Стылая роза: когда нежность превращается в лёд

История о том, как жизнь становится ловушкой. И о женщине, чья любовь обернулась холодной местью. Даже остывший пепел был теплее её сердца. Роза застыла в крови на снегу, Солнце уныло смотрит с тату. Снег валит лавиной, он всё погребёт, А филин слезливый её отпоёт.                                                                                  Часть 1 Настоящая проблема появляется в двадцать пять лет. Если ты ещё не вышла замуж, хотя бы гражданским браком, найти приличного мужика становится всё труднее и труднее. Особенно, если ты живёшь в селе и работаешь в больнице, где из мужчин только старый водитель «Скорой помощи», который недавно женил уже своего младшего внука. Все счастливицы из ближнего круга приобрели себе мужа, хозяйство и детей. Именно приобрели с чисто промышленной, товарооборотной точки зрения. Ни о какой заоблачной любви в её окружении речи никогда и не было. Они же теперь смотрят на тебя, как на врага под номером один, способного уже одним своим существованием испортить с таким трудом построенное счастье. И хотя, счастье в большинстве случаев, оказалось призрачным, семью заводить было нужно. Хотя бы ради собственного здоровья. Так думала Елизавета Жигунова, которую в Костянке звали просто Лизка. Лизка—медичка – вот и все уважение людей за то, что она делала им уколы в их грязные зады. И это потому, что жизнь без мужика в деревне – не жизнь. Елизавета, в старом застиранным белом халате с обвислыми оттянутыми карманами и скомканным вовнутрь воротником, сидела за своим столом, заполняла карты, писала бесконечные отчёты и планы. И хорошо ещё, что больных в деревне было мало. А тех, кто приходил в больницу с жалобами, и врач и медсестра считали симулянтами. Лечиться нужно было травяным чаем, а не отвлекать уставших людей бредовыми рассказами о прихватившей спине. Елизавета, как обычно, продолжала разбирать бумаги: прививки, учёты, – когда в кабинет вошёл мужчина. — Врача нет, — не поднимая головы, ответила Елизавета, стараясь отделаться от пациента. – Она уехала в город. Медсестра уже успела заметить, что посетитель – молодой мужчина не из местных, крепкого телосложения и очень рослый. Одинокие женщины, обычно, бывают к таким очень ласковыми. Но Елизавете не хотелось размениваться, тем более что она четьем понимала: тут ловить нечего. — А вы кто? – спросил мужчина, вроде бы даже смутившись. – Простите… — Я медсестра. — Тогда идёмте. Вы как раз нам нужны. Елизавета подумала и встала. Это можно было расценить по—разному: то ли готовность идти и спасать кого-то; то ли продолжение наведение порядка на рабочем столе уже из нового положения. — Что случилось? – спросила она, складывая карты в стопку. Мужчина воспринял это, как проявление покладистости и продолжил уже бойко. — Да мой друган тут немножко… Идёмте и сами увидите… — Где вы живёте? Какая у вас прописка? — Тутошняя. То есть… Да, идёмте же. Мы вам заплатим. И он достал из кармана мятую пачку разноцветных купюр. Отделил от них одну, оранжевую, потом подумал и добавил синюю и сиреневую. — Идёмте. Елизавета подошла к нему вплотную. Ей приходилось уже выписывать липовые больничные листы, и она не считала это за грех. Парень протянул ей три купюры. Елизавета взяла их, бросила на дверь быстрый взгляд, потом аккуратно расправила бумажки, свернула и, уже быстро, убрала их в карман. Посмотрев только раз пристально на парня, она оценила его для себя: короткая стрижка, спортивный костюм—«адидас» и серебряный трос на обнажённой шее. Парень понял её и почему то, рывком, застегнул молнию куртки. — Пошли, что ли? — Сейчас. Елизавета стала собирать чемоданчик. — Что с ним? Ушиб, отравление, перелом? — Нет… это… типа… рана… Елизавета опять посмотрела на него. На миг ей стало страшно, но только на миг. Собрав и защёлкнув чемоданчик, она подняла его, сняла халат и надела поверх розовой блузки малиновый пиджак. Халат она, небрежно свернув, засунула в пакет и взяла вместе с чемоданчиком. — Идёмте. Это далеко? — Нет, близко. У меня… это… типа… машина. Елизавета усмехнулась криво и едва заметно. Она видела, как тяжело было парню ломать себя перед ней и старалась лишний раз проявить своё первенство. Была она стройная и выглядела моложе своих лет. Одеваться старалась по—городскому, носила брючные костюмы, подчёркивающие её сравнительно тонкую талию. Она уверенно обошла мужчину, дождалась, когда он выйдет, заперла дверь санчасти и, опять обойдя парня, вышла за ворота. — Тётя Нина, — крикнула она женщине, вешающей белье. – Кто спросит: я скоро приду. — Хорошо, — ответила та, не особенно отвлекаясь. Машина, похожая на «Тойоту», единственную иномарку, которую хорошо знала Елизавета, стояла за палисадником. Проходя по вспученному местами асфальту, Елизавета споткнулась, и парень поддержал её. — Далеко ехать? – голос у девушки смягчился, и она поглядела на парня долго и почти ласково. — Нет. Тут по дороге. Сейчас увидите, — отпирая машину, ответил он и распахнул перед ней дверцу. – Садитесь. Девушка села в мягкий уютный салон. Парень уже сидел на водительском месте и привычно нажимал на рычаги и кнопки. Первой зазвучала музыка Макса Барского: «Небо льёт дождём». Елизавета даже вздрогнула от её заставки. – Классно зажигает, — сказал водитель и под первые слова певца начал заводиться мотор. Машина мягко тронулась, сразу же набирая скорость. Из-за тонированного окна Елизавета увидела соседку. Та смотрела на машину так пристально и зорко, что все мысли читались на полном напряженном лице. — Вот сорока, думает, что я с любовником уезжаю, — проговорила Елизавета с тайным умыслом. — Эта, что ли? — Ну. Первая сплетница. — А вы так и скажите, что к … ну, типа того. — А что? — Там видно будет, — водитель коротко рассмеялся. — Вы – бандит? Парень резко сжал руль, быстро взглянул в зеркало заднего обзора и ответил, немного помолчав: — А вы смелая … девушка. На последнем слове он сделал явный мягкий нажим. — Догадаться было легко. И что же произошло? — Мы не бандиты, девушка. Просто на нас наехали круто. Если раненого зарегистрируют, всё, звиздец, потянут. А у них там везде свои люди. Попадёшь под пресс, сболтнёшь лишку – останется только поминать пацана. Лохмачи-то ещё те на крытке. Елизавета глядела на парня изучающе. Тот не реагировал на её взгляд, внимательно следя за неровной просёлочной дорогой. — Машину жалко, — наконец сказал он. – Колеса летят только так. Не успеваешь покрышки менять. Елизавета мало сочувствовала его проблемам, потому что не надеялась заиметь машину, даже «копейку». — Далеко ещё ехать? – спросила она. — Да, нет. Вон там домик, знаете… — Пасечника, что ли? — Его. Там. — Родственник? — Вроде. Типа, племянник. — Как это может быть «типа племянник»? — Да я знаю, что ли? Типа племянник, типа – нет. А по возрасту – дед. — Да. Ему восемьдесят три года. Он у нас на учёте, в амбулатории. — Пацана в ногу зацепили, он и назвал адресок. Вот и приехали. Парень развернул машину и остановился возле крыльца небольшого дома, с парой пустых ульев, стоявших немного в стороне. Собака, довольно рослая и откормленная, молча бросилась на открывшуюся дверцу водителя. И парень даже прикрыл её снова, пока из дома не вышел сам пасечник, старик с длинными пегими космами и совершенно седой бородой, и не окликнул пса. Тот поджал хвост и отбежал, слегка гавкнув. Но когда парень вышел из машины, снова было бросился к нему. — Да пошёл ты! Мать твою! Привёз, что ли? Пёс забежал за хозяина, а парень остановился, поджидая девушку. Елизавета вышла не торопясь, со знанием своей значимости. — Где больной? – спросила она, тяня гласные. И пасечник осмотрел её сначала насмешливо, потом – зло. — А где докторша? Ты кого привёз-то? Простую медичку. По образованию Елизавета была фельдшер. Она зло поджала тонкие губы, но промолчала. — Других нет. Пусть она осмотрит. — Да уж осмотрит. Медичка. — Я осмотрю, — Елизавета разозлилась на деда, всегда умеющего завести самого спокойного человека. — Оставь её, Тимофеич, — проговорил парень слегка раздражённо. – А вы идите в дом. Он в гостиной. — В гостиной! Это у тебя в городе гостиная. А у меня тут – горница. И точка. Елизавета, не слушая, поднялась на крыльцо из двух приступок. Он лежал в горнице на кровати у самого окна. У девушки даже сердце остановилось при виде его. Вытянувшийся под старым шерстяным одеялом, раненый был бледен. Светлые короткие волосы лишь слегка прикрывали лоб. Толстая серебряная цепь сбилась вбок и на шее пульсировала венка. Глаза были прикрыты синими веками, и казалось, он спит. Но вот он сглотнул с усилием и стал приоткрывать глаза. Елизавете чуть не стало дурно от взгляда его голубых, как небо, глаз. — Вы врач, — прошептал парень, облизывая губы. – Помогите. Девушка кивнула, словно очнулась и, словно заведённая, поставила на тумбочку свой чемоданчик и пакет с халатом. Для начала вколола четыре укола новокаина, спицей провела зондаж раны, нашла пулю. К счастью, было не глубоко. Она двумя пинцетами раздвинула края раны – достала пулю. Потом умело вставила дренаж, промыла декасаном и зашила иглой с