Пересдача чувств

      Тишина. Давящая.              В этой неуютной тишине первой взорвалась, конечно, Бэд.              — Обогатить? — Её голос звенящим кинжалом вонзился в него. — Ты, долбоёб квадратноголовый, год нас всех в дерьме вымазывал! Мы тебя искали, по моргам звонили, по больницам! Я уже думала, тебя в канаве с пулей в башке искать.              Глеб не моргнул глазом.              — Искали бы дольше. Я не лёгкое дело затеял.              — А мы лёгкие? — Вступила Лена. Её голос был тихим, но каждый слог отдавался в костях, как удар хлыста. — Мы для тебя что? Фон? Декорации к твоему великому мщению?              — Вы были причиной, по которой я должен был вернуться живым, — отрезал он, глядя прямо на неё. — Всё. Других причин не было.              Кочанов сделал шаг вперёд. Казалось, воздух затрещал от напряжения.              —Ты… — он начал тихо, и это было страшнее любого крика. — Ты воспользовался всем, чему я тебя учил. Всеми знаниями, всеми моими наработками для того, чтобы стать… киллером.              — Я стал хирургом, — холодно парировал Глеб. — Вырезал раковую опухоль. Ваши знания помогли, спасибо. Претензий к качеству образования не имею.              По группе прокатился шёпот. Кто-то ахнул. Это была уже не наглость.              И тут сзади, из угла, раздался голос Пушки. Дрожащий от ярости.              — А нам? — Она выступила вперёд, оттесняя Эвила. — Мы для тебя что, мелкие? Недостойные твоего великого плана? Ты мог хоть слово бросить! Одно слово!              Глеб наконец оторвал взгляд от Лены и Кочанова и посмотрел на Троицу. В его глазах впервые дрогнула ледяная броня.              — Вы… — он запнулся. — Вы были бы первыми, кого он достал, чтобы добраться до меня. Молчание было вашей защитой.              — Защитой? — Взвизгнула Пушка. — Да мы бы…              — Мы бы пошли с тобой, — тихо, но чётко закончил за неё Эвил. Его мрачный бас прозвучал как приговор. — И ты это знал, поэтому и не позвал.              Глеб ничего не ответил, просто молча кивнул.              И тогда в разговор вступил Хайди. Он не сдвинулся с места, но его голос, низкий и властный, заставил всех замолчать.              — Всё, слёзная часть окончена. Вопрос один, Квадратноголовый: что дальше? Ты уже, ясное дело, в розыске. Барс посажен, но руки-ноги на воле. Ты тут всех под удар поставил, явившись как царь.              Глеб повернулся к нему.              — Документы чисты. От Барса и его людей меня отлично прикрыли те, кому я помог. Что дальше? — Он обвёл взглядом всех собравшихся, и в его глазах наконец-то вспыхнул тот самый старый огонь азарта. — Дальше — работа. У меня есть патенты, идеи, деньги и… — он ткнул пальцем в грудь Кочанову, потом — в Лену. — …два главных критика в мире. Так что, если не против, я готов приступить к лекциям. С понедельника.              Повисло ошеломлённое молчание. Его наглость не имела границ.              Первым рассмеялся Ключ. Это был раскатистый, сумасшедший хохот.              — Вот чёрт, ну ты и урод, Пугод! Обязательно обожгу тебя кипятком. Добро пожаловать домой!              И этот смех, как клапан, стравил напряжение. Кто-то выдохнул, а кто-то неуверенно улыбнулся.              Глеб стоял, окружённый ими всеми — яростными, обиженными, счастливыми, шокированными.              Он не просил прощения, а бросил им вызов. И они его приняли, потому что другого Глеба они бы не признали.              

