Она не одна

— Не могу насмотреться, какой же у неё красивый почерк, — Райнер поднес исписанные бумажки к лицу и жадно вдохнул аромат чужих писем, — и этот запах… — Сколько раз тебе уже говорил, хватит питать страсть к замужней женщине. Это мерзко. — Говорит человек, не отлипающий от своего отражения в зеркале, — устало заметила Пик и без энтузиазма спросила, — Перед кем собрался красоваться? — Перед молоденькими девушками, читающими историю… Прошло три года. Три года после конца ожесточенной битвы неба и земли. И вот у Жана появилась возможность вернуться домой. О каких молоденьких девушках может идти речь? Весь путь до Парадиза его мысли крутились вокруг одного единственного человека. Знает ли он, кто встретит их с этого корабля? Догадывается. Ждёт ли этой встречи? Безумно. Переживает? Готовится к худшему.

***

— Жан, — Армин не торопился что-то объяснять, а Кирштейн чувствовал, как каждая клеточка собственного тела напряглась, — ты знаешь, что она сейчас чувствует? То, что произошло с Эреном… — Арлерт замялся, повёл плечом и провёл рукой по затылку. — Я могу представить, — выпалил парень, поджимая губы и всматриваясь в полные сочувствия глаза друга, — Что с ней? — Побудь с ней какое-то время, — взгляд Армина остекленел. Он опустился на скамью и сгорбился, искоса наблюдая за Жаном, — Я знаю, что ты не откажешь мне в этой просьбе. Я доверяю тебе самое ценное, что осталось у меня от пережитков прошлого. Я доверяю тебе Микасу.

***

Южный край стены Марии. Шиганшина. Всё тот же воздух. Всё то же солнце. Только дом теперь другой. Пустой. Одинокий. Слишком большой для одной Микасы. Другие стены. Другие потолки. И люди в нём тоже другие. Жан аккуратно толкает дверь на втором этаже и застывает. Сердце уходит в пятки и пытается биться уже там. В груди всё сжалось от боли при виде возлюбленной, и Кирштейн удержался от мимолётного порыва спрятать девушку в кольце своих рук и не отпускать, наверное, уже никогда. Лёгкие выбила из груди её скупая вялая улыбка, а ноги подкосились от застывшего на родном лице отстранённого взгляда. Худая. Вялая. Подавленная.

Парень рассказывал какую-то абсолютную ерунду. Три года разлуки показались ему вечностью. Приходилось доставать истории и последние сплетни, глубоко ковыряясь в своей памяти. Жан аккуратно расчёсывал её отросшие волосы. Мягкие. Упрямые и непослушные, как и сама хозяйка. Микаса всё ещё носила этот шарф. Красный шарф, напоминающий удавку. — Тебе не больно? — Не чувствую. Жан обошёл девушку, любуясь хвостиком, который сам же ей и завязал. На лице Аккерман всё ещё сияла лёгкая пустая улыбка, будто она замерла в моменте трёхлетней давности навсегда. Взгляд потухал с каждым часом, и Кирштейн больше не замечал непобедимого солдата, которым видели Микасу абсолютно все. Она всё-таки разбилась. Её внешний вид описывал вселенскую усталость. В каждом движении читалась слабость, изнеможение, скорбь и тоска. Парень поставил на обеденный стол две тарелки только что приготовленного рисового омлета и неуверенно протянул вилку Микасе. — Я понимаю, что из меня такой себе шеф-повар. До Николо мне далеко, — Жан выдавил усмешку и занял стул рядом с возлюбленной, — и всё же, постарайся поесть. Жан не сразу приступил к еде. Он наблюдал за ней. Дрожащая рука. Алюминиевая вилка. И кусок этого сраного омлета, которым она явно давится. Кирштейн отвернулся и уткнулся носом в тарелку. Внутренности скрутило. Аппетита не было. Жан смотрел на рисовый омлет. Свой любимый рисовый омлет. Но не мог есть.