кетгутом. Вколола цефалоспорин. Делала она все, как под гипнозом, и сильно бы удивилась, если бы ей потом рассказали, что операция была проведена на уровне профессионального врача. — Всё, — наконец сказала она и устало опустилась на табурет. — А почему парень такой бледный? – спросил тот, кто привёз Елизавету. — От потери крови. Если можете, купите в городе в аптеке физраствор и систему. Я поставлю капельницу. — Ок, договорились. Я быстро. А он не умрёт? — Нет. Это просто из-за того, что он много крови потерял. Ей не хотелось уходить. Хотелось навечно поселиться в этой комнате и смотреть на лежавшего, и смотреть. Она поднялась, осторожно вытащила из-под перевязанной ноги клеёнку и полотенце, пропитанное кровью, бросила все в ведро и посмотрела на раненого. Он спал, без сил вытянувшись на постели, кое-где испачканной в крови. Ополоснув руки, Елизавета склонилась над постелью, поправила одеяло и, неожиданно для себя, склонилась ниже и поцеловала его в бледные губы, не крепко, а скорее, как сестра, с состраданием. Парень, который привёз её сюда, замер на пороге, и только когда она выпрямилась, шагнул в комнату, предупредительно кашлянув. — Ну как, доктор? – спросил он, очень тихо и неуверенно. Елизавета не сразу обернулась, а когда посмотрела на спрашивающего, долго не могла заставить себя говорить. И когда только тот быстро и неслышно подошёл к кровати, заговорила торопливо, спеша наверстать упущенное. — Рану я обработала. Достала пулю. — Рана тяжёлая? Увезти его можно? — Нет! Елизавета почти закричала, испытав ужас от одной мысли, что это случится. — Тогда его здесь оставить, что ли? — Я бы могла, конечно, — Елизавета говорила уже взвешенно, обдумывая каждое слово, – навещать его. Раз в день. Ради осмотра. Парень с готовностью и поспешно полез в карман. — Вот это, как его, типа аванса, — проговорил он, протягивая пачку банкнот. – Сама понимаешь, никому ни слова. Сиди в молчании и точка. Елизавета взяла деньги и сунула в карман пиджака, не глядя, как ненужную бумагу. — Я никому не скажу, честно. — В накладе не останешься, если подпишешься за нас. — Вы езжайте и не думайте ни о чем. Парень усмехнулся, словно оскалился. — Да уж, в тему. Он пошёл уже к порогу. Но приостановился, подумал и проговорил. — Для вас лучше, если я задумаюсь… В общем, типа, вы меня поняли. Елизавета даже не услышала его. Она стояла у изголовья железной кровати и еле дышала, слушая тяжёлое, прерывистое дыхание раненого. Дальнейшее время проходило, как во сне. Девушка почти не спала, не ела, дома не появлялась, на работу забегала только за медикаментами, а всё остальное время не отходила от постели больного, тяжело переносившего пустяковое, в общем-то ранение. В деревне уже поговаривали о связи девушки с пасечником, но ни одному разведчику не удалось проникнуть в эту тайну ближе, чем до колодца – собака яростно отгоняла всех незваных гостей. — А ты, Гоша, приголубь её, — советовал пасечник раненому. – Сама девка напрашивается. Она тогда за тебя в огонь пойдёт без противогаза и в реку прыгнет. Она чокнутая. У таких даже вши не живут, дохнут от стресса. Парень смотрел на старика наивными голубыми глазами и бледно усмехался нехорошей улыбкой От встречал медсестру теперь, сохраняя на лице маску мужественного страдальца. И при первом же удобном случае поцеловал Елизавету. От этого поцелуя девушка покраснела, все выпало из её рук. Она едва не задохнулась и просто побагровела от прилива крови в голову. Пасечник на это только ухмылялся и подначивал парня. А тот старался вовсю. Вскоре уже они с Елизаветой целовались крепко и взасос. И он горячо уверял девушку, что от одного вида её готов кончить. А она чувствовала это на самом деле – но не сказала бы об этом никому даже под страхом смерти. Перевязывая рану, девушка молилась ей, чтобы она дольше не заживала. Что-то подсказывало ей, что связь будет не долгой, и он забудет её, как только выздоровеет. Всем, чем могла, она старалась удержать его. И как только позволило его здоровье, отдалась ему. Вся, без остатка, стараясь только, чтобы ему было хорошо. Раненый уже вставал, когда приехал его друг. Пасечник был в городе, закупал сахар для подкормки пчёл. Парни заперлись в доме. Елизавета, придя с работы, увидела знакомую машину, и все оборвалось у неё внутри. Тихо подкралась она к окошку. Собака не залаяла на неё, только лениво вильнула хвостом и улеглась под крыльцом. Приподнявшись на завалинку, как школьница, Елизавета заглянула в комнату. — Вот ещё паспорт, — говорил голос не больного, а второго парня. – Денег в обрез, не раскидывай. В медичке уверен, не вложит? Раненый что-то тихо ответил, она не расслышала. — Я сваливаю. Выкручивайся теперь сам. Раненый опять что-то ответил, и Елизавета, как не напрягала слух, ничего не разобрала, только услышала звук отодвигаемого стула. Слетев с завалинки, девушка, как на крыльях, пролетела за угол дома и притаилась там. Парни вышли на крыльцо: один – не торопясь, вразвалочку, второй – сильно хромая. — Ты одно не забывай. Раз на бабках торчишь – не будет тебе покоя. Пока счётчик не включили, утрясай. Что бы ты сейчас не сделал. Тебя на карман поставят. Тот кивал, и был он бледнее обычного. — Ну, давай краба. — Бывай. Парни пожали руки и расстались: один сел в машину и уехал, а второй остался на крыльце. Елизавета не осмелилась сейчас же войти к нему, вдруг осознав, кто он. Только когда прошло время, и парень ушёл в дом, девушка обошла завалину по периметру и поднялась на крыльцо, слегка поманив собаку и тут же отогнав, чтобы она хотя бы гавкнула на неё. — Ты? – парень словно бы удивился. – Рано. — Так получилось. Как твоя нога? — Ничего. Я все время лежу. Ты никого не видела? — Там по дороге машина проехала знакомая. Не к тебе приезжала? — А. Нет. Мимо, наверное. Сейчас перевяжешь? Елизавета кивнула. Вместе с антибиотиком и димедролом, она дала ещё таблетку люминала, и когда парень заснул, сунула руку под подушку, под матрац и достала оттуда целлофановый пакет, свёрнутый в три раза. Никелированный пистолет с запасной обоймой, паспорт и тонкая пачка зелёных. Вынула девушка только паспорт. Игорь Картунов – было написано на первой странице, а в середине, там, где прописка: город Самара, улица Куйбышева, 84 – 16. Печати о браке там не было, не было и записи о детях. Тут за окном послышался рокот приближающегося мотоцикла и радостный лай собаки. Быстро спрятав всё под матрас, девушка чуть не прыжком отскочила к тумбочке. Когда пасечник, отгоняя с крыльца собаку, прошёл через сени, она уже спокойно перекладывала свои медикаменты. — Парень-то спит, — зачем-то сказал пасечник, оглядывая горницу с порога. — Он же принимает димедрол, — словно оправдываясь, проговорила Елизавета. — Сделаешь из него наркошу своими колёсами. Елизавета посмотрела на него как-то странно. — Игорь ваш родственник? — Ага. Седьмая вода на киселе. А тебе зачем? Если за деньги – заплачу я тебе, не плачь. — Замуж я за него хочу. — А ты ему нужна? У него в городе таких сотни с его мордашкой. — Я такая одна. Елизавета и сама верила в то, что говорила. Она любила его так как сильно, что готова была орать от оргазма даже во время поцелуев. И целовала его до умопомрачения, как в старых сказках. Пасечник только качал головой и уходил в огород или к ульям, а Елизавета тут же собиралась в постель к Игорю. Он просыпался от её бешеных ласк. Но разговор, подслушанный Елизаветой, не давал ей покоя. И, прижавшись к нему под одеялом так, словно хотела слиться с ним, войти в него, она заговорила, стараясь произносить слова ласково и нежно — Когда мы поженимся, миленький? Надо бы поскорее, пока не видно ничего. Игорь дёрнулся у неё под руками и напрягся. — Ты о чём? — О свадьбе, миленький, о свадьбе. Игорь с усилием приподнял голову, весь сморщившись, посмотрел на неё и откинулся на подушку. — Ну, ты вообще, даёшь. — Что?.. — Елизавета поднялась на локте, легко и стремительно. — Ты чего? — Я беременная, родненький, — Елизавета снова упала ему на грудь, и прижалась тесно, начав поглаживать его так ласково и призывно, что он застонал. – Ты же любишь меня? Игорь снова застонал, только уже на другой ноте. — Ну, люблю же, конечно. Трахал бы я тебя, если бы не любил? — Так, когда поженимся? Свадебку сыграем. — Да у меня тут проблемки. Вот утрясу. — Может быть ты денег должен? — Что? Откуда ты знаешь? — Да сейчас все вокруг друг другу должны. Вот у нас на деревне бабка соседа убила за 8000 рублей. — А. Смешно. — Нет, страшно. Знаешь, у меня есть деньги. Игорь улыбался покровительственно и высокомерно. — Не смейся, мне бабушка наследство оставила. Дом в райцентре. Я продала его. В общем, всего у меня два с половиной лимона. Игорь улыбнулся ещё шире, и улыбка долго не сходила с его лица. — И где ты их держишь? В «Газпромбанке»? — Да нет же. Здесь, дома у себя. — В банке? — В стеклянной. Теперь уже смеялись оба, смеялись нервно, не искренне, чтобы скрыть замешательство. — У меня на кухне, под плитой – тайник, — наконец проговорила девушка, все ещё смеясь. — Ну и дура! – неожиданно срыву откликнулся Игорь. – Будет пожар – и прощай бабкино