Часть 2
13 сентября 2025 г., 19:02
Часть 2.
Начало декабря выдалось тёплым и дождливым. Елизавета стояла на перроне, съёжившись в своей куртки, мокрой почти что насквозь. Из-за грязных потёков она стала серой и выглядела ужасно. Шапочка, уже другая, была надвинута на глаза и скрывала брови. За годы заключения, а просидела она ровно половину срока, она подурнела, лицо стало землистым от непомерного курения, и сухая кожа, следствие этого, все время шелушилась. Косметикой она не пользовалась, только подкрашивала губы: ярко и вульгарно.
На зоне она узнала жизнь именно такой, какой она была на самом деле: жестокой и безжалостной. И там же она поняла, а вернее – ей подсказали опытнее подруги – как глупо и унизительно её подставили.
И если время и двигалось там, взаперти, за колючей проволокой в несколько рядов над высоким забором и вышками с автоматчиками, то лишь, считая годы, месяцы, недели и дни до встречи с этими людьми. Теперь судила она сама и приговор её был гораздо кровожаднее.
По ночам ей снилась волчица, облизывающаяся и зовущая за собой, в лес, на свободу, к слабым овцам, не узнавшим, как она узнала, той простой истины что, чтобы выжить, надо убить того, кто тебе мешает жить.
То, что было до приговора, до знакомства с Картуновым, казалось теперь ей почти что потерянным раем. Картунов отнял его. За это его следовало наказать.
Елизавета зациклилась, убедила себя в этом и выросла в глазах подруг по зоне, потому что жила только чувством мести. Месть вошла в её кровь и билась в висках бессилием и все нарастающей яростью.
Поэтому, сразу же после освобождения, она поехала в Самару, даже не пройдя регистрации по прежнему месту жительства.
У Елизаветы был адрес самарской подруги, вышедшей в прошлом году, и она думала остановиться там. Но сначала… сначала она посмотрит в глаза этого человека, в голубые глаза, цвета чистого летнего неба – и увидит, как их замутит страх.
Она теперь знала не из чужих слов, что такое сосаловка, мориловка, гнуловка, доходиловка и полный загиб. Она видела мясню, простую отбуцку, знала, что такое ливер и почему труп называют жмуром.
Плотно закрытые глаза, которые никогда не откроются – вот что такое жмур. И они уже не будут такими пронзительно голубыми, они будут похожи на простое тусклое стекло.
Елизавета на зоне стала лесбиянкой. Чтобы жить, врала, что ей это нравится. Но она до сих пор задыхалась при одном воспоминании о этих глазах, о лице, руках, широкой груди и яростно стучащем сердце.
Думая так – на маршрутке, потом пешком, под дождём, по ручьям, бегущим по асфальту, – она добралась до улицы Куйбышева—84. Места за три года изменились, дом заново покрасили, обновили детскую площадку.
И в подъезде появился охранник, модный секьюрити, пенсионного возраста, но очень строгий.
— Кто, куда, — стал он расспрашивать Елизавету. – К кому? Дома нет, придите попозже.
Елизавета кивнула, но больше бы не зашла ни за что. Она просто спиной чувствовала, как бдительный секьюрити за ней наблюдает, поэтому с независимым видом прошла до угла и быстро свернула.
Хотя дождь прекратился, полноводные ручьи разливались по асфальту. Елизавета подошла к редкому уже таксофону и сделала вид, что хочет позвонить, подобрав для вида таксофонную карту с использованным кредитом, небрежно оставленную прямо в щели автомата.
Она решила ждать тут. И она дождалась.
Она увидела его. Игорь шёл по другой стороне улицы, сжимая за руку трёхлетнего мальчика в синем комбинезоне. С другой стороны, от ребёнка шла Царевна Лягушка, перехватывая в другую руку пластиковый пакет и берясь за приготовленную уже и поднятую ручку ребёнка.
Елизавета рассмотрела даже, что ручка эта была без перчатки или варежки, а пакет был точно, как у неё, с такой же рекламной картинкой.
Сначала она ничего не поняла и не почувствовала. Но потом на неё нахлынуло. Её обделили и обокрали. Это она, она, Елизавета, должна была идти там на той стороне улицы с мужем и сыном. И крохотная ладошка должна была скрепить её счастье.
Её обманули, её ребёнка убили, на суде подставили, и это все она… она…
Семья из троих, самая современная семья, перешла дорогу, в потоке пешеходов свернула и прошла мимо неё так близко, что Елизавета услышала лепет ребёнка и через выбитое стекло в двери почувствовала запах её духов. Это было конечно же невероятно: почувствовать духи женщины, одетой в кашемировой пальто фиолетового цвета. Елизавета чувствовала их и задыхалась.
Счастливая семья не заметила её, словно она была прозрачной. Весёлые, счастливые люди свернули к дому.
Зато она знала теперь, что нужно делать. И она пошла по улице, медленно копаясь в своём пакете: блокнот, купленный на зоне, вечно куда-то заваливался.
