И зацветёт на руинах белый лотос

Он так и не смог ничего ответить. Сакура подождала ещё немного, всё же надеясь услышать хоть что-то — обещание, сомнение, даже ложь. Но ответа от Саске не последовало. Тогда она молча легла, отвернувшись к окну, и больше не заговорила с ним. Странное ощущение давило изнутри. Он поужинал, но всё равно чувствовал ноющую пустоту в животе. Подушка на диване оказалась слишком маленькой и жёсткой, сам диван коротким; ноги свисали с края, не позволяя устроиться удобно. Обычно Саске мог заснуть на холодной земле, а сейчас, хоть усталость и давила тяжёлым грузом, сон всё равно не приходил. В палате уже было темно. Писк аппарата и глухое гудение холодильника резали слух, а воздух будто уплотнился от мыслей, которые они не произносили, делая пространство невыносимо тесным. Не выдержав того, что уже целый час лежит без сна, Саске заговорил первым. — Спишь? — Он чуть повернул голову вправо, ожидая хоть какого-то отклика, но Сакура не шевельнулась. Но по напряжённой линии её плеч он понял, что она тоже не спит. — Я был следующим в списке Сугару. Услышал это в их разговоре. И таких людей, которые охотятся за моей головой, много. Вам со мной небезопасно. Ответа не последовало. Саске продолжил: — Мне нужно работать. За миссии, которые могу выполнить только я, хорошо платят. Я попрошу Какаши переводить всё моё жалование тебе. Сакура глубоко и сдержанно вздохнула. Он не понял, что означал этот вздох — усталость, обиду или знак того, что все его доводы и попытки компромисса для неё ничего не значат. — Я не знаю, когда эта миссия закончится. Ты знаешь, что я ищу. В Стране Воды слишком много островов, это может затянуться. Поэтому я не буду давать пустых обещаний. Я постараюсь вернуться к апрелю, но… — Мой день рождения. Саске приподнял голову — она наконец заговорила. Но через секунду снова опустил её на подушку, когда смысл дошёл до него. Точно. Забыл. Просто вылетело из головы. — Всё. Замолчи. Я хочу спать, — сказала Сакура, подтянула одеяло почти до самых ушей и окончательно отвернулась в сторону окна.  Саске хотел сказать «прости», но передумал. Слишком давно он уже умалил ценность этого слова. Лучше сделать, как она сказала — молчать и дать ей поспать. Так он и поступит. Не в его характере долго кого-то уговаривать или поддаваться слезам. Решение уже принято, и его причины весомее и объективнее её чувств. Он ещё несколько минут ворочался, пытаясь найти удобную позу, и сам не заметил, как провалился в сон.  Сны были обрывочными и неясными. Саске шёл по пляжу, держа чью-то руку, склонившись к ней. С другой стороны была Сакура. Он не мог понять — держит ли её ладонь или между ними есть ещё кто-то. Пальцы под его рукой были неестественно маленькими для неё.  Пока он пытался разобраться, песок начал затягивать его ноги. Внезапно опора под ногами ушла, и он сорвался вниз. Чёрно-фиолетовая воронка раскрылась прямо в воздухе, закручивая песчинки, и он приземлился на колючий, неровный пол, будто притягивавший его к себе. Тело стало тяжёлым, и он остался стоять на коленях, не в силах подняться.  Это место было ему знакомо. Перед ним стояла женщина с длинными белыми волосами. Бледные глаза без зрачков смотрели прямо на него, и его накрыл животный, иррациональный страх. — Возвращайся, — донёсся голос, будто сквозь толщу воды. — А? — не понял Саске, повернувшись в сторону знакомого голоса. — Возвращайся! Наруто сидел слева от него, тоже полусогнувшись. В них летели чёрные приёмники со стороны Кагуи. Саске хотел уклониться, но тело не слушалось. Острые концы один за другим вонзались в него, но он чувствовал лишь тупое давление в местах, где получал ранения.  