наследство. — А с чего же – пожар-то? — Да со всего. У вас в вашем свинарнике всегда что-то горит. — Почему – свинарник? — Ну – коровник, как ещё? Елизавета села. Она обиделась: сидела, не поворачиваясь. А Игорь, сначала довольный этим, лёг, вытянувшись и забросив руки за голову. Прошло не мало времени, когда он лениво потянулся, протянул руку и пощекотал её в шею. Елизавета отдёрнулась, но не уходила, а ждала, чтобы её уговорили. Игорь знал это так же верно, как своё имя. Пощекотав её снова, он рывком сел, обнял девушку, опрокидывая её к себе на колени и пытаясь поцеловать. Но Елизавета проявила неожиданное упорство, вырываясь. — Пусти, ногу разбередишь, — говорила она. – Опять лечи тебя. — Ты вылечишь. Слышь, детка: вот поженимся, ты у меня на врача выучишься. Девушка от таких слов бросилась ему на шею и прижалась к груди. Домой она попала только к ночи, спать легла под утро, проспала, опоздав на работу. Ещё спускаясь с крыльца, она почувствовала какое-то беспокойство, оглянулась – и бегом побежала к санчасти. Все утро она была сама не своя, путала все, ошибалась, и ни с того, ни с сего – краснела. У неё было такое чувство, что на неё давит что-то внешне, неумолимое. И неумолимое случилось. Время было – четверть первого. На приступки крыльца медсанчасти вбежала, задыхаясь, соседка и крикнула из сеней: — Лизка, дом Кузьмича горит. С твоей стороны. У девушки вывалились из рук медицинские карты. Как сумасшедшая, бросилась она с крыльца, и, не помня себя, подлетела к калитке. Двор был полон людей. Они стояли, смотрели и ждали пожарных, а над их головами вырывались гигантские языки оранжево—жёлтого пламени. Гарь, дым и копоть разносились вокруг. — Куда! Жар обдал Елизавету, и кто-то схватил девушку поперёк груди. — Пусти. Та рванулась. — Сгоришь! Дура. Девушка задохнулась и рванулась ещё, из последних сил вырвалась, но её тут же перехватили новые руки. — Медичка… — Как рвётся… — Словно ребёнка оставила. — Да документы поди… — Какой документы, деньги где-нибудь схоронила, а всё бедной прикидывалась. По полсотни занимала до получки. — Да пустите её, пусть подгорит. — Стой, скажённая! Сгоришь заживо. Себя пожалей. Тут с грохотом обрушилась крыша. И пламя, притухнув, заревело с новой силой. Елизавета замерла в руках у мужчины и только смотрела, словно превратившись в солёный столб. Суетились пожарные, а она даже не увидела, как они подъехали. Мужчины метались и матерились – а она не слышала ничего. Битва огня и воды заворожила её, и она, не моргая, смотрела, как серая струя с радужными переливами с летящей силой бьёт по оранжевым языкам гудящего пламени. Пепел медленно кружил над ней, разносимый редкими взмахами лёгкого ветерка… К пасечнику она пришла после обеда, сразу постаревшая и ссутулившаяся. Лицо её изменилось и осунулось, как после болезни. Старик, стругавший у сарая доску, поднял голову и так и остался стоять, поражённый её видом. А Елизавета, не глядя по сторонам, упорно шла, пригибаясь к земле всем телом. — Эй, Лизавета, того… Девушка даже не оглянулась. — А… это самоё… Та шла, упорно глядя в землю. — Гошка-то того, уехал… Елизавета остановилась, словно налетела на преграду. Медленно, очень медленно, она поворачивалась к старику, подходившему к ней. — Надолго? – вместе с кашлем вырвался у неё вопрос. — Как это – надолго? Насовсем – значит. И снова Елизавета остолбенела. Так, стоя в пол оборота, она замерла и вид у неё стал, как у помешенной. Пасечник, испуганный этим, остановился шагах в пяти. — Эй, Лизавета… ты чего? Елизавета так же молча повернулась назад и поплелась, по—прежнему глядя в землю и спотыкаясь на ровном месте. К вечеру ей стало плохо, и она потеряла сознание прямо на крыльце медсанчасти. А когда через десять дней её выписали из больницы. Тошнота и головокружение не проходили. — Беременность, три недели, — сказали ей в районной поликлинике после УЗИ. Будете рожать? — Д-да-да… Елизавета как заводная, кивала, боясь даже дышать. И Елизавета в первый же выходной поехала в Самару. Там нашла улицу Куйбышева, 84. Дверь в нужном подъезде была железная с замком, как и везде в городе. Но охранника там не было. И Елизавета поднялась по лестнице и позвонила металлическую дверь шестнадцатой квартиры. Дверь долго не открывалась, и Елизавета повернулась уже уходить, когда услышала звук отпиравшегося замка. В приоткрывшуюся дверь высунулась молоденькая совсем девушка с огромными голубыми глазами и волосами цвета спелой пшеницы, густо рассыпанные по спине. Елизавета вернулась, сначала смутилась, но тут же подумала, что это сестра Игоря и улыбнулась. Девушка действительно была похожа на её любимого: нежная и очень красивая. — Вам кого? – спросила она, и голос её был под стать ей. — Игоря Картунова позовите, — попросила Елизавета. – Он дома? — Нет… То есть здесь такой не живёт… — Как? – Елизавета опешила. – Он же… — Я не знаю, — музыкальным голос девушки стал плачущим. – Я здесь снимаю квартиру. С подругой. А вы кто? , — Света чуть не плакала. — Лиза, что теперь делать? — Искать. Свету трясло от страха. И Елизавета, не обращая на неё внимания, бросилась в комнату хозяина. Вскоре оттуда раздался её победный возглас. Света, ещё не придя в себя, медленно повернулась. Подруга переступала порог с зелёной корочкой, поднятой над головой. — За лохов нас, что ли держат? В бар под телевизором засунули, козлы. Света, разом освободившись от сковывающего её страха, издала что-то нечленораздельное, подлетела к своей спасительнице, вырвала документ, прижала его к груди, к губам и, взвизгнув, подпрыгнула от счастья. — Лизонька, ты – гений! Она бросилась к подруге на шею и бурно расцеловала её. — А где твой паспорт? Тоже нашёлся? — У меня нет паспорта, мать, — став серьёзной и грустной, ответила Елизавета. Давай-ка теперь одеваться и сматываться. А то скоро приедут наши добрые друганы. — Точно! Девушки оделись быстро, как в армии. Елизавета нашла на кухне моточек мягкой проволоки, подошла к входной двери, покрутила проволокой в замке – и дверь открылась. — Давай теперь, мать, делаем ноги, — тихо проговорила она, оглядываясь. За соседским забором была тишина. Тогда девушки побежали к калитке, отпёрли её и бросились вон, таща вдвоём большую клеёнчатую сумку Светы, куда Елизавета запихала ещё свой пластиковый пакет. По узкому тротуару бежали ручьи. Девушки ступали по ним, смело заляпывая брюки чёрной жирной грязью. Им уже было безразлично, как они выглядят. Главное – уйти как можно дальше от опасного места. Они выходили из узкого переулка с частными домами к проезжей части, когда им навстречу вывернулся тёмно-синий ВМW. Елизавета отреагировала мгновенно. Она резко остановилась, дёрнула сумку назад и тут же повернулась к подруге. — Что… Лиза… Света не успевала за ней. Она закрутилась, запуталась и споткнулась. — Бросай! – крикнула Елизавета, бросая ручку сумки и кидаясь в сторону, к узкому переулку между домами. На бегу оглядываясь, она увидела, что Света, отстав, тащит сумку одна, пытаясь при этом бежать. ВМW тем временем остановилась, и из неё выскочили трое парней. Елизавета бросилась назад, к подруге и схватила её за руку: — Бросай! Но Света упрямо вцепилась в ручки сумки. Елизавета хотела вырвать их, но времени уже не было. И она потащила Свету за собой, даже не делая попытки помочь ей. Открытая калитка была прямо перед ними. Не раздумывая, Елизавета потащила Свету к ней. Едва не падая, девчонки перешагнули порог. — Ох, только не собака, — задыхаясь, — выдавила Света. Им повезло. Собаки во дворе не было. Девушки бросились в одну сторону, в другую. И, сминая сумку, забились в щель между сараем и забором, присев и затаившись, как маленькие дети во время игры в прядки. — Они где-то, — услышали девушки голос в отдалении. — Где хозяева? Эй, минуточку! Елизавета и Света замерли, не дыша. — Частная служба розыска. У вас спрятались две женщины, которых мы ищем. Это очень опасные преступницы. — Преступницы? — в ответ раздался сварливый старческий голос. — И что они преступили?.. — теперь уже было слышно, что говорит женщина. – Что вы разыскиваете? Наши беды? — И это тоже, бабуля. Вот когда у вас пропадёт кошка, мы и её найдём. Сейчас нам заказали собаку. — Собаку. Эка невидаль. Вон их сколько бродит. — Есть собаки стоят сотни, тысячи долларов. — И покупают? Вот богачи. — Мы осмотрим двор? — Да смотрите, сынки, — это уже проговорил голос старика. — Только вашей собаки мы не видели. Парни не ответили. Слышно было, как они передвигаются по двору. — Да никого у нас нет, — снова начала старуха. — Уходите, а то у меня суп скоро закипит. — Уходите, уходите, — поддержал и старик. Девушки затаили дыхание. — Забор низкий, — в раздумье заговорил сочный мужской голос. — Может они в соседний двор чухнули, а? Сидеть и ждать – не та психология. — У соседей собака есть? – спросил голос его напарника, более высокий и неприятный. — Зачем она им? Только кормить зря. Объедки они лучше свинье отдадут, там хоть мясо продать можно. Голоса отдалились. — Убрались, — издали, глухо проговорила старуха. — Помяни моё слово, эти кошатники неспроста всё разнюхивали. — Да