Подруга её жила за крытым рынком на Безымянке. Елизавета немножко знала этот район и легко добралась до него на автобусе. Дом подруги, старый сталинский двухэтажный коттедж из шестнадцати квартир оказался сразу за школой. Дверь, хоть и железная, с замком, к счастью, никем не охранялась, кроме двух любопытных старух на скамейке у сарая и тонконогим карликовым пинчером. Собачка разтявкалась, и Елизавете, не любившей собак, захотелось задушить её.
Дверь квартиры отпёр мужчина лет сорока.
— Оксана тут живёт? – спросила Елизавета.
— А тебе зачем? – голос у мужчины был хриплый, низкий и звучал с плохо сдерживаемым злом.
— Я хочу её видеть.
— Ксюш, тебя, — мужчина, хоть и крикнул в глубь квартиры, не отступил.
Та подошла. Елизавета в первый миг даже не узнала бывшую подругу, поправившуюся и похорошевшую.
— Ты её знаешь?
— Ну. Привет, — Оксана выглянула из-под руки мужа: тоже хмурая и настороженная.
— Я вот вышла, — неуверенно начала Елизавета.
— Ага, понятно, — мужчина подступил к порогу. – Вот что я тебе скажу. Как вышла, так и ушла. Чтоб нас больше не тревожила, ясно?
— Я же…
— Все, вали.
И дверь захлопнулась с железным грохотом.
Елизавета вышла на улицу. Старухи на скамейке проводили её любопытными глазами, собачонка снова облаяла.
Куда идти? Вопрос встал перед ней, заслонив все остальное, даже месть.
Пока не стемнело, на неё не обращали внимание, зато вечером, попасть в полицию было легко. Елизавета прошла сквер, раздумывая, не заночевать ли здесь. Потом вернулась и села на скамейку, задумавшись. На соседней скамейке пили пиво старшеклассницы. Дальше парни и девушки пили водку «Русскую», пуская по кругу бутылку и бумажный стаканчик.
Прохожие спешили пройти мимо.
Елизавета сидела смирно, держа на коленях свой пластиковый пакет, очень тонкий и аккуратный. Она начала мёрзнуть.
Мужчину она сначала не заметила. А тот уверенно направился к ней: пьяный и бесшабашный.
— Хэлло, детка, — сказал он, падая на скамью рядом и с трудом утверждаясь в сидячем положении. – Скучаешь?
Елизавета отодвинулась, подумала и поднялась. Этот пьяный не вписывался в её планы.
— Эй, детка, — мужчина был прямо противоположного мнения.
— А я тебе не подойду? – другая девушка, худая и длинноволосая, бросилась между ними. – Какая ты мордашка.
У пьяного забегали осоловевшие глаза.
— А обе можно? – спросил он. – До учи?
— В двойном размере.
Пьяный достал толстую пачку денег.
— Видели, красотки?
— Плата вперёд, — девчонка с ходу рванула деньги из рук пьяного и бросилась бежать, пряча руку с деньгами в карман стёганной куртки и крича: — Она отработает!
— Что! Мать… — пьяный только на секунду замешкался, глядя на оставшиеся в руке несколько купюр и тут же схватил Елизавету за рукав.
— Воровки, да?
Елизавета почувствовала прилив злобы. Она рванулась, ударила пьяного по—мужски, кулаком в челюсть и кинулась за девчонкой, крепко зажав свой пакет в левой руке.
Обувь у неё была удобная, без каблуков, с широкой ребристой подошвой. Бежала она. Тяжело разбрызгивая вокруг грязь.
Девчонка, хоть и на каблуках, летела легко и уверенно. Елизавета, не привыкшая к длительному бегу, догоняла её медленно, и только растущее бешенство прибавляло ей скорости.
Все равно ей бы не догнать девчонку, если бы та не упала, споткнувшись на высоких каблуках. Тогда Елизавета бросилась на неё сверху, навалилась и прижала к асфальту.
Девчонка, вся черная, в грязи, уже плакала от обиды, но больше всего от того, что испачкала свою одежду.
— Сученка, дрянь, соска! – всхлипывая, говорила она с сердцем.
Елизавета ударила её очень сильно и болезненно.
— Падла!
Елизавета поднялась и подняла её, всю в черной и жирной грязи.
— Я каблук сломала…
— Главное, не шею, — Елизавета ударила её ещё раз, и та покорно съёжилась.
От этого пыл Елизаветы остыл, и она сказала уже спокойнее:
— Ты зачем меня подставила? Ты хоть знаешь, что за это делают?
— Крутая что ли?
— Увидишь. Где деньги?
Девчонка рванулась бежать, но Елизавета перехватила её почти сразу, по—зэковски резко заломила ей руку, и пока та, плача, сгибалась от боли, путаясь в волосах, достала у неё из кармана курточки пачку денег.
— Считай, что тебя поставили на карман, — сказала Елизавета, резко отпуская девчонку, отступая и брезгливо пряча грязные деньги в свой карман.
Потерю денег пережить было трудно. Девчонка бросилась на Елизавету, желая впиться ей в волосы. Но та, бросив пакет, перехватила протянутые руки и резко повернула их.