***

             Идея витала в воздухе, невысказанная, опасная и невероятно притягательная. Они были тремя полюсами одного магнита — отталкивающимися и притягивающимися с одинаковой силой.              Первой это осознала Лена. Она наблюдала, как Глеб, сгорбившись над чертежами на её кухне, что-то яростно доказывает Кочанову. Дмитрий Владимирович стоял, уперев руки в боки, его поза кричала о раздражении, но глаза, эти вечно пустые глаза, горели. Он был жив. Глеб тыкал пальцем в бумагу, голос — хриплый и колкий, заполнял пространство тихой квартиры, и это было… правильно. Как будто недостающий винтик наконец встал на место в механизме её жизни.              Они были тремя одинокими планетами на орбите общего солнца — маленького, серьёзного Бори, который смотрел на них своими ясными кочановскими глазами, словно видя всё насквозь.              Это не случилось в один момент. Это был медленный, мучительный и неизбежный процесс, как химическая реакция, требующая определённых температуры и давления.              Давлением стала очередная ночь у Лены. Боря температурил, капризничал, и она, измотанная, сидела с ним в обнимку на диване, чувствуя, как трещит по швам её знаменитый самоконтроль. В дверь позвонили. Это был Глеб — с папкой свежих данных по её исследованию, с видом человека, который работает в два часа ночи просто потому, что может.              Увидев её лицо, он не спросил ни слова. Бросил папку на стол, прошёл на кухню и начал греть молоко. Через десять минут позвонил Кочанов — Глеб, оказывается, отправил ему сухое сообщение: «Жирафа на грани. Ты нужен».              Кочанов примчался, что было совершенно на него непохоже. Он стоял на пороге, взлохмаченный, без галстука, с глазами дикого зверя, вырванного из берлоги.              И вот они втроём: Лена с плачущим ребёнком на руках, Глеб у плиты с молоком, Кочанов, замерший в дверном проёме. Абсурдная, сюрреалистичная картина.              И именно в этот момент всё и щёлкнуло.              Кочанов первым нарушил ступор. Он подошёл не к Лене, а к Глебу. Медленно, как бы нехотя, вынул у него из рук кастрюлю и сам принялся помешивать молоко. Их плечи почти соприкоснулись. Глеб замер, напрягшись, но не отодвинулся.              — Слишком сильный огонь, — сипло пробормотал Кочанов. — Молоко убежит.              — Сам знаю, — огрызнулся Глеб, но не отошёл.              Лена смотрела на них — этих двух гениев, двух её раненых невыносимых мужчин, стоящих плечом к плечу у её плиты, и что-то в ней надломилось. Слёзы, которые она сдерживала всю ночь, хлынули ручьём. Тихие, беззвучные.              Это заставило их обернуться. Они смотрели на неё, на трясущиеся плечи, и в их глазах читалась одна и та же боль, одно и то же желание помочь и страх сделать что-нибудь не так.              Первым шагнул Глеб. Подошёл, сел рядом на диван, не смотря на неё, и просто… положил свою руку поверх её руки, сжимавшей ребёнка.              А потом подошёл Кочанов. Он принёс то самое молоко, поставил его на стол, и рука, большая, теплая, легла им на головы — сначала Лене, потом Глебу. Жест был неуклюжим, почти отцовским, и от этого ещё более пронзительным.              Так они и сидели втроём в тишине, нарушаемой лишь всхлипываниями Лены и сопением засыпающего на её груди Бори. Три одиноких сердца, бьющихся вразнобой, начали искать общий ритм.              После той ночи всё изменилось. Они не говорили об этом, просто… были рядом.              Глеб мог заночевать на её диване после очередной рабочей сессии, и Кочанов, приходя утром, не удивлялся, а просто ставил на стол три чашки кофе. Кочанов мог позвонить Глебу посреди ночи, когда его душили кошмары, и тот, бурча и ругаясь, приезжал, чтобы молча сидеть с ним в темноте, пока тот не засыпал. Лена перестала прятать свою усталость. Она позволяла себе быть слабой, зная, что её двое. Двое ядовитых, колючих, но её.              Их связь не была романтичной в привычном смысле. Это было нечто глубже. Признание, что они — три части одного целого. Что боль одного отзывается в другом и что раны, которые они нанесли друг другу, могут зажить только вместе.              Однажды вечером, когда Боря уже спал, а они втроём разбирали данные на её кухне, Лена вдруг сказала, глядя в окно:              — Это же ненормально. Что у нас тут творится.              Глеб, не отрываясь от графика, буркнул:              — Нормально — это скучно. Нас и так трое ненормальных.              Кочанов посмотрел на них обоих, и в уголках его глаз наметились те самые редкие морщинки — подобие улыбки.              — Статистическая погрешность, — произнёс он своим лекторским тоном. — Не имеющая значения на общем фоне.              Три одиноких острова, годами страдавших от одиночества, вдруг обнаружили, что они — части одного архипелага. Соединённые подводными течениями общей боли, потери и той странной, колкой нежности, которую никто из них не мог выразить словами.              Их любовь была не треугольником, а сложной химической формулой, где каждый элемент был катализатором для двух других.              И самой настоящей из всего, что у них когда-либо было.              