уж, точно не спроста. Приди они пораньше и носом бы всё почуяли. — Пошли, — Света не могла больше терпеть. Она вскочила и, подняв сумку, потащила её к калитке. — Воровки!!!! Старуха, сварливая и толстая, даже взвизгнула – больше от злости. Старик остолбенел. — Закрой пасть, порву, — сзади Светы прозвучало медленно и чётко. Елизавета догнала подругу, взялась за вторую ручку, слегка перехватила повыше и взглянула на стариков холодными серыми глазами. Те разом замолчали и попятились, пропуская девушек к калитке, — оба толстые, неопрятные, с круглыми, всем недовольными лицами. Девушки прошли мимо них, стараясь не спешить и держаться вызывающе. Елизавета одной рукой отпёрла калитку, широко распахнула её, оглядела улицу и первой шагнула вперёд. — Теперь дёру! — негромко и резко сказала она и первая сорвалась с места, дёргая на себя сумку. Словно очнувшись, Света последовала за ней, оглядываясь на бегу. Она не заметила, как перед ними оказалась проезжая часть, а Елизавета тянула и тянула её за собой. Остановка появилась впереди внезапно, и Елизавета бросилась к ней, догоняя трогающуюся «ГАЗель». И только забившись в самый конец салона и устроив сумку в ногах, Света пришла в себя. — Куда мы едем? — спросила она шёпотом. — Подальше отсюда. Света сбоку покосилась на подругу. Лицо той оставалось холодным и равнодушным. Она просто внимательно глядела в боковое окно и важнее этого ничего для неё не было. Света отвернулась и стала смотреть в заднее, замутнённое грязными потёками, стекло.  «ГАЗель» остановилась на остановке, и Елизавета, не знавшая город, поздно это заметила. Она резко вскочила, крикнула: «Подождите», и стала пробираться к выходу. Двое мужчин с тротуара, собирающиеся уже залезть, отступили. Елизавета спрыгнула вниз, потом обернулась, нашаривая в кармане деньги. — Вот, за двоих, — она протянула несколько красных и голубых бумажек и заглянула в салон. — Давай, выходи. Света пробиралась следом, с усилием волоча за собой тяжёлую сумку. — Подождите, подождите, — Елизавета стояла, держась за дверцу. — Скоро что ли? — мужчины уже нервничали. Света была уже у выхода из салона. — Держи, — она выставила вперёд сумку, и Елизавета стащила её вниз. Света спрыгнула следом и тут же отошла от дверцы микроавтобуса. — Наконец-то, — проговорил один из мужчин. — Теперь можно садиться? — Валяй, - дерзко разрешила Елизавета. — Раньше сядешь, раньше выйдешь. — Да нет, я уже доеду до своей остановки. С вашего позволения. — Позволяю. Елизавета, не обращая больше внимания на разговорчивого пассажира, взялась за ручку сумки, бросая Свете: — Пошли. Двигай ногами. Девушка, уже привыкшая к такому обращению, взялась за вторую ручку сумки. — Куда мы идём? — спросила она на ходу. — Увидишь. Не доставай. Елизавета была уверена в своём превосходстве, а Света всё больше попадала под её влияние. Пройдя тротуаром, Елизавета свернула в переулок, увлекая за собой подругу. Потом подруги свернули в другой переулок и в итоге этого манёвра вышли к той дороге, по которой ехали сюда, только шли они теперь навстречу движению. — Куда мы? Мы же… — Я же сказала – не доставая. Не поняла, что ли? Говорила Елизавета безо всякого выражения, почти бубнила с равнодушием постороннего. И Света присмирела, даже не обращая внимание на то, сколько луж она измерила и как она выглядит. Она была измотана и подавлена. Ей можно было манипулировать как кому угодно. — И долго ещё идти? –угрюмо глядя перед собой, вяло спросила Света. — Мы уже пришли. Елизавета хладнокровно отпустила ручку сумки, и та перекособочилась, едва не вырвавшись у Светы. И тогда девушка опустила её прямо в густую подсыхающую грязь и посмотрела на подругу. Та стояла, оглядываясь по сторонам. Зады небольших частных домиков прятались за высокими неухоженными заборами – наподобие тех, где снимала комнату Света. И хмурые голые деревья только добавляли уныния. — У тебя тут родственники? – спросила Света. — У меня вообще нет родственников! – Елизавета проговорила это раздражённо, с нажимом, почти чеканно. — Пошли… — Но там же – забито. — Стой, божий одуванчик. Елизавета огляделась. Никого и ничего. Только с шумом крыльев над головой пролетели голуби. Тогда Елизавета подошла к забору и легко перелезла через него. Только немного зацепилась брючиной, но без труда соскользнула с гладкой от времени доски. — Заходь, — со скрипом раскрылась калитка, а Елизавета уже шла к дому стремительным шагом. — Лиза, ты… — Свете ничего не оставалось, как чуть не волоком втащить во двор сумку, весившую уже с центнер. Бросив её прямо на бетонном пятачке, Света быстро и со страхом заперла калитку и тут же бегом бросилась за подругой. — Ты куда? — Помогай, — та дёргала на себя доску, которой забили ставни. — Нас же посадят! Ты что?.. — Не каркая, тяни… Не может же быть во всем непруха. И Елизавета, с силой отодрав доску, отступила, покачнувшись, посмотрела на неё и бросила на землю. Потом открыла ставни и стала щупать раму. Открыв одну створку, она зачем-то протёрла ладонью подоконник, подтянулась, опёрлась о него коленом и перелезла, спрыгнув в темноту комнаты. Пока Света ждала, заглядывая в окно, Елизавета уже отпёрла дверь и выглянула с крыльца. — Чего примёрзла, входи. Сумку не забудь. Последние слова её прозвучали уже изнутри. Она скрылась, чувствуя себя хозяйкой. «Халиф на час – человек на минуту», — пришло в голову и тут же выскочило что-то знакомое и забавно. Света страшно трусила. Она пошла назад к калитке, едва передвигая ноги. Сумка показалась ей совсем неподъёмной. И девушка просто поволокла её по подсыхающей асфальтовой дорожке, не думая, что может порвать дно. В присутствии Елизаветы она уже привыкла к подавленности и бездумности. Вспышки пробуждения самостоятельности проявлялись у неё всё реже. И Елизавете не надо было даже действовать силой, чтобы подавить их. Само её присутствие угнетало. — Вползай, — из глубины раздался её голос. Света втащила сумку на крыльцо, потом в сени, бросила – и её стало даже жарко после уличного холода в защищённом от ветра месте со стоячим воздухом. — Дверь закрой, не в пещере же. Света покорно бросилась к двери. — А тут жило, — говорила, словно сама себе Елизавета, обследуя шкафы в кухне. Делала она это методически и по-хозяйски последовательно. — Живём, мать, — наконец воскликнула она, — смотри, чай! Черны! Кофе! По половине банки! А газ-то тут есть? Есть. Я просто танцую над ними!!! — А если нас здесь застукают? Елизавета повернулась с таким удивлённым видом, словно такая простая мысль не могла прийти ей в голову. Света же стояла на пороге и смотрела вокруг внимательно и неуверенно. — Я просто подумала… — Что-то я не просекла, чего ты хочешь? Загнуться на морозе? — А милицию если… — Без балды, что ли? Забей, мать. Бог не выдаст, свинья не схавает. Света сдалась и сделала шаг в комнату. Елизавета с интересом следила за ней. — Вот что, мать. Где-то здесь должен быть магазин. Вот тебе деньги, купи там ролтон, колбаски, хлеба побольше и сахару обязательно. И вперёд, топай. За это не расшлёпают. Пакет не покупай. Возьми мой, в сумке. Света кивнула…. Вместе с Елизаветой они вышли на крыльцо. — Магазин где-то в той стороне… — начала Елизавета и осеклась. В стоявшем недалеко сарае кто-то был. Света испуганно замерла. А Елизавета, прижав палец к губам, крадучись направилась туда. На пути, прислонённая к стене дома, стояла толстая суковатая палка. И Елизавета взяла её, держа небрежно, чуть опущенной вниз. На секунду она замерла перед прикрытой дверью, потом резко дёрнула металлическую ручку на себя, одновременно поднимая над головой палку и крича: — Ага, попались! Крысы! Светлана быстро, почти бегом догнала подругу и замерла за её спиной. В свете дверного проёма выпрямлялся худой черноволосый парень. Шапки не его голове не было. — Ты один? Где остальные? – Елизавета была настроена решительно и агрессивно. — Подруга, вызывай милицию. Голос её звучал уверено, но нога больно опустилась на носок Светиного сапога, придавив его каблуком. — Ты что? – парень растерянно встал перед ними, повернувшись всем корпусом. — Я же не ворую. Я только… Внезапно он замялся, открыл и закрыл рот, потом расхохотался. — Да вы не хозяйки. Я вот эту девушку видел в Куйбышевском сквере. Света не на шутку разозлилась, а Елизавета вдруг смягчилась. — Сам кто будешь? – спросила она снисходительно, но палку не выпустила, а шагнула с ней вглубь сарая. Парень быстро отступил назад и в сторону. Елизавета почему-то рассмеялась: хрипло и с вызовом. — Ну, кто ты? — повторила она. — Что приезжий, это я и сама вижу. Действительно, лицо у парня было смуглое, волосы иссини чёрные и густые, низко свисающие над узким лбом, падая на брови. — Мы вон там живём, в крайнем доме. Нам хозяин сдаёт. Сейчас зима. Работы нет, денег нет. Я хожу и бутылки собираю. На хлеб, чай и сигареты хватает. Видишь, сколько здесь бутылок. Многие даже разбитые. Это не воровство, правда? — Вот в ментовке и расскажешь. Организовать? — Не надо, зачем? — Правильно. Я россиянка, мне скорее поверят, чем тебе. — Откуда ты? – неожиданно спросила Света. — Из Самарканда. — Поэтому