Девчонка завизжала, откинулась, рванулась.
— Менты! – крикнула она сквозь слезы, и Елизавета быстро отпустила её.
Тогда девчонка резко толкнула её в грудь, сама отступила и побежала, хромая, прочь. Елизавета кинулась за ней, не желая ничего спускать.
Двое полицейских шли по тротуару им навстречу, небрежно помахивая дубинками. Девчонка резко остановилась и, повернувшись, побежала назад, все сильнее припадая на правую ногу. Елизавета подхватила свой пакет и бросилась за ней, не раздумывая. Легко догнала и уже обгоняла, когда та споткнулась на поломанном каблуке.
Тогда Елизавета подхватила девчонку под руку, поддержала и потащила за собой, сворачивая.
Полицейские бросились за ними: Елизавета слышала тяжёлый топот позади. Но они ещё не вывернулись из-за угла, аккуратно обегая лужу. И Елизавета быстро втолкнула девчонку в ближайший подъезд, запирая металлическую дверь на засов.
Показав девчонке знак – молчать! – Елизавета присела, нащупала её сапог, сжала каблук и резко оторвала его. Девчонка едва удержалась от вскрика – словно оторвали её палец. Елизавета тем временем взялась за второй, целый, и, сломав, отодрала и его.
— Не выбрасывай, у меня других сапог нет, — прошептала девчонка.
Елизавета выпрямилась, сунула каблуки ей в руки и повернулась к двери, прислушиваясь.
Все было тихо.
Елизавета брезгливо вытерла ладони о стену, подняла пакет и, двигаясь осторожно, отпёрла засов. Тут же она испуганно отпрянула. Двое парней в джинсовых утеплённых куртках бежали прямо на неё.
Она быстро поняла ошибку, схватила девчонку за руку и, проскочив мимо них, выбежала из подъезда.
Полицейских не было нигде.
— Ты где живёшь? – спросила Елизавета девчонку чуть не шёпотом.
— Тут. Недалеко…
— Пошли. Веди, куда?
Девчонка согласно кивнула.
Жила она на квартире в частном доме, платила за месяц две тысячи и ещё тысячу за регистрацию, потому что была «понаехавшая».
— Одна живёшь? – по-хозяйски огляделась Елизавета.
— Сейчас одна. А так – втроём. У нас отдельный вход и ключ. Помоги раздеться. Ты мне руки изувечила. Больно. Как я буду стирать теперь? У меня одеть больше нечего.
И девчонка расплакалась.
— Иди, — Елизавета подтолкнула её, но уже не зло. Хватит ныть, никому твои сопли не интересны. Где ты купаешься?
— Там, во дворе, баня.
— Пошли. Стираешь тоже там?
— Тоже. Надо сначала газ включить.
— Нет. Ледяной водой буду тебя купать.
Елизавета уже смеялась. Весь её цинизм ожил и смех получался желчным, сквозь зубы.
В бане Елизавета быстро и уверенно подожгла колонку, вода в баке уже была и, ожидая, пока она нагреется, девушки стали раздеваться. Руки у девчонки и правда болели, и Елизавета стала помогать ей расстёгивать бесчисленные замки и пуговицы.
— Ну и грязная ты.
— Сама… тоже…
— Без базара не можешь? Как тебя звать?
Девчонка посмотрела на Елизавету. Подумала и тогда только ответила:
— Света.
— А я Елизавета.
— Хорошо.
Девчонка была уже подавленной и нерешительной. Она смотрела робко и чуть заметно вздрагивала. Елизавета крутила её, раздевая и брезгливо кидала грязную одежду в пододвинутый пластмассовый таз.
Потом она стала раздеваться сама, а Света, повернувшись к баку, открыла кран.
— Тёпленькая. Ты какой будешь купаться?
Она спрашивала, поворачиваясь к своей новой товарке и застыла. Даже при том мрачном свете, что был в бане, видна была татуировка почти что во все тело — худое и костлявое. Синяя роспись выделялась на жёлто-землистой нездоровой коже, а маленькие груди висели, как две тряпочки и на них тоже синели рисунки.
— Ты что вся в тату? – спросила Света неуверенно. – Потому что можно, да?
— Да. Что – не нравится?
— Ничего. Красиво. Татуированная Роза. Есть такой фильм.
— Скорее – сорняк. А ты ничего: третий сорт – не брак, — Елизавета ущипнула её за полные груди формы — спелый плод. – Путана, что ли?
— А что? Жить-то надо.
— Тогда зачем ты деньги украла и меня подставила? – Елизавета наклонилась, доставая из сброшенной на пол куртки деньги и положила их на полку.
— Не бойся, не украду. Я не воровка.
— Давай без балды, — коротко бросила Елизавета.
— Я на тебя разозлилась. Это моя скамейка. Там я встречалась с клиентами. А ты отбивать стала.
— Дура. Я просто там села.
— Знаю: а сама снялась, да?
— И снова – дура.
— Я разозлись и потому так сделала. И вообще – из-за тебя всё получилось. Теперь мне там уже не появиться. Меня сцапает первый же мент. Тот лох по любому заяву сделал.