В Наруто тоже вонзилось несколько прутьев прямо в грудь. Он качнулся, будто пытаясь удержаться, но уже через мгновение начал медленно рассыпаться. Саске смотрел на это, не в силах пошевелиться. Отрицание, беспомощность и боль от потери друга — единственного друга — смешались внутри него. Ему нужно было что-то сделать, пока он сам не превратился в пепел. Учиха коснулся одного из чёрных приёмников и попытался вытащить его. К счастью, тот поддался и вышел из его живота. И тут же его рука рванулась вперёд и вонзила прут в стену перед ним... рядом с ухом какой-то девочки. — Папа! Саске проснулся в холодном поту и резко дёрнулся, почти подпрыгнув на узком диване. Сердце колотилось так, будто он только что бежал на пределе, а во рту пересохло. Несколько секунд он не мог понять, где находится, пока постепенно не различил очертания палаты, размытые бледным рассветным светом.  Сон стремительно распадался, и он уже не мог вспомнить даже половины того, что заставило его проснуться. Единственное, что продолжало гудеть в висках — надломленный крик девочки, повторяющийся снова и снова.  Приподнявшись на локте, он осмотрел Сакуру, которая всё ещё спала, отвернувшись от него. Саске сосредоточился, направляя внимание на её тело — два потока чакры внутри её живота колебались спокойно, без тревожных всплесков. Всё было в порядке. Утром они обменялись дежурными фразами и потом сели завтракать. Саске быстро доел свою яичницу и рис, залпом выпил мисо-суп, пока Сакура ковыряла свою порцию, почти не притрагиваясь к еде. — Сакура, давай поговорим? Завтра ты уезжаешь, — первым снова заговорил он, надеясь, что за ночь Сакура остыла и теперь сможет принять его решение. — Почему ты не можешь пойти на миссию позже? — почти перебивая спросила Сакура. Её вопрос продолжился звонким стуком железной ложки о миску с рисом. Саске вздохнул и закрыл глаза, немного раздражённый тем, что ему приходится объяснять одно и то же. — Я ночью уже объяснял. Кроме меня никто не выполнит эту миссию, и за неё хорошо платят. У меня в Конохе больше нет дома, где мы могли бы жить, — сдержанно сказал он. — Есть моя арендованная квартира… — выжидающе предложила Сакура. Но Саске лишь нахмурился и положил руку на левый обрубок, будто собирался скрестить руки. — Нет. — Ненужная гордость, — тихим, яростным шёпотом проговорила девушка. — И… я думала, ты не струсишь. Челюсть сжалась сама собой: этим разговором его загоняли в угол и ловили на самом главном его страхе.  Спустя столько лет она снова называет его трусом. И спустя столько же времени эти слова всё так же больно бьют по его самолюбию.  — Это не имеет к этому отношения. Сакура сжала одеяло в кулак. Складной столик на постели качнулся, и суп в миске плеснул через край. Она пристально посмотрела на мужа, который всё ещё не поднимал на неё глаз. — Да, я поняла, что дальше с тобой небезопасно идти, но… — после паузы продолжила Сакура, вглядываясь ему в лицо. — У меня ощущение, что, встретив первую же проблему, ты бежишь. Потому что ни один враг не пугал его так, как мысль о потере близких. Как он сможет простить себя, если с его вновь обретённой семьёй что-нибудь случится? Если бегство — единственная гарантия их безопасности, он готов бежать быстрее и дальше всех. — Всё было хорошо, пока я не поранилась. Но сейчас ведь всё в порядке. Ты мне сказал, что достаточно силён и готов ко всему. Но зачем тогда эта твоя сила, если ты струсил?  — Сакура, я говорю тебе о реальности, — наконец поднял на неё глаза Саске. Он ожидал встретить слёзы, но на него смотрели острые зелёные глаза, будто взывая к нему ответить за своё заявление.  И вправду — о чём он думал, когда говорил это? Сакура отвернулась и опустила голову. Длинные пряди выскользнули из-за ушей и скрыли её лицо. Только за шторкой розовых волос он видел, как едва шевелятся её губы. — Я думала, ты, как мой муж, будешь рядом. Я не хочу быть одна, когда буду рожать. Я, может, и сказала, чтобы ты пошёл помогать Ранмару, но на самом деле… — голос Сакуры дрогнул. — в эти дни в клинике мне было действительно одиноко. Снова это чувство.  