приехал в Самару? — Работать надо, — не понял игры слов парень. — Дома работы нет. Света засмеялась. Ей, почему-то стало легко. Напряжение спало. Вся внешность парня располагала к себе. Удлинённое, с мелкими чертами, чернобровое и черноглазое лицо было приятным. Голос мягкий и почти без акцента. Рост был примерно метр семьдесят пять, не выше. И при этом он был стройный и гибкий, что угадывалось даже через тёплый старый пушистый свитер затёртого серого цвета. На ногах были чёрные джинсы и такие же кроссовки. — Как тебя зовут? Спросила Света почти весело. — Артык, — ответил тот, всё ещё насторожённо. — А что у тебя не так? Шесть пальцев, что ли? Парень засмеялся, смущённо и нервно. — Я шестой ребёнок в семье. — Понятно. А я была знакома с шестипалым Артыком. В детстве. — Ты откуда? — Из Соха. — А. Киргизка? Теперь засмеялась Света — Эй, чего вы ржёте? – благосклонно спросила их Елизавета. — Эй, в гости приглашаешь? — Идёмте, девочки, — парень шагнул к ним и оглянулся на бутылки. — Всё ясно, — перехватила взгляд Елизавета. — Собирай, я сегодня добрая. Сама она, тронув Свету за рукав, пошла назад к дому. — Побудем у них, — сказала она, останавливаясь на крыльце. — Да, так лучше будет. Я боюсь в чужом доме, — подхватила Света. Елизавета посмотрела на неё долго и внимательно, так что девушка даже смутилась. Её показалось, что Елизавет видит душу насквозь. Артык ждал их у крыльца и когда Света первой вышла, тяжело волоча за собой сумку, тут же, прямо с крыльца, взял её за ручки и поднял. — А где твои бутылки? — спросила Света. — Там стоят, — кивнул парень. — Пошли? — Надо подождать подругу. — Вон она, уже идёт. Елизавета показалась на крыльце. — Идите, — сказала она. — Я дверь запру. Артык первым пошёл к проёму в заборе. Там, в кустах, заваленная опавшей листвой, стояла большая сумка с бутылками. — Это всё у нас? – спросила Света. — Нет, там валялись, за домом. Пошли? — Пошли. Давай, помогу? — Не надо. Тут не тяжело. Понёс он обе сумки без особого напряжения. Легко перешагнул нижнюю перекладину, оставшуюся в проломе, и пошёл дальше, сминая голые тонкие кустики с почерневшей, пониклой листвой. Света оглянулась – Елизавета медленно спускалась с крыльца. Тогда Света спокойно уже пошла к пролому, догоняя Артыка. , — Света чуть не плакала. — Лиза, что теперь делать? — Искать. Свету трясло от страха. И Елизавета, не обращая на неё внимания, бросилась в комнату хозяина. Вскоре оттуда раздался её победный возглас. Света, ещё не придя в себя, медленно повернулась. Подруга переступала порог с зелёной корочкой, поднятой над головой. — За лохов нас, что ли держат? В бар под телевизором засунули, козлы. Света, разом освободившись от сковывающего её страха, издала что-то нечленораздельное, подлетела к своей спасительнице, вырвала документ, прижала его к груди, к губам и, взвизгнув, подпрыгнула от счастья. — Лизонька, ты – гений! Она бросилась к подруге на шею и бурно расцеловала её. — А где твой паспорт? Тоже нашёлся? — У меня нет паспорта, мать, — став серьёзной и грустной, ответила Елизавета. Давай-ка теперь одеваться и сматываться. А то скоро приедут наши добрые друганы. — Точно! Девушки оделись быстро, как в армии. Елизавета нашла на кухне моточек мягкой проволоки, подошла к входной двери, покрутила проволокой в замке – и дверь открылась. — Давай теперь, мать, делаем ноги, — тихо проговорила она, оглядываясь. За соседским забором была тишина. Тогда девушки побежали к калитке, отпёрли её и бросились вон, таща вдвоём большую клеёнчатую сумку Светы, куда Елизавета запихала ещё свой пластиковый пакет. По узкому тротуару бежали ручьи. Девушки ступали по ним, смело заляпывая брюки чёрной жирной грязью. Им уже было безразлично, как они выглядят. Главное – уйти как можно дальше от опасного места. Они выходили из узкого переулка с частными домами к проезжей части, когда им навстречу вывернулся тёмно-синий ВМW. Елизавета отреагировала мгновенно. Она резко остановилась, дёрнула сумку назад и тут же повернулась к подруге. — Что… Лиза… Света не успевала за ней. Она закрутилась, запуталась и споткнулась. — Бросай! – крикнула Елизавета, бросая ручку сумки и кидаясь в сторону, к узкому переулку между домами. На бегу оглядываясь, она увидела, что Света, отстав, тащит сумку одна, пытаясь при этом бежать. ВМW тем временем остановилась, и из неё выскочили трое парней. Елизавета бросилась назад, к подруге и схватила её за руку: — Бросай! Но Света упрямо вцепилась в ручки сумки. Елизавета хотела вырвать их, но времени уже не было. И она потащила Свету за собой, даже не делая попытки помочь ей. Открытая калитка была прямо перед ними. Не раздумывая, Елизавета потащила Свету к ней. Едва не падая, девчонки перешагнули порог. — Ох, только не собака, — задыхаясь, — выдавила Света. Им повезло. Собаки во дворе не было. Девушки бросились в одну сторону, в другую. И, сминая сумку, забились в щель между сараем и забором, присев и затаившись, как маленькие дети во время игры в прядки. — Они где-то, — услышали девушки голос в отдалении. — Где хозяева? Эй, минуточку! Елизавета и Света замерли, не дыша. — Частная служба розыска. У вас спрятались две женщины, которых мы ищем. Это очень опасные преступницы. — Преступницы? — в ответ раздался сварливый старческий голос. — И что они преступили?.. — теперь уже было слышно, что говорит женщина. – Что вы разыскиваете? Наши беды? — И это тоже, бабуля. Вот когда у вас пропадёт кошка, мы и её найдём. Сейчас нам заказали собаку. — Собаку. Эка невидаль. Вон их сколько бродит. — Есть собаки стоят сотни, тысячи долларов. — И покупают? Вот богачи. — Мы осмотрим двор? — Да смотрите, сынки, — это уже проговорил голос старика. — Только вашей собаки мы не видели. Парни не ответили. Слышно было, как они передвигаются по двору. — Да никого у нас нет, — снова начала старуха. — Уходите, а то у меня суп скоро закипит. — Уходите, уходите, — поддержал и старик. Девушки затаили дыхание. — Забор низкий, — в раздумье заговорил сочный мужской голос. — Может они в соседний двор чухнули, а? Сидеть и ждать – не та психология. — У соседей собака есть? – спросил голос его напарника, более высокий и неприятный. — Зачем она им? Только кормить зря. Объедки они лучше свинье отдадут, там хоть мясо продать можно. Голоса отдалились. — Убрались, — издали, глухо проговорила старуха. — Помяни моё слово, эти кошатники неспроста всё разнюхивали. — Да уж, точно не спроста. Приди они пораньше и носом бы всё почуяли. — Пошли, — Света не могла больше терпеть. Она вскочила и, подняв сумку, потащила её к калитке. — Воровки!!!! Старуха, сварливая и толстая, даже взвизгнула – больше от злости. Старик остолбенел. — Закрой пасть, порву, — сзади Светы прозвучало медленно и чётко. Елизавета догнала подругу, взялась за вторую ручку, слегка перехватила повыше и взглянула на стариков холодными серыми глазами. Те разом замолчали и попятились, пропуская девушек к калитке, — оба толстые, неопрятные, с круглыми, всем недовольными лицами. Девушки прошли мимо них, стараясь не спешить и держаться вызывающе. Елизавета одной рукой отпёрла калитку, широко распахнула её, оглядела улицу и первой шагнула вперёд. — Теперь дёру! — негромко и резко сказала она и первая сорвалась с места, дёргая на себя сумку. Словно очнувшись, Света последовала за ней, оглядываясь на бегу. Она не заметила, как перед ними оказалась проезжая часть, а Елизавета тянула и тянула её за собой. Остановка появилась впереди внезапно, и Елизавета бросилась к ней, догоняя трогающуюся «ГАЗель». И только забившись в самый конец салона и устроив сумку в ногах, Света пришла в себя. — Куда мы едем? — спросила она шёпотом. — Подальше отсюда. Света сбоку покосилась на подругу. Лицо той оставалось холодным и равнодушным. Она просто внимательно глядела в боковое окно и важнее этого ничего для неё не было. Света отвернулась и стала смотреть в заднее, замутнённое грязными потёками, стекло.  «ГАЗель» остановилась на остановке, и Елизавета, не знавшая город, поздно это заметила. Она резко вскочила, крикнула: «Подождите», и стала пробираться к выходу. Двое мужчин с тротуара, собирающиеся уже залезть, отступили. Елизавета спрыгнула вниз, потом обернулась, нашаривая в кармане деньги. — Вот, за двоих, — она протянула несколько красных и голубых бумажек и заглянула в салон. — Давай, выходи. Света пробиралась следом, с усилием волоча за собой тяжёлую сумку. — Подождите, подождите, — Елизавета стояла, держась за дверцу. — Скоро что ли? — мужчины уже нервничали. Света была уже у выхода из салона. — Держи, — она выставила вперёд сумку, и Елизавета стащила её вниз. Света спрыгнула следом и тут же отошла от дверцы микроавтобуса. — Наконец-то, — проговорил один из мужчин. — Теперь можно садиться? — Валяй, - дерзко разрешила Елизавета. — Раньше сядешь, раньше выйдешь. — Да нет, я уже доеду до своей остановки. С вашего позволения. — Позволяю. Елизавета, не обращая больше внимания на разговорчивого пассажира, взялась за ручку сумки, бросая Свете: — Пошли. Двигай ногами. Девушка, уже привыкшая к такому обращению, взялась за вторую ручку сумки. — Куда мы идём? — спросила она на ходу. — Увидишь. Не доставай. Елизавета была уверена в своём превосходстве, а Света всё больше попадала под её влияние. Пройдя тротуаром, Елизавета свернула в переулок, увлекая за собой подругу. Потом подруги свернули в другой переулок и в итоге этого манёвра вышли к той дороге, по которой ехали сюда, только шли они теперь навстречу движению. — Куда мы? Мы же… — Я же сказала – не доставая. Не поняла, что ли? Говорила Елизавета безо всякого выражения, почти бубнила с равнодушием постороннего. И Света присмирела, даже не обращая внимание на то, сколько луж она измерила и как она выглядит. Она была измотана и подавлена. Ей можно было манипулировать как кому угодно. — И долго ещё идти? –угрюмо глядя перед собой, вяло спросила Света. — Мы уже пришли. Елизавета хладнокровно отпустила ручку сумки, и та перекособочилась, едва не вырвавшись у Светы. И тогда девушка опустила её прямо в густую подсыхающую грязь и посмотрела на подругу. Та стояла, оглядываясь по сторонам. Зады небольших частных домиков прятались за высокими неухоженными заборами – наподобие тех, где снимала комнату Света. И хмурые голые деревья только добавляли уныния. — У тебя тут родственники? – спросила Света. — У меня вообще нет родственников! – Елизавета проговорила это раздражённо, с нажимом, почти чеканно. — Пошли… — Но там же – забито. — Стой, божий одуванчик. Елизавета огляделась. Никого и ничего. Только с шумом крыльев над головой пролетели голуби. Тогда Елизавета подошла к забору и легко перелезла через него. Только немного зацепилась брючиной, но без труда соскользнула с гладкой от времени доски. — Заходь, — со скрипом раскрылась калитка, а Елизавета уже шла к дому стремительным шагом. — Лиза, ты… — Свете ничего не оставалось, как чуть не волоком втащить во двор сумку, весившую уже с центнер. Бросив её прямо на бетонном пятачке, Света быстро и со страхом заперла калитку и тут же бегом бросилась за подругой. — Ты куда? — Помогай, — та дёргала на себя доску, которой забили ставни. — Нас же посадят! Ты что?.. — Не каркая, тяни… Не может же быть во всем непруха. И Елизавета, с силой отодрав доску, отступила, покачнувшись, посмотрела на неё и бросила на землю. Потом открыла ставни и стала щупать раму. Открыв одну створку, она зачем-то протёрла ладонью подоконник, подтянулась, опёрлась о него коленом и перелезла, спрыгнув в темноту комнаты. Пока Света ждала, заглядывая в окно, Елизавета уже отпёрла дверь и выглянула с крыльца. — Чего примёрзла, входи. Сумку не забудь. Последние слова её прозвучали уже изнутри. Она скрылась, чувствуя себя хозяйкой. «Халиф на час – человек на минуту», — пришло в голову и тут же выскочило что-то знакомое и забавно. Света страшно трусила. Она пошла назад к калитке, едва передвигая ноги. Сумка показалась ей совсем неподъёмной. И девушка просто поволокла её по подсыхающей асфальтовой дорожке, не думая, что может порвать дно. В присутствии Елизаветы она уже привыкла к подавленности и бездумности. Вспышки пробуждения самостоятельности проявлялись у неё всё реже. И Елизавете не надо было даже действовать силой, чтобы подавить их. Само её присутствие угнетало. — Вползай, — из глубины раздался её голос. Света втащила сумку на крыльцо, потом в сени, бросила – и её стало даже жарко после уличного холода в защищённом от ветра месте со стоячим воздухом. — Дверь закрой, не в пещере же. Света покорно бросилась к двери. — А тут жило, — говорила, словно сама себе Елизавета, обследуя шкафы в кухне. Делала она это методически и по-хозяйски последовательно. — Живём, мать, — наконец воскликнула она, — смотри, чай! Черны! Кофе! По половине банки! А газ-то тут есть? Есть. Я просто танцую над ними!!! — А если нас здесь застукают? Елизавета повернулась с таким удивлённым видом, словно такая простая мысль не могла прийти ей в голову. Света же стояла на пороге и смотрела вокруг внимательно и неуверенно. — Я просто подумала… — Что-то я не просекла, чего ты хочешь? Загнуться на морозе? — А милицию если… — Без балды, что ли? Забей, мать. Бог не выдаст, свинья не схавает. Света сдалась и сделала шаг в комнату. Елизавета с интересом следила за ней. — Вот что, мать. Где-то здесь должен быть магазин. Вот тебе деньги, купи там ролтон, колбаски, хлеба побольше и сахару обязательно. И вперёд, топай. За это не расшлёпают. Пакет не покупай. Возьми мой, в сумке. Света кивнула…. Вместе с Елизаветой они вышли на крыльцо. — Магазин где-то в той стороне… — начала Елизавета и осеклась. В стоявшем недалеко сарае кто-то был. Света испуганно замерла. А Елизавета, прижав палец к губам, крадучись направилась туда. На пути, прислонённая к стене дома, стояла толстая суковатая палка. И Елизавета взяла её, держа небрежно, чуть опущенной вниз. На секунду она замерла перед прикрытой дверью, потом резко дёрнула металлическую ручку на себя, одновременно поднимая над головой палку и крича: — Ага, попались! Крысы! Светлана быстро, почти бегом догнала подругу и замерла за её спиной. В свете дверного проёма выпрямлялся худой черноволосый парень. Шапки не его голове не было. — Ты один? Где остальные? – Елизавета была настроена решительно и агрессивно. — Подруга, вызывай милицию. Голос её звучал уверено, но нога больно опустилась на носок Светиного сапога, придавив его каблуком. — Ты что? – парень растерянно встал перед ними, повернувшись всем корпусом. — Я же не ворую. Я только… Внезапно он замялся, открыл и закрыл рот, потом расхохотался. — Да вы не хозяйки. Я вот эту девушку видел в Куйбышевском сквере. Света не на шутку разозлилась, а Елизавета вдруг смягчилась. — Сам кто будешь? – спросила она снисходительно, но палку не выпустила, а шагнула с ней вглубь сарая. Парень быстро отступил назад и в сторону. Елизавета почему-то рассмеялась: хрипло и с вызовом. — Ну, кто ты? — повторила она. — Что приезжий, это я и сама вижу. Действительно, лицо у парня было смуглое, волосы иссини чёрные и густые, низко свисающие над узким лбом, падая на брови. — Мы вон там живём, в крайнем доме. Нам хозяин сдаёт. Сейчас зима. Работы нет, денег нет. Я хожу и бутылки собираю. На хлеб, чай и сигареты хватает. Видишь, сколько здесь бутылок. Многие даже разбитые. Это не воровство, правда? — Вот в ментовке и расскажешь. Организовать? — Не надо, зачем? — Правильно. Я россиянка, мне скорее поверят, чем тебе. — Откуда ты? – неожиданно спросила Света. — Из Самарканда. — Поэтому приехал в Самару? — Работать надо, — не понял игры слов парень. — Дома работы нет. Света засмеялась. Ей, почему-то стало легко. Напряжение спало. Вся внешность парня располагала к себе. Удлинённое, с мелкими чертами, чернобровое и черноглазое лицо было приятным. Голос мягкий и почти без акцента. Рост был примерно метр семьдесят пять, не выше. И при этом он был стройный и гибкий, что угадывалось даже через тёплый старый пушистый свитер затёртого серого цвета. На ногах были чёрные джинсы и такие же кроссовки. — Как тебя зовут? Спросила Света почти весело. — Артык, — ответил тот, всё ещё насторожённо. — А что у тебя не так? Шесть пальцев, что ли? Парень засмеялся, смущённо и нервно. — Я шестой ребёнок в семье. — Понятно. А я была знакома с шестипалым Артыком. В детстве. — Ты откуда? — Из Соха. — А. Киргизка? Теперь засмеялась Света — Эй, чего вы ржёте? – благосклонно спросила их Елизавета. — Эй, в гости приглашаешь? — Идёмте, девочки, — парень шагнул к ним и оглянулся на бутылки. — Всё ясно, — перехватила взгляд Елизавета. — Собирай, я сегодня добрая. Сама она, тронув Свету за рукав, пошла назад к дому. — Побудем у них, — сказала она, останавливаясь на крыльце. — Да, так лучше будет. Я боюсь в чужом доме, — подхватила Света. Елизавета посмотрела на неё долго и внимательно, так что девушка даже смутилась. Её показалось, что Елизавет видит душу насквозь. Артык ждал их у крыльца и когда Света первой вышла, тяжело волоча за собой сумку, тут же, прямо с крыльца, взял её за ручки и поднял. — А где твои бутылки? — спросила Света. — Там стоят, — кивнул парень. — Пошли? — Надо подождать подругу. — Вон она, уже идёт. Елизавета показалась на крыльце. — Идите, — сказала она. — Я дверь запру. Артык первым пошёл к проёму в заборе. Там, в кустах, заваленная опавшей листвой, стояла большая сумка с бутылками. — Это всё у нас? – спросила Света. — Нет, там валялись, за домом. Пошли? — Пошли. Давай, помогу? — Не надо. Тут не тяжело. Понёс он обе сумки без особого напряжения. Легко перешагнул нижнюю перекладину, оставшуюся в проломе, и пошёл дальше, сминая голые тонкие кустики с почерневшей, пониклой листвой. Света оглянулась – Елизавета медленно спускалась с крыльца. Тогда Света спокойно уже пошла к пролому, догоняя Артыка. — Вы. — Я его жена… — Что? Елизавета повернулась и быстро пошла вниз по лестнице, слегка выгибаясь и откидывая лопатки назад. Девочка же прикусила губу, машинально шагая через порог… Она обманула незнакомку, эта златовласая и голубоглазая Царевна Лягушка, как её звал Игорь Картунов и другие знакомые парни. Обманула бессознательно и наивно. Она жила с Игорем уже почти полгода, а встречалась и того дольше. И когда тот