— Да кто с ним говорить станет?
— Станут. Одежду испортила, места лишилась, как мне теперь жить?
— Спокойно. Никому ты не нужна.
— А ты?
— Пока… тоже. А ты цыпка.
Елизавета с чувством ущипнула Свету за торчащий сосок, шлёпнула по плоскому животу и, тут же, нагнувшись, по ягодицам, потом нехотя отвернулась и протянула руку к крану.
— Вот это водичка. В самый раз. Иди, помыль мне спину.
И Елизавета принялась довольно постанывать под мылом и мочалкой.
— Сильнее, сильнее. Теперь спереди. Давай, не спи.
Света послушно тёрла. Елизавета неожиданно подняла руку и ущипнула её за грудь: больно, по—мужски.
— Ты что? – Света отскочила.
— А что, пощупать уже нельзя, а, цыпка?
— Не трогай, пожалуйста.
Ей даже накинуть на себя было нечего. И Света почувствовала себя неуютно.
— Ладно, иди, три.
— Ты что, эта…?
— Я-то… Я, мать, всё в жизни попробовала. А ты не хочешь?
— Нет. Мне и мужики надоели, как лапают.
— Мужики и мне… надоели. Они, мать, если честно, ничего не умеют. Все они – сволочи!
— Да не все, наверное.
— Плевать-насрать. Три живее. Ты сама что, не самарская?
— Нет, — Света подалась к ней уже опасливо, но Елизавета больше не трогала её. – Я из Киргизии.
— А что здесь потеряла?
— Деньги.
— А. Мне тут один должен… Четыре штуки баксов.
— Четыре? Это около трёхсот тысяч в рублях. Не мало.
— Мало. Но на первый раз пойдёт.
— А отдаст?
— Заставлю. Давай, вытирай меня. Я сейчас ему письмо напишу. Завтра утром передашь охраннику. Пойдёт?
— Ладно. Мне обломится?
— Обломится. Руки прошли?
— Ну… да.
— Тогда постирай тут.
Елизавета натянула на себя тёплые колготки и свитер.
— А с курткой что делать. Моя-то почистится легко.
— А у тебя другой нет?
— Нет. У Маринки тут есть замша китайская.
— Плевать-насрать. Давай.
— В комнате примерь. Она – как ты будет. И ещё тебе надо сначала отдать мои сапоги в починку.
— Отдам. Дай, хоть пощупаю тебя немного, — Елизавета расхохоталась на то, как Света от неё шарахнулась, и бегом побежала через двор к домику.
Когда Света, все постирав и помывшись, вошла в комнату – Елизавета расчёсывала свои тёмные, редкие, коротко остриженные волосы. Покрутив головой и поворошив волосы, та посмотрела на девушку.
— Ну что, будем строчить письмо турецкому султану от двух казачек недоделанных?
— Чего?
— Не поймёшь. Ты пацанка. Давай бумагу и ручку.
— А может СМС отправить?
— Да откуда же я знаю его телефон.
— Только уже не четыре штуку, — беря тетрадь и ручку с самодельной полки и кладя все на большой круглый стол, проговорила Света.
— Почему?
— А проценты? Или не накапало?
— А ты шустришь. На счётчик, стало быть? Что ж. За три года сколько спросить7
— Сорок. Не много?
— Мало ещё. Давай – сорок. Садись, пиши.
— Ну да. Что бы меня посадили?
— Не бзди.
— Давай лучше, вырежем слова из газеты.
— Валяй. Сначала придумать надо. Пиши, секретарь—референт.
«Ты должен сорок штук баксов. 26 ноября ты положишь десять штук зелёных в мусорный бак у ворот Мехзаводского кладбища. Это будет первый твой взнос. Если ты этого не сделаешь, жди больших неприятностей».
— Круто… — Света прочитала написанное вслух, с выражением. – Теперь газеты нужны. Подай, Лиз, там, на тумбочке.
Елизавета посмотрела на неё внимательным взглядом и равнодушно отвернулась, переведя взгляд к окну.
Света все содрогнулась и быстро бросилась к тумбочке.
— Ладно, ты сиди, я сама. Вот тут у меня…
— Это кто – хозяин? – увидев сходившего с крыльца дома старика, спросила Елизавета.
— Да.
— Пьёт?
— С утра до вечера.
— Дурак. Гробит себя. – Елизавета равнодушно зевнула, потом ожила и обернулась. – Ты пока делай, а я посмотрю, что с твоими сапогами.
Пока Света корпела с ножницами и клеем над газетами, Елизавета покрутила её сапоги, нашла у хозяина гвозди и молоток, и села на порог забивать каблук.
— Умеешь что ли? – удивился хозяин. – Регистрироваться будешь?
— Нет. Я в гости.
— А то валяй. У меня племянник в РОВД, поможет.
— Учту. А где остальная ваша семья?
— Жена умерла, старший сын в квартире живёт на Кировском.
— А другие?
— Младшего убили в Сирии. Споро у тебя получается.
— Без мужика всему научишься.
