка по Глебу. Снимок с камеры наблюдения на вокзале в городе за тысячу километров. Размытый силуэт в чёрном худи, но с характерной, квадратной линией плеч. И ещё один силуэт рядом — хрупкий, почти девичий, с платиновыми волосами. Санчез.              Он смотрел на фотографию, а потом на экран телевизора, где трещали праздничные огни. Дмитрий поднял стакан в знак приказа самому себе.              — Найдёшь, — сипло прошептал он в тишину. — Найдёшь и спросишь, за что.              Весна того года была стылой и неприятной, но она принесла с собой неожиданные всходы. Прежде всего — в личной жизни Егора Степановича Тайма. Его грубоватый роман с Душенькой, этим тихим повелителем кроликов, набирал обороты. Теперь они не просто «лечили» Кочанова зоотерапией, а ходили в кино. Тайм — громадный, в спортивном костюме, а Душенька щуплый, с вечно добрыми глазами. Зрелище было сюрреалистичное, но почему-то очень трогательное, как будто медведь нашёл общий язык с зайцем.              Лена, наблюдая за ними украдкой, ловила себя на мысли, что её собственное «примирение» с Кочановым обрело новые, странные формы. Он всё так же появлялся по воскресеньям, но теперь иногда задерживался. Не чтобы пообщаться — нет. Он мог молча мыть посуду после воскресного ужина, пока Лена укладывала Борю, или чинить сломавшуюся полку, водрузив на нос очки в тонкой металлической оправе — те самые, что он носил в другую жизнь, когда ещё был Модди.              Они не говорили, но тишина между ними из ледяной стала просто тихой. В ней появилось что-то вроде усталого признания: да, мы здесь. Да, это навсегда. Да, мы оба сломаны. Но посмотри, какой получился ребёнок.              И Боря… Боря был тем клеем, который скреплял их разбитый мир. Его первый день рождения отмечали с неожиданным размахом. Бэд устроила настоящий праздник с клоуном (Пушкой в рыжем парике), фокусником (Эвилом, неумело ронявшим скрепки из рукава) и главным подарком — огромным плюшевым динозавром от «неизвестного отправителя». Лена знала, что заказ делала Катя, но деньги, несомненно, были кочановские.              Сам виновник торжества сидел в высоком стульчике, с невозмутимым видом Кочанова-старшего размазывая по лицу кремовый торт, и смотрел на происходящее своими ясными, всепонимающими глазами.              Лето снова было порой безумных поисков. Бэд, заручившись поддержкой Хайди и его новых, «цивилизованных» якудз, буквально перерыла несколько городов. Всё тщетно. Глеб исчез как вода в песке. Единственное, что удалось выяснить — Барси Голд, цель его мести, тоже нервничал. По неподтверждённым данным, у него начались проблемы с поставками. Кто-то методично и умно рушил его сеть. Призрак работал.              А в университете жизнь била ключом. Невос, оправившись от розового позора, совершил-таки прорыв и стал любимцем Ключа. Тот таскал его на все конференции, представляя как «того самого, который у меня в розовый цвет всё взорвал, гениальный парень!». Ксеноморф лишь вздыхал и втихаря проверял все расчёты Сергея, но всё чаще — и всё бесполезнее — искал в них ошибки.              Пушка и Эвил стали неотъемлемой частью жизни Лены. Они были её глазами и ушами в студенческом мире, её резервным генератором, её личными джедаями. Лиза всё так же могла вломиться к ней в кабинет с дурацким подарком для Бори, но теперь она могла и сказать, заглянув в её глаза:              — Жирафа, вы как?       И Лена, к собственному удивлению, могла ответить:              — Как выжатый лимон, Пушкарёва. Уйди, дай помереть в одиночестве.              И это был прогресс.              