вернулся поздно вечером, встретила его надувшись. Игорь засуетился: вёл он себя с ней иначе, чем с Елизаветой, почти что заискивался и старался во всем угодить. — Зайчик мой, да что случилось? – тревожно заговорил он, заглядывая ей в лицо. – Ну, рыбка? — Я – Наташа. — Наточка, девочка моя… — Надо же – со мной разговаривает чужой муж. — Что? В натуре? — Приходила женщина, сказала, что твоя жена. — А бабушка не приходила? — Ну, не совсем женщина… — Да ты шо? — Такая темноволосая, как татарка. — Да не знаю я никаких татарок. — Ну… глаза карие… как у собаки. Что там ещё… — Золотко моё… да я… ты… давай, поженимся? Дела Игоря ещё не наладились, он не был уверен, что все для него кончится хорошо, но потерять Царевну Лягушку он не мог. Что ему все разборки в мире, когда он становился потерянным наркоманом от одного взгляда её бездонных глаз. Поженились они через неделю. Наташа, не знавшая о его затруднениях, считала, что сделала хороший выбор: молодой бизнесмен, с налётом крутизны – он умел себя преподнести, когда этого хотел. Наташа, пользуясь случаем, тут же сняла спираль и стала ждать результата. Через четыре месяца она встала на учёт к участковому гинекологу. У Игоря к тому времени дела пошли на лад, он уже встал на ноги и стал неплохо зарабатывать. Они с Наташей жили хорошо: он старался содержать семью, а она много и не просила, любила мужа, ждала ребёнка и радовалась своему счастью. Наступила зима. Выпал снег. Срок её беременности подходил уже к седьмому месяцу, когда в их дверь снова позвонила Елизавета. С ней за последнее время произошла страшная перемена. Она сильно пострашнела, вся покрылась пигментными пятнами, на верхней губе появилась полоска усов. Кожа приобрела нехороший землистый оттенок, как у без меры курящих женщин. Одета она была в оранжевый дутый пуховик, стёганный ромбиками, в вязанную ромбиками шапочку и такой же шарфик, выглядевший на ней неуместно. По пакости судьбы, входную дверь открыла Наташа, тоже беременная, но красивая и ухоженная, в лёгких бежевых брючках и полосатой, красно-синей тунике, доходившей ей чуть не до колен. Елизавета все, похоже, знала и посмотрела на явно выпирающий живот, высокомерно процедив: — Привет. Это от подруги, что ли? — Что тебе нужно? — Где Игорь? Только не надо мне мозги вправлять. Наташа бессознательно оглянулась. — Я… он… не знаю. — Кто там? – раздался из комнаты голос Картунова. — Это я, — крикнула Елизавета, и в комнате все смолкло. Елизавета усмехнулась и расслабилась. Тогда Наташа, спасая своё семейное счастье, с силой ударила железной дверью о косяк и захлопнула замок. — Ах ты!!! У Елизаветы в руках была только небольшая дамская сумочка. Она забросила её за плечо, с усилием поворачиваясь и ударила в дверь ногой в неудобных квадратных сапогах., потом нажала на кнопку звонка, наваливаясь на неё всей соей тяжестью. Долго за дверью была могильная тишина, потом там послышалось движение – и щёлкнул замок. Елена отступила, ожидая последствий. Дверь открылась медленно и беззвучно. — Ну, чего тебе? – спросил Игорь, лишь слегка высовывая голову. – Зачем пришла, дура? — Отдай деньги, если не хочешь жениться, — неожиданно закричала Елизавета. – Деньги украл, все бабушкино наследство. — Что, прикалываешься? — Сам знаешь, что украл. Дом сжёг, обрюхатил и бросил… Игорь снова захлопнул дверь. Елена стала биться в неё, как большая, ожиревшая гусыня. Но бездушное ледяное железо отзывалось глухим звуком. Она уже думала, что дверь не откроется. Сзади неё хлопали, закрываясь, двери и можно было представить себе, как соседи затаились, прислушиваясь. Но Елизавета не думала ни о чем. Она давила на звонок, пока треск его в квартире не прекратился. Тогда железная дверь резко открылась и резко ударила Елизавета в выпирающий живот. Та от этого удара чуть не упала, охнула и быстро отступила. На пороге, злой, стоял Картунов в наброшенной коричневой куртки. Елизавета только взглянула на него и забыла о боли. — Игорь… — Ну-ка, пошли! — Куда, Игорь? — Пошли, разберёмся… Он резко протянул руку и едва не схватил её за шею, приготовившись выкинуть вон, но Елизавета отпрянула, укорачиваясь и закричала на высокой ноте: — Не трогай! — Иди, иди. Спускайся. Дверь за Игорем захлопнулась, и он стал спускаться почти что бегом. — Игорь… — Елизавета пошла за ним, потом ускорила шаг, держась за живот. Картунов выскочил из подъезда и, подождав, пока показалась девушка, так же быстро прошёл по двору. Елизавета почти бежала за ним, уже не держась за живот, чтобы не привлекать к себе внимание. Нервное напряжение притупило все чувства, и она думала только об одном: что он ей ответит. Игорь остановился в глухом переулке и стал оглядываться. Вид у него был взволнованный. — Игорь, милый… — Елизавета замедлила шаг, приближаясь. – Ты не думай, я не заявлю в милицию. Я люблю тебя, Игорь. Ну, чем эта глазастая лучше меня? Она ловила его взгляд почти собачьими глазами. — Дура, в ответ лишь бормотал Игорь, доставая сигареты. – Вот дура, ну и дура. Как ты мне уже осточертела. — Миленький, — Елизавета приблизилась и хотела положить руку ему на грудь, но тот, весь передёрнувшись, отпрянул. Елизавета быстро опустила руку и отступила. — Дай закурить, — сказала она уже другим тоном. — Перебьёшься. Тут подъехала легковая иномарка и остановилась позади них. Елизавета даже не оглянулась, а Игорь тут же отступил, не сводя глаз с выходивших четверых парней. Первым шёл невысокий крепыш, затянутый в тонкую кожаную куртку, всю на молниях, скорее одетую для форса, чем для тепла. И шаг его был нарочно твёрдый и вместе с тем – пружинистый. В руке он подбрасывал брелок без ключа, надетый на палец кольцом. Это был земной шар размером с грецкий орех. — Что, братан, проблемы? С этой шалавой, что ли? Елизавета обернулась и первым её движением было – шаг назад. — Привет, братан, Игорь потянулся с протянутой рукой. – Как дела? — На высоте. Пацаны немного скучают. — Здорово, ребята. — Привет. — Здравствуй. — Пойдём, Игорь, — Елизавета взяла было парня под локоть, ещё ни о чем не догадываясь, но тот быстро, одним рывком, отдёрнул руку и тут же шарахнулся в сторону, словно от змеи. — Что, братан, достала? – с неподдельным сочувствием в голосе спросил парень. — Она мне предъяву клеит, говорит, что я её бабки растратил. — В натуре, что ли? Шантаж. — Форменный, — подтвердил второй парень. – Заяву сделай прокурору, мы тут свидетели. — Мы её сейчас саму отвезём в прокуратуру. — Зачем. Мы её прямо в изолятор отвезём, что долго с ней возиться. Пусть на голом бетоне поживёт. Елизавета отпрянула назад. — Игорь?! — Да, пацаны, я её и не знаю. — Вот бабёнка. — Ну-ка, двигай колеса. Двое парней схватили её за руки. Девушка упёрлась, но парни были крепкие, накаченные. Они подхватили её, как пушинку, стиснули руки и одним рывком затолкали в машину, тут же стиснув с обоих сторон, чтобы не выскочила. Пара прохожих только ускорила шаг, чтобы не стать свидетелями чего-то дурно пахнувшего. Парень в кожанке ещё немного поговорил с Игорем, покурил и лениво сел в машину на первое сидение, рядом с водителем. — Поехали. Значит, предъяву делаешь, шалашовка? — Не твоё дело! — Крутая? И кто тебя крышует? — Что? — Кто крышевой, спрашиваю? — Я… он… Гора. — Го… Кто? — Ну, этот, Горкин, Федя. — Не знаю такого. Пацаны, знает кто-нибудь Гору? — Даже не слышали… — Пробьём ситуацию. Где его искать? — Нужен будет, найду, — смелея, ответила Елизавета. — Да она лечит тут всех. — Я тоже так думаю. Значит без крышевого работаешь? Самая умная? Это хорошо. — Вы его не знаете. Он вас найдёт всех. — И откуда он? — С Сызарани. Из Октябрьска. Парни дружно расхохотались. — Смехопанорама – и только. Максим Галкин отдыхает. — Вы узнаете. Он вам всем кишки на шею намотает. Отпустите меня сейчас же. — Поворачивай к парку. Темнело. Снег освещал дорогу лучше, чем редкие фонари. Машина свернула, проехала парк и остановилась на пустыре. Девушку вытащили волоком. Рука парня в обхваченном кожаном напульснике крепко сжимала её запястье. И девушка, поскользнувшись у самого колеса, почти присела, коснулась этой руки подбородком, губами и яростно, по волчьи, впилась в неё зубами, прокусывая до кости. — Тварь! Мать её! Парень разжал руку, Елизавета выпрямилась, рванулась, не удержалась, упала на спину, скользнув локтем по колесу. Другой парень быстро шагнул к ней. И тогда девушка, лёжа, как ей позволял живот, ударила квадратным носком громоздкого старого сапога на толстой подошве прямо ему в пах. Парень охнул, согнулся, раскорячился и задохнулся от боли. Двое оставшихся мужчин схватили её сзади и с бока, поднимая её и выворачивая руки. — На кукан её поставить! Боевая кура! — Болт впарить! Елизавета сопротивлялась, её снова втолкнули в машину, и когда насильно сгибали толстое в талии тело, голова её, почти безвольная, ударилась о металлический верх машины. Перед глазами и так теряющей сознание девушки поплыли красные круги, и она размякла вся, осев на сидении. Пришла в себя она, лёжа на снегу. Три парня стояли над ней, слегка притопывая. — Что, приехала? – спросил невысокий и плотный. – Кто первый в очереди, пацаны? — Мне