Будто в его грудь впились две невидимые нити и тянули в разные стороны, как в древней пытке. Одна — к рациональности: долгу, безопасности его жены и дочери, привычному страху, который снова велел жертвовать чувствами. Другая — к тем самым чувствам, которые он делил с Сакурой. Она снова посмотрела на него и после короткой паузы сказала:  — Мы не должны проявлять эмоции и слабости — они мешают, но… Саске хотел сказать ей что-то в утешение, но в этот момент дверь палаты раздвинулась, и к ним вошла медсестра. — Харуно-сан. У вас приём у врача, — сказала молодая девушка, обращаясь к Сакуре. Сакура кивнула ей, встала с кровати, накинула на себя больничный халат и направилась к выходу. Саске тем временем убрал подносы и тоже поднялся, собираясь идти с ней, но она остановила его. — Всё в порядке, дорогой. Тебе не нужно идти со мной. Медсестра меня проводит, — его жена бросила эти слова через плечо и, не оборачиваясь, вышла из палаты вместе с медсестрой. Саске остался стоять один. Он запрокинул голову назад и громко вздохнул.  Эта палата больше не ассоциировалась у него с радостной вестью об их дочери, слезами счастья Сакуры, их долгими объятиями и нежными поцелуями после того, как их наконец оставили одних. Не желая оставаться здесь дольше, он накинул на себя плащ и спешно покинул больницу. С раннего утра Саске решил больше не тратить время и мысли на разбирательства в том, что он на самом деле чувствует и чего хочет. Решение было принято, и нельзя давать слабину. Если он начнёт копаться в причинах и следствиях, то, возможно… Нет. Лучше занять себя чем-нибудь. Бесцельно прогулявшись по оживлённым улицам деревни, Саске встретил своего бывшего учителя. Какаши снова обсудил с ним пленников, после чего они вместе направились к главному зданию, где их уже ждали старейшины деревни Травы. Разговор с ними оказался неизбежным, Саске молча слушал все вопросы и негодования.  Учихе пришлось объяснять переполох, который он устроил в последние дни, облетая воздушное пространство деревни на своём Сусаноо. Он сухо отчеканил, что это одна из редких техник, которой на данный момент владеет только он. На войне она сыграла свою роль в победе Альянса, а в чрезвычайных ситуациях ему иногда приходится использовать её и как средство передвижения. Старейшины и джонины слушали настороженно. Трава три года назад ещё не входила в состав Альянса и не участвовала в войне, поэтому они не видели Саске в бою. Всё, что они знали о нём — что тот избавился от нескольких членов Акацуки, но затем сам вступил в их ряды и напал на собрание Пяти Каге.  Скепсис ощущался почти физически. Ситуацию разрядил Какаши. Хокаге спокойно объяснил, что Учиха уже давно действует в интересах Альянса и не раз предотвращал угрозы, о которых многие даже не слышали. После его слов атмосфера заметно смягчилась. А когда выяснилось, что Саске освободил из плена одного из шиноби Травы, напряжение окончательно спало. Они даже предложили покрыть все больничные расходы его напарницы, получившей ранение во время миссии, и подарить им обоим несколько ночей в лучшем горячем источнике, куда любил ходить сам глава деревни. Задержавшись на несколько часов дольше, чем рассчитывал, и выслушав все геополитические разговоры Какаши со старейшинами Травы, Саске наконец собрался обратно, когда старшие мужчины решили продолжить беседу в более непринуждённой обстановке — за чашкой хорошего сакэ и в компании красивых женщин. Какаши с понимающей улыбкой под маской кивнул своему протеже и отпустил его, напоследок сказав, что завтра с утра будет ждать их у больницы, чтобы вместе с Сакурой вернуться в Коноху.