Год без Глеба прошёл. Жизнь не остановилась. Она зализала раны, покрыла их плотным слоем будней, работы, смеха Бори и тихого гудения университетских коридоров. Она стала другой — более жёсткой, более уставшей, более осознанной.              И когда золотой сентябрь снова коснулся города, Лена Зиневич стояла у окна своего кабинета и смотрела, как первокурсники жмутся к своим новым кураторам. Она чувствовала не боль, а смутную, колючую тяжесть.              Она повернулась к столу, где лежала папка с делами новой, набранной ею группы. На самом верху — заявление о назначении старостой. Под ним — фамилия: Пушкарёва Елизавета.              Лена взяла ручку, собираясь поставить резолюцию, но её взгляд упал на другой документ — служебную записку от кафедры биоинженерии. О выделении дополнительного финансирования на новое оборудование. Внизу — ровная, чёткая подпись: «Д.В. Кочанов».              Она обвела взглядом свой кабинет. На полке тихо пищал радионяни, транслируя ровное дыхание спящего Бори. За дверью слышались сдержанные шаги и смех — Пушка и Эвил о чём-то спорили. В окно бился осенний ветер, швыряя в стекло жёлтые листья.              Несправедливая жизнь продолжалась. Она не прощала и не ждала, просто шла вперёд, увлекая их всех в своём потоке, заставляя держаться на плаву — ради тех, кто остался, и ради того, кто, быть может, ещё вернётся.              А где-то далеко, в сердце бури, которую он сам и создал, Глеб Квадратноголовый сводил последние счеты.              

***

             Лена проверяла домашние задания, рассеянно рисуя галочки на полях. В комнате пахло чаем и тишиной. Боря уже спал и единственным звуком был мерный голос диктора с экрана телевизора, включённого для фона. Очередной сюжет о пробках, потом о погоде… и вдруг — резкая смена интонации.              »…крупный успех правоохранительных органов. В рамках специальной операции задержан один из самых влиятельных наркодилеров страны, известный под кличкой Барси Голд…»              Лена замерла с занесённой над бумагой рукой. Сердце на мгновение провалилось в абсолютную пустоту, а затем ударило с такой силой, что в висках заплясали черные точки. Она не дышала, уставившись в экран, где показывали кадры с задержания: мужчину в маске и наручниках грубо вталкивали в автозак.              »…По предварительной информации, ключевую роль в поимке преступника сыграла оперативная информация, переданная анонимным источником. Сообщается, что именно этот источник, действуя под прикрытием, смог внедриться в структуру преступной группы и предоставить исчерпывающие доказательства… Правая рука Барса, некий Санчез, а также его ближайший помощник Гельмо, находятся в бегах и объявлены в федеральный розыск…»              И тут на экране появилось оно. Фотография. Чёрно-белая, немного размытая, с камеры наблюдения или оперативной съёмки. На ней — молодой человек в тёмной куртке с капюшоном, натянутым на голову. Лица почти не было видно, лишь жёсткий, срезанный уголком рта профиль и характерный, квадратный контур головы. Он стоял спиной к камере, наблюдая, как увозят Барса.              Его поза была не позой триумфатора — это поза хищника, холодного и опустошённого, достигшего цели и не нашедшего в этом утешения.              Лена не слышала, что говорил диктор дальше. Звон в ушах заглушал всё. Она медленно, как во сне, подняла руку и коснулась кончиками пальцев холодного экрана, точно пытаясь ощутить текстуру его куртки, удостовериться, что это не мираж.              — Глеб, — выдохнула она, и это имя, год не слетевшее с её губ, прозвучало как ругательство и как молитва одновременно.              