***

             Новая идея висела в воздухе тяжёлым запахом, невысказанная и от этого ещё более властная. Она родилась не в один момент, а вызревала неделями, прорастая сквозь совместные вечера за работой, сквозь молчаливые взгляды, которыми они обменивались над головой спящего Бори, сквозь случайные, красноречивые прикосновения к руке или плечу.              Поводом стало первое в их странном трио настоящее «свидание», если это можно было так назвать. Боря остался у Бэд с ночёвкой — та увезла его с торжествующим видом, бросив на прощание: «Развлекайтесь, уроды, только квартиру не спалите».              Они остались втроём в лениной квартире. Неловкость висела между ними почти осязаемо. Они пытались вести себя как обычно — обсуждать работу, спорить о методах, но слова застревали в горле, а взгляды цеплялись друг за друга и отскакивали, обожжённые.              Инициативу, как это часто бывало, взяла на себя Лена. Она была практиком до мозга костей. Поставила на стол бутылку дорогого красного — подарок от анонимного благодетеля, коим, все всё понимали, был Глеб. Разлила по бокалам молча.              — Хватит, — сказала она тихо, но так, что их обоих передернуло. — Мы все здесь взрослые, израненные и невероятно уставшие люди. Мы все хотим одного и того же. Так давайте перестанем делать вид, что это не так.              Она посмотрела на Кочанова — прямо, без упрёка, но с требованием. Потом на Глеба — с вызовом, который он не мог не принять.              Глеб первый поднял бокал. Его глаза горели в полумраке комнаты.              — За отсутствие притворства, — прохрипел он.              Кочанов медленно последовал его примеру. Его палец коснулся пальца Лены на ножке бокала. Потом — пальца Глеба. Электрическая цепь замкнулась.              — За… статистическую погрешность, — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала не ирония, а смирение.              Вино было густым, тёплым. Оно развязало языки и растворило последние барьеры. Они говорили обо всём: о боли, о страхах, о том, что чувствовал каждый, все эти долгие месяцы. Это было разбором полётов трёх пилотов, выживших в авиакатастрофе.              И потом был момент, когда Лена встала, подошла к дивану, где сидели они оба, и опустилась между ними. Не как соблазнительница, а как усталый командир, занимающий своё законное место между двумя своими лучшими солдатами.              Она взяла их руки — одну грубоватую, со шрамами и следами химических ожогов, другую — длинную, нервную, пахнущую бумагой и дорогим мылом. Положила их себе на колени.              — Вот, — сказала она. — Теперь вы оба здесь. И я здесь. Больше никаких побегов.              Первым пошевелился Глеб. Он наклонился и прижался лбом к её виску. Дышал неровно, сдавленно.              — Только попробуй снова нас бросить, Жирафа, — прошептал он. — Я тебя в клетку запру.              — Это ты мне ещё что-то про бросить говоришь? — Голос наполнен сарказмом и тихим прощением. Никто ни от кого никуда уже не денется.              Кочанов не говорил ничего. Он просто обнял их обоих: Лену за плечи, Глеба за спину, втянув в своё пространство, в свой запах старой книги, дорогого коньяка и вечной печали. Его объятие было неловким, но невероятно крепким, как будто боялся, что его два самых важных человека рассыпятся в прах, если хоть на секунду ослабит хватку.              Их первая совместная ночь не была страстным и неистовым действом. Она была медленным, почти нелепым, бесконечно трепетным узнаванием.              Они помогали друг другу снимать одежду — путаясь в пуговицах, смущаясь шрамов и следов времени на телах. Никто не торопился. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно.              Лена вела их, как дирижёр, угадывая желания и страхи каждого. Её ладони успокаивали нервную дрожь Глеба, её губы размягчали каменное напряжение на лице Кочанова. Она была мостом и якорем.              А они, эти два гения, всегда находившиеся в состоянии войны — друг с другом, с миром, с самими собой, — наконец-то сложили оружие. Они касались друг друга с опаской, а потом с растущим изумлением, обнаруживая, что кожа другого не обжигает, а дыхание не отравляет.              