***

Саске неспеша шёл по улице к больнице, почти не обращая внимания на людей вокруг.  Послеобеденное солнце уже клонилось ниже, и свет мягко ложился на каменную мостовую. Дойдя до главного входа, Учиха поднялся по нескольким ступеням лестницы и остановился перед дверями. Нет. Сакура права — он трус. Саске резко развернулся, словно что-то осознал, и быстрыми шагами направился к заднему двору, где росли высокие клёны, уже окрасившиеся в бордово-алый цвет. Легко и быстро запрыгнув на одну из толстых ветвей самого большого дерева, он присел на неё и прислонился спиной к жёсткой тёмной коре. Под кронами плотных осенних листьев его почти не было видно. С этой высоты ему открывался вид на весь двор больницы. Пациенты отдыхали на свежем воздухе: кто-то сидел на скамейке и кормил голубей крошками булочки, медсестра вела под руку пожилого пациента, который еле шёл на костылях. Чуть поодаль мужчина и женщина выходили из здания; женщина бережно прижимала к груди маленький конверт с ребёнком. На них его взгляд задержался дольше всего.  Мужчина не сводил глаз с младенца, пока нёс за женой её тяжёлые сумки. Подойдя к лестнице, он проследил, чтобы она не споткнулась, мягко подстраховав её за талию. Отвлёкшись от них, Саске посмотрел на верхние этажи больницы, судорожно перебирая в голове, где может находиться его жена. Вспоминая вчерашний вид оттуда, когда ему сообщили пол ребёнка, он прикинул, что центральное окно на третьем этаже с приоткрытой створкой, скорее всего, и было нужной ему палатой. Посмотри в окно, мысленно он обратился туда, надеясь, что Сакура ждёт его — того, кто пропал на целый день — и будет искать его взглядом на улице.  Но надежда на чудо, что его услышали, постепенно таяла. Он просидел почти час, ожидая увидеть её нежную, усталую улыбку за белым кружевом штор. — Чёрт, чёрт, чёрт, — процедил Саске сквозь стиснутые зубы, несколько раз ударившись затылком о ствол дерева в такт своим ругательствам.  Плотно сжав пальцами переносицу и закрыв глаза, он замер, пытаясь привести мысли в порядок. Назвав его трусом, Сакура тем самым назвала его не готовым быть ни её супругом, ни отцом их ребёнка. Два года одиноких странствий изменили его представление о себе и о мире.  Но достаточно ли было этих двух лет, чтобы вырвать с корнем мысль, внушённую ему с детства: стоит ему связать свою судьбу с кем-то, и этот человек неизбежно окажется под ударом? Тогда зачем он вообще женился? Зачем решил вновь обрести семью, если сама её возможность противоречит той идее, которая давно стала частью его сущности? Почему в таком юном возрасте Учиха Саске однажды решил, что он готов? Ему всего двадцать лет.  Смешно, — вслух сказал Саске, подняв голову к переливающемуся свету, который просачивался сквозь дланевидные листья клёна. Почему бы не спросить: с чего вдруг этот жестокий мир решил, что они в таком юном возрасте готовы к покинутости, отчаянию, предательству и смерти?  Когда кто-то свыше вписывал в его судьбу столько испытаний, задумывался ли он о том, сколько ему было лет? И ведь никто его не спрашивал — готов ли он. То, что Саске захотел увидеть свое продолжение в ребёнке от Сакуры, возможно, было самым осознанным и самым его собственным решением. Иначе в ту ночь он бы не остался так долго — тяжело опираясь на неё, лбом касаясь её лба.  Они лежали, дыша в унисон, медленно приходя в себя, через взлохмаченные пряди глядя друг на друга — с пониманием и принятием того, что их ждёт в будущем.  И всё это время он не отстранялся. Всё это время — был с ней. Всё это время — был в ней. Саске помотал головой, прогоняя так невовремя всплывшее воспоминание о той июльской ночи, и перевёл взгляд в сторону деревни.  