Одновременно с ней, в своей полупустой, пропахшей одиночеством и пивом квартире, эту же новость увидел Дмитрий Владимирович Кочанов.              Он сидел за столом, заваленным статьями и черновиками. В руке — бутылка светлого нефильтрованного, уже почти пустая. Телевизор бубнил что-то себе под нос, и Кочанов уже давно перестал его воспринимать.              И вдруг — имя «Барси Голд». Оно врезалось в алкогольный туман, как нож. Дмитрий резко поднял голову, поставив бутылку с таким треском, что пиво запенилось и выплеснулось на рукопись.              Он уставился на экран. Видел кадры задержания, слышал голос диктора, но не воспринимал смысла. Его весь мир сузился до одной единственной чёрно-белой фотографии. До этой спины. До этого знакомого до боли, ненавистного и самого дорогого силуэта.              »…ключевую роль сыграл анонимный источник…»              Кочанов медленно поднялся со стула. Его лицо, обрюзгшее от выпивки и бессонницы, исказилось не гневом, не радостью, а какой-то животной, первобытной яростью.              Он видел не героя, а своего своего ученика. Того, кого он выгнал, кого не признал, чью боль проигнорировал. Видел живое доказательство своего провала и этот ученик, его мальчик, его Пугод, пошёл и сделал то, что не смогли бы сделать все правоохранительные органы страны. В одиночку.              И самое поганое было в том, что Кочанов понял всё. Понял проект «Сепия». Понял эту изощрённую месть. Глеб не просто сдал Барса — он его уничтожил. Методично, с холодной яростью биоинженера, разбирающего на части живой организм. Он отнял у него всё: дело, репутацию, свободу и подписался под этим.              Кочанов схватил пустую бутылку и с тихим, сдавленным рёвом швырнул её в экран. Пластик треснул, изображение вздыбилось и погасло. Он стоял, тяжело дыша, в полумраке, освещённый только настольной лампой, с кулаками, сжатыми до хруста в костяшках.              — Сука, — просипел он в тишину. — Маленький, долбанутый, гениальный ублюдок. Как ты посмел? Как ты посмел вернуться, даже не вернувшись?              Кочанов рухнул обратно в кресло, закрыв лицо руками, и впервые за долгие месяцы не из-за жены, не из-за своей боли, а из-за этого мальчишки из него вырвалось что-то вроде рыдания. Сухого, без слёз, от которого болело всё нутро.              А в это время где-то за тысячи километров, в дешёвом мотеле на обочине, человек с квадратной линией плеч смотрел на тот же самый репортаж по маленькому телевизору. Он был бледен, в глазах — глубокая усталость.              Он дождался, когда покажут его фото, потом щёлкнул кнопкой, и экран погас.              В тишине комнаты он достал из кармана потёртый блокнот, нашёл нужную страницу. На ней была всего одна фамилия: «Барси Голд». Он провёл через неё черту.              Откинулся на стуле, глядя в потолок. Месть свершилась. Яд был впрыснут, система разрушена. А что почувствовал? Ничего. Только огромную, вселенскую пустоту и вкус пыли на губах.              Он достал из другого кармана смартфон-«раскладушку», дешёвый старый телефон. Полистал контакты. Одно единственное имя. Он вызвал его на экран и долго смотрел на светящиеся буквы. Пальцы сами потянулись набрать сообщение — «Жив».              Но он стёр его. Закрыл телефон. Отложил далеко от себя.              Работа ещё не была закончена. Оставались Санчез и Гельмо — те, кто знал слишком много. Те, кто, возможно, знал, что случилось с Жирафом.              Проект «Сепия» перешёл в новую фазу. Из мести — в охоту.       