— Это понятно. Ты сама-то что здесь?
— Да с неделю погощу и домой.
— Откуда ты?
— Из Октябрьска. Я в поселковой санчасти медсестрой работаю.
— А. Медичка. Все по уколам?
— Ну да.
— Не плохо. Хочешь, пошли, посидим.
— Нет, спасибо. Поздно уже. Мы тут со Светкой уже спать собрались.
— Ну, как знаешь. Получилось, что ли? – он с удивлением и уважение глядел, как ловко Елизавета подбивает каблуки.
— Не очень. Но до сапожника дойдут.
— Да—а.
— Смотри, это она, — Елизавета стояла у закрытого киоска, глядя, как по площадке, среди деревьев, бегал золотистый ретривер, весёлый, добродушный пёс.
Царевна Лягушка, с поводком в руке, закуривала у ствола берёзы.
— Линда, брось, — пронзительным неприятным голосом неожиданно закричала она на собаку, схватившую что-то в снегу.
Света, склонившись к прилавку, повернулась в подруге.
— Ну и сирена. А собачка – прелесть.
— Давай, неси письмо. Оставь охраннику. Говори, как договорились.
Света кивнула и быстро пошла к подъезду.
Она возвращалась, стараясь идти ровно, чтобы не подломились плохо подбитые каблуки, когда мимо неё прошла Царевна лягушка. Прошла одним порывом, стремительно, лишь крикнув через плечо:
— Линда!
Собака, оставив палку, побежала за хозяйкой и, с ходу закрутив хвостом, обнюхала Свету.
Девушка наклонилась и погладила собаку. Обрадованная лаской, та взвизгнула, прыгнула передними лапами ей на бедро, потом побежала уже за ней, на ходу обнюхивая её и облизывая.
Света свернула к киоску.
— Все, пошла домой, — сказала она собаке, напоследок гладя её и чеша за висячими длинными ушами.
— «Газель», — Елизавета остановила маршрутку, отпёрла дверцу и, быстро наклонившись и схватив за ошейник ретривера, потащила собаку в салон.
— С собакой нельзя, — сказал, обернувшись, водитель. – Только в наморднике.
— Не бросать же мне её, — нагло ответила Елизавета.
— Только иди в конец.
Салон был наполовину пуст. Елизавета и растерявшаяся Света устроились на задних сидениях. Машина тронулась.
— Это же не наша маршрутка, — зашептала Света, но Елизавета отмахнулась, продолжая крепко держать повизгивающую собаку за ошейник.
Пассажиры, а их было трое, просто посторонились, и лишь одна пожилая женщина проворчала:
— Держи собаку крепче.
Проехав несколько кварталов, Елизавета сказала на весь салон:
— Остановите на остановке.
Машина затормозила. Света, двигаясь за подругой, помогла ей отпереть дверцу, расплатилась, и они вышли. Собака спрыгнула на асфальт, подчиняясь рывку, поджала хвост и остановилась недоуменно.
— Лиза, зачем ты украла пса? – начала Света.
— Это сука.
— По—любому. Это же кража.
— А деньги кто спёр?
— Зачем? Это же просто собака!
— Пригодится. Давай, говори, как до дома доехать?
— Да я знаю, что ли? Я здесь и не была никогда.
— Тогда давай читать.
На дверцах автобусов были написаны названия остановок по маршруту. И девушки, не отпуская собаки, принялись читать у подъезжающего транспорта название улиц.
Когда они вернулись домой с собакой, хозяин, сидевший на лавке у бани, поднялся.
— Эту-то зачем припёрли?
— Она наша, — Елизавета тащила собаку к дому.
— Подбирают на улице...
— Скажете тоже. Это же порода, — начала Света.
— Такой породы вон, полны мусорки.
Елизавета, не обращая внимание на хозяина, подтащила собаку к крыльцу, втащила на ступеньки и втолкнула в комнату. Тут уже терпение ретривера не выдержало. Взвизгнув и изогнувшись, собака цапнула свою мучительницу за запястье, тут же бросаясь назад, к двери. Но налетела на Света, снова взвизгнула и бросилась под кровать, откуда залаяла: громко и зло.
— Сильно укусила? – Света схватила руку Елизаветы, которую так нервно терла.
Но там остались только маленькие розовые пятнышки.
— Не до крови. Просто пугала.
— Линда, — Света отвернулась от Елизаветы и присела, заглядывая под кровать. – Линда, золотко. На—на.
Собака продолжала лаять, забившись к стене.
— Оставь её. Есть захочет, выйдет.
Но собака отказалась и от мяса, и от колбасы, свернулась под кроватью рыжеватым пушистым клубком и притихла.
Света периодически садилась напротив и уговаривала. Но уши собаки только слабо шевелились, всегда красноречивый хвост молчал, и глаза не открывались.
Елизавета же, не думая просто про неё, упала на свою постель и снова заснула, едва выпив стакан чая.
Проснулась она часа в три, и с удивлением посмотрела на пустую комнату. Поднявшись и потягиваясь, Елизавета подошла к плотно запертому и утеплённому ватой окну.