Там, где заканчивались дома, начинался красно-жёлтый лес, а за ним поднимались высокие холмы, вершины которых уже начинал золотить тёплый послеобеденный свет. Интересно, его отец так же выходил с матерью из больницы, держа на руках его брата, а потом его самого?  Несмотря на загруженную работу в полиции, дела деревни и вопросы клана, находил ли он время сидеть у изголовья кровати, с трепетом и волнением смотреть, как его сыновья истошно плакали, пока нежные руки их матери не поднимали их, чтобы накормить молоком? Грозный, суровый мужчина, который казался ему таким величественным и таким далёким, как заснеженная гора, мог отложить все дела мира ради того, чтобы быть любящим мужем и заботливым отцом? В его памяти всплыло самое раннее, туманное детское воспоминание — как он сидит на одной руке у отца, а на другой маленький Итачи. Отец улыбается каждому из них и слегка подбрасывает их в воздух, а они с братом громко смеются, глядя друг на друга. Так и есть. Несмотря на его отстранённость, он запомнился ему именно таким — большим и тёплым. Будь его воля, он поднял бы на руки сразу всех соседских детей в округе.  Несмотря на обрывистые воспоминания о нём и так мало проведённого вместе времени, ему хотелось верить, что отцу он был важен, нужен и любим, что тот был свидетелем каждого момента его жизни — его появления на свет, первых шагов и первых слов. Будет ли так же важно его дочери знать, что он был рядом с первых её дней, хотя она никогда их не вспомнит? Впервые за день его лицо тронула мягкая улыбка, когда он подумал о своей маленькой девочке. Хотя бы самому себе не стоит врать: ему хотелось бы быть свидетелем каждого её маленького шага. Уже сейчас ему хотелось держать её на руках…  То есть, в своей единственной руке. Саске снова ударился затылком о ствол дерева — на этот раз так сильно, что ветви клёна дрогнули, уронив на землю несколько красных листьев и вспугнув пару птиц. Он осмотрелся вокруг и наконец, сквозь кроны листьев, он заметил у того самого окна Сакуру. Её внимание привлекло шевельнувшееся дерево.  Саске поднялся и сделал несколько шагов вперёд, выходя из тени на свет, чтобы она могла его увидеть. И она увидела. Была ли это игра света или лишь обман его воображения, но красный клён, обрамлявший её силуэт, делал её ещё прекраснее: зелёные глаза вспыхивали ярче, как дорогой изумруд, а розовые пряди, спадавшие на грудь, казались светлее на фоне алых листьев. В главном зале храма Нака, под седьмым татами, при слабом свете факелов он читал об этом в древних свитках. В них говорилось, что двое шиноби, обмениваясь ударами, могут понимать друг друга без слов — видеть то, что скрыто в сердцах. Но ни одно знание, скрытое в подвалах его клана, ни Ниншуу*, ни даже Бансэнсюкай** не могли объяснить, почему, когда Сакура смотрела в глаза Саске, а он — ей, между ними возникал разговор без единого произнесённого слова, как сейчас. Молю тебя, не вонзай в меня свои ресницы. Иначе?  Иначе я паду от них… и буду убит. Сакура облокотилась на подоконник, и по её щеке скатилась слеза. Саске сделал ещё шаг, почти к самому краю широкой ветви, будто мог дотянуться и стереть её. Молю тебя, не плачь. Иначе? Иначе, я разучился плавать и снова умру.  Ты помнишь семь строк?  Как же не помнить то, что сам написал? Я смотрю на тебя так, словно спрашиваю? Сколько ещё дорог я выберу без тебя. Сакура вытирала слёзы, что без конца катились по щекам. На миг отвернувшись, она вновь посмотрела на своего мужа — теперь уже с улыбкой. Саске всё ещё прятался среди листвы и всё не решался забраться к ней в окно, чтобы наконец заключить её в долгожданное объятие. Когда смотришь на меня так, действительно ли ты говоришь… Если я останусь — мир рухнет. И я снова выберу тебя, — хотел бы сказать он.