      

***

             Глеб Викторович Квадратноголовый не разбогател. Он материализовал свою боль в цифрах на анонимных счетах. Его состояние было не капиталом, а побочным продуктом оружия, которое он отточил для мести.              Всё началось с проекта «Сепия». Чтобы уничтожить Барса, нужно было стать ему нужным. Глеб, с его мозгом, заточенным под биохимию и системный анализ, предложил дилеру то, чего не мог предложить никто: не просто наркотик, а идеальный продукт. Чистый, предсказуемый, с минимальным вредом для «потребителя» и максимальной прибылью для дилера. Он не создавал отраву — оптимизировал бизнес-процессы. Разработал формулу синтеза, которая сокращала затраты на тридцать процентов. Спроектировал логистические цепочки, непроницаемые для полиции. Создал алгоритм для проверки своих же курьеров на честность.              Барси Голд, человек с инстинктами крысы и нюхом на выгоду, увидел в этом замкнутом, молчаливом юноше с горящими глазами гения-самоучку. Он платил ему щедро. Глеб брал деньги, не моргнув глазом, и тут же конвертировал их в оборудование для собственной тайной лаборатории.       Его настоящим капиталом были не деньги, а данные: номера счетов, имена коррумпированных чиновников, схемы отмывания, места закладок, явки. Весь цифровой скелет империи Барса постепенно перетекал на его заблокированные серверы. Он был теневым бухгалтером, архивариусом собственного апокалипсиса.              Когда империя рухнула, главным активом, оставшимся от её обломков, был он сам. Именно это и стало его новым товаром. Он продавал не наркотики, а безопасность.              Через анонимные каналы, в даркнете, пошёл слух о новом игроке — «Советник». Он не брал заказы на убийства или поставки. Его ниша была изящна и беспощадна: он помогал легальным бизнесменам бороться с нелегальным давлением. Найти утечку информации, вычислить коррумпированного менеджера, обрушить схему рейдерского захвата, используя их же методы. Он был вирусом, который научился лечить заражённые системы, потому что сам был порождением самой заразной из них.              Его клиентами стали напуганные олигархи, крупные IT-компании — те, кто был готов платить безумные деньги за анонимность и стопроцентный результат. Он никогда не встречался с ними лицом к лицу. Его интерфейсом был шифрованный чат, валютой — биткоин. Он говорил с ними на языке данных. Ставил цену, выполнял работу и исчезал.              Деньги текли рекой. Он снимал анонимные квартиры в городах, где никогда не бывал, покупал паспорта, которые никогда не открывал. Его богатство было призрачным, цифровым, идеальным отражением его самого.              На что он тратил эти миллионы? Ни на что. Он жил как аскет: дешёвая еда, функциональная одежда, книги и самое современное лабораторное оборудование, которое он заказывал на подставные фирмы. Единственная роскошь — это возможность ни в чём себе не отказывать в достижении цели. Нужно срочно быть в другой точке мира? Частный самолёт. Нужно получить доступ к закрытой базе данных? Платная утечка. Нужно устранить помеху? Не стволом, нет. Инсайдами, шантажом, идеально просчитанной цепью событий, которая рушила карьеру или репутацию.              Он стал призраком с кредитной картой неограниченного лимита. Власть? Какая власть? У него была не власть, а тотальная, всепоглощающая свобода от правил. Он мог купить всё, что угодно, кроме одного — возможности вернуться в ту лабораторию, к тому человеку, к той жизни, где его голова была квадратной не от горя, а от упрямства.              Однажды, уже после истории с Барсом, к нему по защищённому каналу поступил запрос от одного очень крупного европейского фармакологического концерна. Проблема: утечка данных об экспериментальной формуле дорогого лекарства. Конкуренты уже готовят аналог. Нужно найти источник и ликвидировать утечку. Цена — астрономическая.              Глеб взялся за работу и сделал её за три дня. Источником оказался сам владелец концерна, тайно продававший данные через подставных лиц, чтобы искусственно обрушить акции компании перед её продажей.              Глеб не просто предоставил доказательства. Он обрушил его. Анонимно слил информацию СМИ, синхронизировав с падением акций. Миллиардер потерял всё в один день.              Вечером того дня Глеб сидел в кресле своего номера в пятизвёздочном отеле, который он занял на фиктивное имя, и смотрел на новости о крахе магната. Он пил дорогой виски из хрустального бокала. На вкус — как дешёвая водка из универского бункера.              Он достиг успеха. Мог купить всё, кроме забвения. Каждый его триумф был напоминанием о том, кем он стал и каждый перевод на счёт — кирпичом в стене, отделявшей его от того, кем он был когда-то: грязного, вонючего, несчастного панка, безответно влюблённого в свою замдекана и своего преподавателя.              Его богатство было самой дорогой и самой бессмысленной клеткой в мире.              