Света с собакой были во дворе. Света дразнила Линду палкой, а собака весело носилась за ней, бросалась на живот и прыгала вверх, пытаясь палку достать.
Елизавета накинула на плечи замшевую куртку и вышла во двор.
— Линда, Линда, — Света смеялась, собака весело лаяла.
Повернувшись к крыльцу и увидев подругу, Света осеклась. Лицо её стало серьёзным и немного испуганным, а собака притихла и смущённо остановилась за девушкой, сев на снег у её ног.
— Ну, ты и спишь, подруга, — Света снова улыбнулась, но уже по—другому, кисло.
— Обедала?
— Нет, тебя жду.
— Тогда пошли. У меня уже кишки слиплись.
— Что это значит? – требовала Наташа, заглядывая мужу в глаза.
— Я… Я…
— Ты. Ответь. Кому мы должны?
— Да никому мы не должны. Подожди. Где мой телефон, я позвоню Генке.
— При чем тут Гена. Ну, скажи мне, при чем тут Гена.
Игорь Картунов в замешательстве почесался.
— Ну, он любую ситуацию пробить может.
— Да какую ситуацию?
— Помолчи минутку, дай набрать номер.
— Не кричи! Ребёнка напугаешь.
И Игорь, уверенный, что он кричал, испуганно умолк.
Мальчик в детской играл с кубиками, иногда выглядывая в дверь.
— Ещё Линда пропала. Ума не приложу, как это случилось, — говорила Царевна Лягушка, прижимая пальцы к вискам.
Была она ещё без грима, лишь губы слегка подведены. И нос её казался слишком коротким, и глаза – гораздо меньше. И вообще, не было в ней уже того, что кружило парням голову. Но Игорь любил её и такой – всякой любил. Лишь бы она всегда оставалась рядом с ним.
— Гена, у меня заморочка, — Игорь тихонько попятился с телефоном, прижатым к уху, и ретировался в спальню, прикрывая за собой дверь.
Наташа покачала головой и вошла в детскую
— Так. Почему игрушки разбросаны? А в садик мы уже не хотим? Только не зли меня. Нам пора собираться.
Мальчик смотрел на неё, сидя на ковре и задрав кверху голову.
— Все кувырком! Ну и денёк.
Из спальни вышел Игорь, весёлый и снова уверенный в себе.
— Вот и решилась проблема, Натуль. Генка все утрясёт. Что у нас сейчас по программе?
— Садик. Просто: детский сад. И ещё – найти Линду.
— Ну, это ерунда. Собака уже взрослая, сама прибежит. Скажем секьюрити, чтобы запер у себя до вечера, а мы вернёмся, заберём. Верно, наследник?
Мальчик, бросив кубики, побежал к отцу, широко раскрыв руки.
— Ну-ка, куда мы сейчас мотанёмся, сын?
— В сад! – звонко и чисто выкрикнул ребёнок.
— Хорошо. Иду одеваться, — его мать повернулась и направилась в спальню: демонстративно и медленно, как на подиуме.
— Алексей Степанович, — говорила Царевна Лягушка охраннику у входной двери. – Линда прибежит, подержите её у себя до вечера, хорошо?
— Конечно. Славная собачка. Вот время будет, я её покричу по двору.
— Спасибо.
— Да не за что.
Молодая женщина бегом выбежала следом за своим семейством.
— Не переживай, мамочка, — сын взял её за руку своей крохотной ручкой. – Линда не потерялась, она просто заблудилась. Она прибежит.
— Хотелось бы верить.
Но собака не прибежала. Весь вечер Наташа не могла успокоиться. А рано утром, даже не умывшись, выбежала во двор в старой мужниной куртке.
В это время по дворам часто ходили стаи огромных бездомных собак, и ретривер мог прибиться к ним.
Женщина искала собак по темным углам двора, больше ни на что не обращая внимание. Пока, совершенно случайно, её взгляд не зацепил что-то светлое на детской площадке.
— Линда, машинально позвала Наташа, всмотрелась туда и дико завизжала.
Золотистый ретривер висел на детской металлической лестнице-радуге, и из вспоротого живота собаки вываливались кровавые внутренности.
— Линда! – звала Света, стоя на крыльце. – Линда!
Во двор, в скрипучую калитку, вошла Елизавета, усталая и злая. Она во дворе сбросила сапоги, посмотрела на них и сказала:
— Помой. Грязи на улице по уши.
Света посмотрела на подругу, но ничего сказать не придумала, а та и не ждала, повернулась и пошла в дом, бросив на ходу: — До обеда не буди.
Света взялась за сапоги. Она тоже не выспалась, потому что легла поздно, прождав у ворот кладбища полночи.
Она видела подъехавший «Джип», вышедших парней. Подчиняясь чувству самосохранения, она вовремя успела убежать.
Елизавета ждала её дальше, за часовней, и они вместе вернулись домой.
Света легла спать, а что делала Елизавета – она не знала.
Помыв сапоги, уделанные так, словно их хозяйка измерила все лужи, девушка пошла на кухню.