— Йегеристы открыли ещë одно училище во внутренних стенах Марии, — Кирштейн перевернул сухую страницу газеты и расплылся в усмешке, всматриваясь в фотографию. — Ты смотри-ка, Хитч решила заняться новобранцами. Жан развернул газету, и улыбка его тут же исчезла. Микаса лежала на кровати под пледом, в который парень еë закутал. Она крепко сжимала в руках мягкую, пропахшую потом и запахом родного человека, красную ткань. Девушка смотрела в его сторону, но пустой взгляд застыл не на бумаге, не на Жане, а на пейзаже за окном. В небе. В рассеянных тучах, свободно плывущих далеко от сюда. — Может… — тихо начал Кирштейн, словно говорил одному себе, — навестим как-нибудь Хитч и ребят? Микаса прикрыла глаза и зарылась носом в шарф. Жан почувствовал такую сильную боль внутри, словно сердце сейчас на части разорвёт. В этом доме всë пахло им. Хотя он не жил здесь уже давно. Он вообще здесь не жил. И парень остро ощутил, как это его душило. Воздух. Ему его уже давно не хватало. Года три. Окно было открыто. Лучи ещё не зашедшего солнца падали на них обоих. Но Жан уже погряз в этом холоде. Солнце больше не помогало. Не грело как раньше. Как раньше уже никогда не будет. Потому что он никогда к ним не вернётся.

***

Слабые стоны заглушала подушка. Простынь смялась под вечным ворочанием и попытками убежать. Исчезнуть. Пропасть вместе с ним. Жан подскочил с футона, который небрежно кинул вчера вечером у кровати Аккерман. Микаса пыталась объясниться. Но только нечленораздельное бормотание с истошными попытками высказаться навсегда останется в памяти Кирштейна. Парень мягко дотронулся до еë плеча и чуть потормошил. Холодный пот, мокрая рубашка и влажные глаза в пустой темноте. — Всë хорошо, — Жан сам себе не верил. Армин предупреждал, что будет тяжело это видеть. Но столько боли пропустить через себя равносильно убийству. И каждую ночь Кирштейн умирал. Пытался забыться, но всë равно умирал. Он не сочувствовал. Не жалел. Он проживал вместе с Микасой.

***

Парень смотрел в окно, сидя на кухне. Солнце только поднялось. Вольные птицы кружили рядом и начинали петь свои серенады. Жан любил вставать рано. Но теперь ему было больно вставать. Голова ещë никогда не была такой пустой. Картошка переварилась и разваливалась в кастрюле. А он всë смотрел в окно. Дни сменялись неделями. Каждую ночь Жан встречал как пытку. Каждое касание было равносильно горячему костру. Только он не грел. Он сжигал. Чтение перед сном превратилось в личную мантру. Уход за Микасой казался обрядом, а не хобби. Улыбка, которая сияла на его лице, когда ему приходилось кормить еë с ложки была едва искреннее его вечных слов «всë будет хорошо». Единственное, чего он хотел все эти годы. Всегда. Чтобы Микаса была счастлива. Видеть еë настоящую улыбку, светящиеся от страсти и любви глаза. Наслаждаться жизнью и теплом. Возможно, не вместе. Возможно, не рядом. Но где-то далеко разделять еë радость и свободу от оков вечной привязанности. — Она не одна, — повторял Кирштейн. Слëзы. Боль. Скорбь. Эмоции, которые Жан пропускал через себя каждый раз, когда крепко сжимал в объятиях еë лёгкое слабое тело. Каждый вдох и взгляд принимал, как свой собственный. Он догонял еë во снах, сбив ноги в кровь по осколкам еë разбитой души. Но с каждой пережитой ночью пустота, в которой можно было утонуть, становилась на шаг ближе. Если бы на месте его был Эрен — она бы смеялась, а не плакала. Если бы только Эрен проявлял к ней столько заботы — она бы таяла в его руках от любви, а не от бессилия. Если бы только Эрен засыпал с ней рядом — она бы каждую ночь видела счастливые сны, а не кошмары. Если бы только на месте его был Эрен — она бы не тонула в этой темноте. Но это всего лишь Жан. И тонут они вместе. Микаса намочила ворот его рубашки своими слезами. И Жан обещал себе, что спасёт, защитит, поддержит. Но он не Эрен. Поэтому рыдали они вместе. Аккерман застыла и подняла блестящие при свете луны глаза на Кирштейна, тяжело уткнувшегося в еë плечо. — Жан? Не Эрен. Жан. — Жан? — позвала она снова. Кирштейн ощутил нечто тёплое и мягкое на своей шее. То, что согревало. То, чего так давно не хватало. Микаса впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему, игнорируя слёзы. Она связала их обоих шарфом. Тем самым шарфом. Красным. Красным как кровь, ценой которой досталась свобода. Красным как боль, которую пришлось пережить. Красным как любовь, с которой пришлось проститься.