***

             Глеб наблюдал за ними. Сначала издалека, через зашифрованные каналы, данные, сливы из университетской сети. Потом — ближе. Он арендовал квартиру в пяти минутах ходьбы от старого дома. Он видел, как Лена, пряча лицо в воротник пальто, спешит на работу; как Кочанов, сгорбленный, заходит в магазин; как Пушка и Эвил, сцепившись, как два щенка, что-то яростно спорят у памятника; как Бэд выгуливает Борю, уже уверенно топающего по осенним лужам.              Он видел свою стаю. Живую, раненую, но не сломленную. Без него. И это зрелище было больнее, чем любая пуля Барса.              Просто вернуться? Сказать «простите»? Его бы не поняли и осудили. Его бы сдали полиции за все те мелкие и крупные преступления, что он совершил за этот год. Нет, ему нужен был входной билет. Не прощение, а амнистия.       И его гениальный, извращённый ум начал выстраивать план. Не проект «Сепия», а что-то более элегантное. Операция «Возвращение Блудного Панка».              Он начал с малого. Анонимное пожертвование в фонд университета с пометкой «на развитие перспективных исследований в области биоинженерии и психологии». Альцест, ректор, человек прагматичный, деньги взял, подняв бровь, но вопросы задавать не стал.              Потом — информация. Через третьи руки, через шифрованные письма, в отдел экономической безопасности. Имена коррумпированных чиновников, которые годами душили финансирование университета. Схемы, доказательства. Через месяц несколько важных голов полетели с плеч. В вузе начался сезон невиданной финансовой стабильности.              Он дарил им подарки. Как джинн из лампы, исполняющий желания, о которых они даже не смели мечтать. Для Ключа и Ксеноморфа — чертежи и лицензия на уникальный хроматограф, о котором они годами спорили в курилке. Для Тайма — новое, суперсовременное оборудование для спортзала. Для кафедры психологии, куратором которой была Лена — грант на уникальное исследование по преодолению посттравматических расстройств. С намёком.              Глеб не просто бросал деньги. Он дразнил их, заставляя гадать: кто этот таинственный благодетель?              А потом настал час для главного жеста. Того, что стянет все нити в один узел.              Он выбрал днём годовщину своего исчезновения. Или, точнее, дня, когда все это заметили. Он не стал скрываться — пошёл ва-банк.              Утром того дня Лена Зиневич, включив рабочий компьютер, обнаружила в своей почте письмо без обратного адреса. Тема: «Отчёт о проделанной работе». Внутри видеофайл.              Сердце упало. Она оглянулась — в кабинете никого не было, Боря в соседней комнате мирно спал. Она дрожащей рукой надела наушники и запустила видео.              На экране был он. Сидел спиной к камере, в тёмной комнате, освещённой только монитором. Его профиль, квадратный затылок были узнаваемы с первого взгляда.              — Зиневич, — раздался его голос. Хриплый, усталый, но тот самый. Колкий, без церемоний. — Если смотришь это, значит, я или мёртв, или… ну, в общем, ты смотришь это.              Он не поворачивался.              — Год назад я ушёл, потому что дал слово одному человеку. У него убили брата и я обещал это исправить. Я исправил.              Он кратко, сухо, без эмоций, как доклад на семинаре, изложил суть проекта «Сепия», про Барса, про месть и про то, как он внедрился, как разрушил его империю изнутри.              — Я не герой, — резко оборвал он себя, — я использовал методы, за которые меня сейчас можно посадить, но это было необходимо для него, Жирафа. И для тебя.              Глеб молчал и в тишине был слышен лишь лёгкий скрежет его зубов.              — Я знаю, что всё испортил. Знаю, что бросил всех и что заслуживаю любое ваше отношение. Я не прошу прощения. Прощение — это для тех, кто сожалеет, но я не сожалею. Я сделал то, что должен был.              