Это был не секс в привычном понимании. Это было собирание по крупицам, по осколкам. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было возвращённой частью самих себя, которую они когда-то потеряли.              Глеб, всегда такой колючий и ядовитый, был шокирующе нежен. Его руки, способные собирать хитроумные механизмы и наносить удары, теперь с бесконечным трепетом исследовали линию плеча Лены, изгиб спины Кочанова.              Кочанов, годами прятавшийся в кокон собственного горя, вышел из него. Его холодный, аналитический ум отключился, уступив место простым, животным ощущениям. Теплу их тел, звукам дыхания. Ощущению полного, тотального принятия, которого он был лишён всю свою жизнь.              Они не говорили о любви. Это слово было бы слишком мелким, слишком заезженным для того, что происходило между ними.       Под утро они уснули, сплетясь в один большой, нелепый и прекрасный клубок на простынях Лениной постели. Глеб прижался спиной к Кочанову, а голова его уткнулась в шею Лене. Его дыхание стало ровным и глубоким — впервые за многие годы без кошмаров.              Кочанов лежал на спине, одна рука всё ещё обнимала Лену, другая — лежала на груди Глеба, как бы прислушиваясь к биению его сердца. На лице застыло выражение недоумения и тихого, почти невероятного покоя.              Лена не спала. Она смотрела на спящих мужчин — своего мужчину, своего мальчика — и чувствовала, как какая-то вечная тревога в её душе наконец-то смолкла. Это было трудно, больно, страшно и абсолютно правильно.              Они были тремя сломанными частями одного целого. И только вместе, в этом странном неудобном сплетении, они наконец обрели целостность.              

***

             Подвал «Дровосеков» был тем самым местом, где время текло по своим, особым законам. Стены, испещрённые граффити нескольких поколений студентов, молчаливыми свидетелями взирали на собравшееся тут сборище.              Центром бури, конечно, был Глеб Викторович Квадратноголовый. Он сидел на столе, отбитом от старого ящика, закинув ногу на ногу, с бутылкой самого тёмного стаута в руке. Он не улыбался, а сиял изнутри каким-то хищным, ядовитым счастьем. Как демон, вернувшийся в свой ад и нашедший его вполне уютным.              Вокруг него кипела жизнь. Настоящая, громкая, пахнущая потом.              Ключ, уже изрядно набравшийся, с красным от натуги лицом пытался в одиночку поднять Невоса на руки, крича что-то про «мой гениальный розовый наследник». Ксеноморф, сохраняя невозмутимость, подстраховывал их, одновременно ведя диспут с Алфом о квантовой запутанности, который тот по пьяни активно жестикулировал, чуть не опрокинув стол с закуской.              У стойки импровизированного бара, сколоченной из досок, хозяйничали Бэд и Тайм. Бэд, с сигаретой в зубах и в фартуке поверх дизайнерского платья, смешивала какие-то адские коктейли, тут же получавшие названия вроде «Нервный срыв лаборанта» или «Слеза замдекана». Тайм, громадный и сияющий, разливал всем пиво, хлопая по спинам с такой силой, что люди сплющивались.              Пушка и Эвил устроили танцпол посреди подвала. Пушка, сняв каблуки, отплясывала какой-то неистовый панк-рок танец, а Эвил, мрачнея с каждой секундой, всё же нехотя подтанцовывал, пойманный в её энергетическое поле. Катя, дочь Кочанова, смотрела на них, закатив глаза, но на губах у неё играла улыбка.              Нео и Ники, Алф и Джаст, Секби и Клеш — все пары нашли свои уголки. Кто-то целовался в полумраке, кто-то спорил до хрипоты, кто-то просто молча сидел, прижавшись друг к другу плечом, наблюдая за этим безумием.              Хайди, как и полагается новому боссу, восседал в стороне на каком-то ящике, словно на троне. Рядом с ним, с бокалом виски, пристроился Арлабус. Их разговор был не слышен, но напряжение между ними, вечное и неразрешимое, казалось, немного ослабло, растворившись в общем веселье.              И, конечно, они. Трое.              