— Сделала бы, как в прошлый раз, лапшу-то… — хозяин сидел на табуретке с ножом над кастрюлей с чищенными жёлтыми картофельными клубнями.
— А. Лагман. Хорошо. Только больше не чистите картошку, хватит. Куда же Линда могла деться? Вы её точно не видели?
— Да твоя подруга её придушила и камнем добила.
— К…как?
— Ну да. Она же шальная. Это я рассказываю, чтобы ты знала с кем связалась. Она тюремщица и тебя затянет.
Света смолчала, задумавшись. А хозяин, уже пьяный с утра, поглядывал на неё искоса.
Когда Елизавета проснулась, лагман был уже готов. Молодая женщина вышла из комнаты, зевая и потягиваясь.
— Суп, что ли? – заглядывая в чугунный котелок, спросила она разочарованно. – А почему не в кастрюле?
— Это подливка для лагмана, — с неохотой ответила Света. – Накладывать, что ли?
— Можно. Хавать хочется.
— На кухне поедим?
— Пойдёт.
Света взялась за тарелку.
— Иди спроси хозяина: он будет есть? – сказала она как бы, между прочим.
— Это нужно?
— Он вообще-то уже съел тарелку.
— Ну и все.
— Спроси все-таки.
Елизавета демонстративно села на табуретку.
Света, замкнувшись ещё больше, наложила в тарелку варёную вермишель, потом налила ковшом подливку, поставила на стол, молча повернулась и вышла из кухни.
Вернулась она быстро и в замешательстве.
— Ну, что? – уже жуя, спросила Елизавета, глядя на подругу с любопытством естествоиспытателя.
— Уже пьяный. Спит. И когда успел. Вот же только что сидел тут со мной.
Елизавета расхохоталась громко и вызывающе.
— Есть о ком переживать. Об этом бичаре.
— Он несчастный. В один год потерял и жену, и сына.
— Очень испереживался, смотри-ка.
— Почему ты такая злая?!
— Я не злая. Я просто умная
— Ага, умная, умница. Если так, скажи, где собака?
— Какая собака?
Елизавета не забывала работать ложкой, взглядывая на Свету лишь изредка и исподлобья.
— Линда.
— Откуда я знаю. А что, я должна следить за ней? Убежала, наверное – домой.
— Честно?
— Что?
— Что ты не убивала её.
— Ну вот. Уже мокруху клеишь, мать.
— А хозяин сказал...
— Что?
— Ничего, — Света опустила голову.
— А что сама-то не ешь?
— Я … уже поела.
— Между прочим, очень вкусно.
— Правда?
— Ну да.
— Я не так хорошо готовлю. Просто лагман испортить невозможно… Линду жалко.
— Ничего, будет у тебя ещё десять Линд. Ты можешь мне помочь?
— Я же помогаю…
— Понимаешь, Светик, я, наверное, должна тебе кое-что рассказать.
— Рассказывай.
— Кто-то подъехал, что ли?
— Показалось.
Но Елизавета не успокоилась. Она, настороженно прислушиваясь, отложила ложку, встала и подошла к окну. Там не было ничего видно, кроме забора и улицы.
Тут, совсем близко, раздались тяжёлые мужские шаги. Елизавета съёжилась и метнулась к двери, тут же отскакивая назад.
На неё наступая, через порог перешагнул мужчина без шапки, с коротко стриженной, квадратной головой. Он ещё находился в проходе, когда за спиной появился ещё один – похожий на него, как родной брат.
— Не ждала, умница?
— Да их тут пара.
Это было последнее, что внятно восприняла Света. Елизавета схватила одной рукой её за запястье, другой – табуретку, и – швыряя в стекло окна, одновременно рванулась к подоконнику.
Раздался звенящий грохот – и сила, которой Света не могла сопротивляться, уже несла её вверх через осколки – навстречу ледяному морозному ветру. Она задохнулась на мгновение, и только старалась не упасть.
Приземлившись на корточки, Света побежала, видя впереди себя толстый свитер, скрадывающий острые лопатки Елизаветы. Та бежала к калитке, но в последнюю минуту резко свернула – в проёме распахнутой створки стояла темно-синяя иномарка, в которой сидели двое: водитель и пассажир.
Света споткнулась на бегу, свернула за подругой, поймав крем глаза выскакивающих на крыльцо парней.
Забор в доме был деревянный, давно не обновлялся. Доски местами отвалились, и Елизавета бежала, ища такое место. Вот, с разбега, она схватилась руками за вбитый столб, упёрлась ногами, и, присев на верхней, пошатнувшейся доске, спрыгнула на другую сторону забора.
Света проделала это ещё легче и бросилась дальше, почти нагнав подругу.
Вдруг та резко остановилась. Прямо на неё, скачками, неслась собака, крупная коричневая дворняга с острыми стоячими ушами и треугольной мордой. Собака была злая, из её горячей пасти вырывался не лай, а какой-то звериный рёв.
У Светы душа ушла в пятки, и она чуть не присела от страха, схватившись руками за плечи подруги и прячась за неё.
Но удивительно, собака пронеслась мимо, бросаясь к забору, за которым проходили оба преследователя.