***

Он так и не зашёл обратно в палату. Небо уже потемнело. Полная луна поднялась над деревней, серебря светом крыши домов. Прохладный ветер шевелил листву, и пели последние цикады в этом году.  Саске всё ещё сидел на дереве, прислонившись к стволу, и смотрел на окно, в котором пару часов назад погас свет. Он плотнее закутался в плащ, одной рукой подтянув перед собой ткань и поджав колени. Становилось холоднее. Ещё несколько недель и наступит зима. Даже если бы он решился позволить Сакуре продолжить путь вместе с ним, против сурового климата северных земель и тяжёлых погодных условий всё равно не пойдёшь. Слишком много «за» и «против». Пока он думал о погоде, поднялся холодный ветер. Ветки деревьев тяжело качнулись под его порывами, листья зашумели.  Где-то рядом с резким стуком затряслось приоткрытое окно. Точно. Окно их палаты. Саске вскочил на ноги и двумя прыжками легко взбежал по стене больницы, остановившись у приоткрытого окна. Из него наружу выбивалась белая штора, сильно колышась на ветру. Кружевная ткань вздрагивала от порывов ветра, впуская в комнату прохладный ночной воздух и серебряный свет луны.  Он осторожно заглянул внутрь. Сакура спала, повернувшись лицом к окну. Во сне она чуть поёжилась от холода, проникавшего в палату, и неосознанно подтянула одеяло ближе к лицу. Как и подобает первоклассному шиноби, он беззвучно приоткрыл окно ровно настолько, чтобы самому проскользнуть внутрь, и так же тихо закрыл его за собой. Саске ещё раз посмотрел на свою спящую жену, которая даже не почувствовала его появления, и невольно грустно усмехнулся: похоже, она уже начинает терять сноровку. Или же она спит так крепко и беззаботно потому, что знает: среди деревьев за окном сидит на страже её муж, который страшнее любого незваного гостя. Он скинул плащ на диван и начал собирать грязную посуду, стараясь не издать ни звука. Затем отнёс всё в ванную комнату. С тех пор как Сакура забеременела, её тянуло на яблоки. За последние дни она съела почти целый килограмм. Тарелки, которые он собрал в разных углах палаты, были завалены огрызками и аккуратно срезанной зелёной кожурой. Саске стряхивал в мусор длинные спирали кожуры — ровные, тонкие — и снова начинал ненавидеть себя. Он даже не может почистить ей яблоко. Чёртов беспомощный калека. О какой защите и заботе о ребёнке вообще может идти речь, если он не способен даже почистить яблоко? Саске посмотрел на себя в зеркало. Сколько ещё он собирается упрямиться? Неужели он хочет навсегда застрять на улицах своего заброшенного квартала, на мосту самураев и в Долине Завершения? — Саске-кун? — голос Сакуры послышался из палаты, за дверью ванной. Саске поставил посуду в раковину и вышел к ней. Пододвинув стул к кровати, он сел рядом. Сакура потянула к нему руку, и он осторожно взял её. — Ты всё-таки прав, — тихо сказала она. — Я весь день думала… и всё-таки ты прав. Завтра я вернусь в Коноху с Какаши-сенсеем. Саске наклонился и прижался лбом к их соединённым рукам. Как бы на его месте поступил отец?

***

Сакура уже почти собрала дорожную сумку и накидывала на плечи свой бежевый тёплый плащ, когда Саске вернулся в палату. Увидев его, она улыбнулась и уже хотела что-то сказать, но Саске её перебил: — Сакура, где тот свиток? Сакура нахмурилась, не сразу понимая, о каком свитке он говорит. Потом до неё дошло, и в её глазах мелькнула тень грусти и разочарования. — Свиток с твоими стихами… для меня? Я верну их тебе, — коротко сказала она и наклонилась к своей сумке. Но в этот момент Сакура услышала слова, которых, как ей казалось, она больше никогда не услышит. — Нет. Свиток с протезом моей руки. Он все еще у тебя?