Лена, Кочанов и Глеб. Они сидели чуть в стороне, на старом диване, образуя свой собственный, неразрывный атом. Лена откинула голову на спинку, закрыв глаза, с бокалом вина в руке. На её лице была усталая, но самая настоящая улыбка. Кочанов сидел прямо, плечо касалось её плеча, а нога — ноги Глеба. В его руке был стакан с виски, и он не делал ни глотка, просто смотрел на всё это, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждый момент, каждый смех.              Глеб что-то говорил им язвительно и быстро, тыча пальцем в сторону Ключа. Лена фыркнула, не открывая глаз. Кочанов повернул голову к нему, и в его глазах, вместо привычной пустоты или боли, было что-то вроде… снисходительного удивления. Как будто он смотрел на редкое, строптивое, но невероятно ценное животное, которое наконец-то позволило себя приручить.              Бэд, проходя мимо с подносом, полным стопок, бросила на них взгляд и покачала головой с притворным возмущением:              — Боже, до чего довёл университет. Мой брат, моя лучшая подруга и наш общий преподаватель устроили тут любовный многоугольник. Я в шоке, — и, подмигнув, двинулась дальше.              Атмосфера накалялась. Кто-то достал гитару. Троица — Пушка, Эвил и Невос — затянули какую-то старую, заслуженную, трижды нецензурную студенческую песню. К ним тут же присоединились остальные, даже Кочанов тихо подпевал, едва шевеля губами.              И тогда Глеб поднялся. Он встал на тот самый ящик, с которого его когда-то, кажется, в другой жизни, снимали после драки. Шум понемногу стих. Все обернулись на него. Он был бледен, но его глаза горели в свете гирлянд.              Он не говорил громко, но его хриплый баритон прорезал гул.              — Эй, уроды! — Начал он, и это прозвучало как самое нежное обращение. — Я… я не буду говорить сантименты, вы все их и так знаете. Скажу одно. — Он обвёл всех взглядом, задержавшись на Лене и Кочанове. — Я там, на… на своей личной войне, понял одну вещь. Все эти ваши лаборатории, дипломы, статьи… Это всё хуйня. — Он сделал глоток из бутылки. — Главное — это вот это. Это вот… стая. Вот эти вот… — он махнул рукой в сторону Ключа, пытавшегося удержать равновесие, — …сумасшедшие. И вот эти… — кивнул на Троицу. — И вот эти… — взгляд на Бэд и Тайма. — И вот эти… — на Хайди и даже на Арлабуса. — Вы все моя семья. Моя… — он запнулся, подбирая слово.              — Психиатрическая лечебница? — Подсказала Пушка с другого конца подвала.              Глеб хрипло рассмеялся.              — Да, именно. Так выпьем же за нашу общую, ненормальную, долбанутую и самую лучшую на свете лечебницу! За стаю!              Грохот в ответ был оглушительным. Крики, смех, лязг бутылок. И в этом хаосе Глеб спрыгнул с ящика, подошёл к дивану, к своим двоим, и просто обнял их за плечи, прижавшись лбом к виску Лены.              И всё. Больше ничего не было нужно. Никаких речей, никаких объяснений.              Праздник длился до утра. Пели, пили, вспоминали старые истории, валялись на полу. Это было не просто веселье, а коллективное очищение. Смывание всей той грязи, боли и тоски, что накопились за год.              Но в какой-то момент, Глеб всё же отлип от своих спутников и подошёл к Дмитрию Владиславовичу.              — Дмитр…              — Просто Ключ, Глеб, — Дмитрий закатил глаза с улыбкой.              — Ключ, мне просто интересно… Почему Невос стал вашим приемником, а я — нет?              — Ты в свое время был гением, делавшим кучу ошибок и всего прочего, но, было одно «но», — Ключ замялся, отпивая из бокала алкогольную жижу, которую уже и напитком не назовёшь.              — «Но»? — Глеб насторожился.              — Ага. Дмитрий Владимирович. Я сразу знал, что ты скорее побежишь к нему, чем ко мне, и не ошибся. Ты хороший учёный, ученик, товарищ и человек, но всё же тебе ближе другие методы исследования, такие, как у него.              Глеб понял, кивнул и ушёл на своё место. Но понял не только это.              Они были семьёй. Странной, колючей, собранной из обломков, но семьёй. И теперь, наконец, все её члены были дома.