И тут он, наконец, повернулся к камере. Лицо его было измождённым, постаревшим на десять лет, но глаза горели тем самым старым, яростным огнём.              — Но я хочу вернуться, чтобы закончить то, что начал. Мои исследования, свою жизнь. Я… — он запнулся, впервые за всё видео сбившись с холодного, отточенного тона. — Я соскучился по своим уродам.              Он посмотрел прямо в камеру, прямо на Лену.              — Решай, Жирафа. Если решишь, что университету я не нужен… я исчезну навсегда. Но если если дашь шанс — я приду сегодня, в старую лабораторию Ключа.              Видео на этом закончилось.              Лена сидела, не двигаясь, сжав в кулаках край стола. По щекам у неё текли слёзы, которых она не чувствовала. Гнев, облегчение, ярость, боль — всё смешалось в один клубок.              Она не думала, действовала на автомате. Достала телефон и набрала номер.              — Насть, — голос её звучал чужим, — включай телек, новости смотри… Нет, не то. Просто… будь готова.              Потом другой номер. Короткое сообщение Кочанову: «Срочно. Ваш кабинет. Через пятнадцать минут».              Она встала, подошла к зеркалу, вытерла слёзы тыльной стороной ладони.              — Нет, — прошептала она своему отражению. — Ты не уйдёшь так легко, Квадратноголовый. Не на этот раз.              Лаборатория Ключа, и без того не отличавшаяся простором, была забита под завязку. Воздух гудел от напряжения, смешанного с запахом старой пластмассы, химикатов и дорогих духов Бэд.              Они стояли, как на параде, выстроившись в немой, не сговариваясь, иерархии.              У переднего края — Лена, Кочанов и Бэд. Три столпа, три полюса его прошлой жизни. Лена — ледяная статуя, лишь поджатые губы выдавали бурю внутри. Кочанов — с каменным лицом, но взгляд острый, как бритва, впился в Глеба, сканируя, оценивая, пытаясь понять масштаб изменений. Бэд — сцепила руки на груди, её взгляд говорил яснее слов: «Ну, говори, ублюдок. Я вся во внимании».              Чуть сзади, создавая живой, нервный заслон — «выпускники»: Нео и Ники, прижавшиеся друг к другу. Он — смотрел на Глеба с немым укором и облегчением, она — смахивала предательскую слезу, стараясь делать это незаметно. Алф и Джаст: Алф не мог стоять на месте, переминался с ноги на ногу, а Джаст, уже преподаватель, но в эту минуту снова просто Джаст, положил ему руку на плечо, заставив замереть. Секби смотрел с научным интересом, как на редкий эксперимент, Клэш — с привычной для бывшего якудзы сдержанной угрозой, но в глазах читалось уважение.              У двери, создавая ощущение, что никто не уйдёт, стоял Хайди. Новый лидер, человек-глыба. Его руки были скрещены, лицо непроницаемо. Он был здесь и как друг, и как сила, гарантирующая, что разборки останутся в стенах лаборатории.              И конечно, Троица: Пушка, Эвил и Невос втиснулись в угол, как три мстительных призрака. Пушка пылала, Эвил был мрачнее тучи, Невос что-то нервно перебирал в кармане.              В центре этого людского шторма стоял Ключ, будто собирался проводить экскурсию по главному экспонату — Глебу.              И вот дверь открылась.              Тишина, наступившая после его появления, была оглушительной. Он вошёл не как кающийся грешник, а как хозяин, вернувшийся в свой дом после долгой командировки. Его взгляд, тяжёлый, уставший, медленным лучом прожектора прошёлся по каждому.              Он видел всё: слёзы Ники, нервный тик Алфа, сцепленные руки Нео, холодную ярость Бэд, научный интерес Секби, оценивающий взгляд Хайди и молчаливую поддержку Джаста. Видел Кочанова, который, казалось, вот-вот взорвётся от сдержанных эмоций. И видел Лену.              Он швырнул сумку на стол. Звук грохнул, как выстрел.              — Ну что, — его голос, низкий и хриплый, разрезал тишину, — обсудим моё дисциплинарное взыскание? Или сразу перейдём к тому, как я вас всех сейчас обогащу своими гениальными исследованиями?