что-то не хочется. — А как её живот? Парни стали притопывать ещё сильнее. Вокруг не было ни души, только белый снег, лежащий на земле чистым покровом. — Правда, умница? Живот, значит, мешать будет? — Козёл! — Это кто тут козёл? Отвечай за свой базар, шалава. — Пидор! И тогда парень пнул её, прямо в бок, яростно и со знанием дела. Елизавета закричала уже другим голосом, тонко и жалобно. Парень пнул её ещё раз, просто не мог не сделать этого для поддержания своего авторитета. Он здорово разозлился и остальные парни, заразившись от него. Тоже набросились на лежавшую. Лица их побелели от ярости и мороза. Плачь и стоны девушки теперь только раззадоривали их. — Смотри сюда! – кричал тот, кого она пнула в пах. – Ты что, курва, в реале что ли хотела меня оставить без потомства! Елизавета отбывалась и ругалась. Это только разъярило парней. Очнулась Елизавета на снегу, начала приподниматься, но упала навзничь. Парень в кожанке наклонился над ней. — Засохни и увянь, шалава. Если ещё проявишься, тебе полный звиздец обеспечен. Он выпрямился. — И ещё, умница, не борзей. Если бы не твоя понтовка, тебя бы не тронули. Парень отступил. Серое небо нависло над лежавшей. Потом хлопнули дверцы, машина уехала, и Елизавета осталась одна в снегу, алом от её крови. Она медленно повернулась на бок, съёжилась и заплакала. Встала она не скоро, с трудом, чувствуя уже, что если не поднимется, умрёт здесь, от холода и побоев, одна, никому не нужная. И дикие собаки съедят её труп. Собак она ещё не видела, но знала, что в этих местах их множество, крупных и голодных. Спотыкаясь, падая прямо на живот и поднимаясь снова, она пошла, ничего не видя и не осознавая. Всё её тело стало сплошным комком боли, от которой мутнело в глазах. И голова перестала работать совершенно. Она просто упала и больше уже не встала, не осознавая, что лежит прямо на скоростном шоссе, и машины с шумом проносятся мимо и ветер, их спутник, обдаёт её и ерошит её стриженные, выбившиеся из-под съехавшего шарфа, волосы. Прошло не мало времени, когда чуть дальше от неё остановилась патрульная машина. Стонать и выгибаться она начала прямо в машине. Родила она на кушетке родильного дома Кировского района, здорового доношенного мальчика весом три с половиной килограмма и ростом пятьдесят два сантиметра. Роды были тяжёлые, ребёнка кормить она отказалась, объясняя это слабостью. Следов насилие на роженице не было, как оказалась на шоссе, она не помнила и говорить ни по о чём не хотела. Когда сотрудник прокуратуры попытался на неё надавить, Елизавета расплакалась. А после его ухода добралась до ординаторской и стянула со стола лезвия бритвы «Нева», спрятав у себя в рукаве. Когда в следующий раз на пороге четырёхместной палаты появился тот самый сотрудник прокуратуры, она приставила лезвие к вене, прогладывающей на своём запястье. — Уйди! — дико закричала женщина и тот испуганно послушался. В тот же вечер, когда все ужинали, Елизавета тихонько забрала своего ребёнка из детского отделения и сбежала через окно. Палата её второго тяжёлого отделения находилась на первом этаже. Фамилию и имя она сказала вымышленные, поэтому не боялась, что её разыщут. Для сына имя она не придумала, да и не собиралась придумывать. Шла она прямо к автобусной остановке: без денег, без документов и с ребёнком, завёрнутым в лёгкое больничное одеяло — в конце декабря, в снег, в мороз. И пассажиры автобуса оглядывались на неё осуждающе. Многие даже высказывались по этому поводу: застудит ребёнка, плохая мать и плохие времена. Но Елизавета не слышала и не видела никого. Когда кондуктор спрашивал деньги она просто качала головой. Её высадили, она села в маршрутное такси и на нём уже доехала до какой-то остановки. Дом Игоря она нашла быстро, потому что хорошо ориентировалась в малознакомом месте. Ещё в автобусе её ребёнок забеспокоился и заплакал. И Елизавета всё туже и туже затягивала под одеяльцем его пелёнку, пока он не замолчал. Больше она на него не глядела, отворот одеяльца был на брошен на крохотная личико, и несла его молодая мать, как что-то лишнее и ненужное. Железная дверь в подъезде была заперта, и Елизавета с остервенением принялась биться в неё, и билась до тех пор, пока нервы соседей с первого этажа не выдержали. Дверь открыл мужчина лет пятидесяти и, увидев молодую женщину с ребёнком, как-то ойкнул и попятился, пропуская её. Елизавета, не взглянув на него, быстро пошла по лестнице, слыша за спиной, как грохнула, закрываясь, дверь. Дойдя до нужной площадки, Елизавета в нерешительности остановилась, думая позвонить или нет. Потом медленно, всё ещё раздумывая, положила свой свёрток на плитки пола возле двери, попятилась и пошла вниз. Потом вернулась и с бешенством нажала на кнопку звонка. Жала она долго, пока там, в квартире, звонок не отключили. Нажимая на немую уже кнопку, Елизавета стала пинать дверь ногами и пинала долго, думая почему-то, что сапогам её теперь пришёл точно конец. Дверь открылась неожиданно в то время, когда Елизавета думала, что она не откроется никогда, и пинала глухое железо уже по привычке. От резкого удара притвором она отлетела к повороту перил и не успела выпрямиться, как её схватил налетевший Игорь. В подъезде было темно, свет поступал только из окна от фонаря на углу дома. Игорь почти что на ощупь, схватил её за шею и с силой толкнул вниз по лестнице, споткнулся обо что-то, нагнал её, швырнул дальше с площадки. Елизавета закричала громко и зло. – Сук-ка! — Игорь ударил её, бросил на запертую дверь схватил за руку, отпёр замок и одним ударом вышиб её в снег. — Не трогай пусти… — Умная, да? Никак не научат тебя! Трудно въехать, что ли? — он молол нелепости, заводил себя сам. — Убирайся стерва. Его уже трясло от ярости дверь перед Елизаветой, и дверь перед Елизаветой он захлопнул едва сдерживаясь. Бегом поднявшись на этаж, на своей площадки он обо что-то споткнулся, пнул в сердцах что-то мягкое и скрылся в родной берлоге, запираясь на все замки. Он ожидал скандала, выяснения отношений, но Наташа лежала на своей половине на боку обняв живот обеими руками. Она не двигалась и не реагировала. Тогда Игорь успокоился и, затискиваясь, обнял её. — Зайка моя. Утром Наташа уезжала в Чапаевск к родителям. Встали они рано чуть ли не впервые во всем доме и, выпив кофе, стали одеваться. Наташа вышла за дверь первой, желаю забежать в соседний подъезд к подруге и оставить ей запасной ключ от квартиры для того, чтобы та кормила пару неразлучников и десятилетнюю корги. Она щёлкнула выключателем, включая под потолком в подъезде свет, и, не глядя под ноги, наступила на что-то мягкое, тут же отдёрнула ногу и закричала. У неё под ногами лежало тельце младенца в растрёпанном одеяльце. Его головка с синим личиком была чуть повёрнута, выглядывала ручка, почти что черная и часть грязной распашонки. — Игорь! – Наташа закричала, потом замолчала и продолжила крик на одном звуке: дико, с ужасом и болью, потом снова выдавила сквозь него: — Игорь! Двери соседей открывались сначала чуть—чуть, потом шире. И наконец, едва ли не последним, появился Картунов. — Ну, я ширинку могу застегнуть? – бормотал он ворчливо… и застыл на месте. – Мать твою! Наташа продолжала кричать: со стоном, со слезами, пятясь, хватаясь за живот, за спину, налетев наконец на мужа и закричав ещё страшнее: — Мама!!!! Она стояла не прямо, а вся согнувшись и зажимая живот. И лицо её было мокрое от слез, а глаза помимо воли смотрели на младенца. — Мама!!!!!                                           ********************* — Ты должна говорить только так, как я тебя научил, — адвокат сидел рядом с Елизаветой, успокоительно похлопывая её по руке. – Я тебе клянусь хлебом, что ты не проведёшь в заключении и двух месяцев. Но если ты что-то изменишь в показаниях: всё, тебе конец. Ты не знаешь законы. Я отступлюсь от тебя – и ты утонешь, погибнешь, тебя затянет в казуистике. Елизавета кивала, соглашаясь. У неё не было ни раскаяния, ни притупления чувств. Просто ощущение, что с ней случилось что-то страшное, и жизнь навсегда перевернулась, преследовало её, не оставляя ни на час. Она хотела вырваться, искали пути, слушала сокамерниц, слушала адвоката, и, запутываясь все больше, плыла по течению. На суде она лишь поддакивала адвокату. Да, она задушила младенца, да – подкинула его отцу, чтобы отомстить. Бессознательно, в состоянии аффекта. Да… Но адвокат Картунова предъявил справку о отрицательном результате экспертизы ДНК погибшего младенца и предполагаемого отца и присутствующий обвинитель и адвокат Елизаветы проглотили это. Елизавета сначала не поняла всей нелепости происходящего, потом запуталась в ответах. Её адвокат молчал, а если и говорил, то, словно нарочно, все в его речи оборачивалось против неё. И выходило, что она убийца, шантажистка, чуть не испортившая жизнь молодой семье. Лежавшая в больнице на сохранении, молодая жена Картунова повернула мнение присяжных против Елизаветы раз и навсегда. — Шесть лет лишения свободы, — произнёс судья и ударил молотком. — Так тебе и надо! – закричал Игорь, и его адвокат схватил его за руку. – Шальная сука!