Девушки обернулись, заворожённые яростью и движением и не видели, как с крыльца соседнего дома спрыгнул мужчина с охотничьим ружьём, вскинутым к плечу.
Собака была уже возле забора, и парни шарахнулись в стороны.
— Застрелю! — закричал мужчина с ружьём. — Барин – фас!
Пёс, прыгнув передними лапами на забор и зацепившись там, исходил лаем.
Девушки повернулись на крик, прижались плечами друг к другу и с ужасом переводили взгляд с хозяина на собаку. Когда мужчина с ружьём подбежал к забору, по ту сторону уже никого не было. Крутые парни просто испарились. Переведя дыхание и успокаиваясь, мужчина опустил ружье и крикнул собаке:
— Барин, фу. Замолчи, — потом он посмотрел на девушек. – А вы ловко лазаете по заборам.
— Извините, — начала, заикаясь, Света.
— Они хотели убить нас! – выкрикнула с отчаянием и не свойственной для неё живостью Елизавета.
— Вы жилички, что ли, этого прохвоста?
— Да.
— Что-то я тебя не помню, — мужчина пристально взглянул на Елизавету.
— А… я домой ездила. В… Узбекистан.
— И охота возвращаться туда-сюда? Русачка, что ли?
— Да.
— Так и живи в России.
— Сложности. У меня семья.
— А.
Мужчина посмотрел на неё странным, слегка презрительным взглядом.
— А те – кто? – спросил он, поворачиваясь к дому.
Собака все ещё захлёбывалась лаем, и хозяин бросил ей громко:
— Фу, Барин, место. Да вы идёмте в дом, холодно уже стоять во дворе.
— Спасибо.
— Не за что. Сейчас моя хозяйка займётся вами. Чай поставит. Так кто эти субчики?
— Мы не знаем, — начала Света.
— Их привёл наш хозяин… Ну, они и…
— Понятно. Субботник решили устроить? Халява плиз? Подставил вас ваш хозяин, а вернее – подложил. Деньги гребёт и ртом, и жопой. Задолжали вы ему, что ли?
— Немного, — Елизавета вошла в роль.
— Понятно. Входите. Место, барон, успокойся.
Девушки, следуя за хозяином, поднялись на крыльцо и переступили порог.
— Что там? – раздался изнутри женский голос, перекрывая собой звук льющейся из крана воды и шкворчание жаркого.
— Опять у Мишки буза.
— Сколько же можно! – из двери в прихожую выглянула светловолосая женщина с толстыми раскрасневшимися щеками. – А это ещё кто такие?
— Хрен их знает. Жилички, вроде. Из Азии.
— Азеры, что ли?
— Примерно. Вы проходите, чего застряли.
Девушки сбросили комнатные, но грязные шлепки и в одних носках по застеленному ковролином полу прошли в комнату. Туда же вошла хозяйка и с недовольным видом стала собирать разбросанные по стульям рубашки, халаты и брюки. Вышла она так же молча и неприветливо.
— Ну и… — начала было Света, но Елизавета толкнула её локтем и тронула пальцем губы, делая знак – молчать.
Света едва заметно кивнула.
Обе девушки, двигаясь по—прежнему друг за другом, прошли к дивану и сели, напряженно выпрямив спины. Пружины дивана глубоко прогнулись под ними.
— Что ты хочешь с ними делать? – говорил за открытой дверью ворчливый голос хозяйки.
— Отдам Сове, разберётся.
— Ещё принесут заразу.
— Не спать же я с ними собираюсь. Дай им чаю.
— Обойдутся.
Тут дверь закрыли и звук голосов стих.
— Что будем делать? – спросила тогда Света почти что одними губами.
— Уйдём.
— Так, что ли?
— Зачем. Возьмём вещи.
Тут дверь открылась и в комнату вошёл хозяин.
— Сидите? – начал он. – Сколько их было?
Света удивилась и хотела спросить: кого? – но Елизавета опередила её:
— Двое. И ещё двое возле машины.
— Темно-синий беха?
— Да.
— Они уехали. Вот что, девчата, идите к Мишке, заберите вещи. Паспорта у вас?
— Да.
— Обязательно всё заберите. Я вас отведу на другую квартиру. К моей сестре. Не бойтесь.
— Спасибо, — горячо заговорила Елизавета. – Мы быстро. Ладно? – она вскочила. – Пошли, мать.
Света поспешно поднялась.
— Возвращаетесь быстро, а то те могут вернуться.
— Конечно.
Елизавета пошла, почти побежала к выходу. Света старалась не отставать.
У забора, глядя на хозяина, привязывающего собаку, Света спросила:
— Мы же не вернёмся?
— Конечно, нет. Я не лоханулась ещё.
— Я – тоже.
Девушки, с усилием, медленно, перелезли забор.
— Быстрее, не задерживайтесь, крикнул им вслед мужчина – и с этим они устремились к дому.
Их хозяин сидел на кухне и задумчиво смотрел на бутылку «Распутина», пустую на две трети.
— А. Вы, — вроде бы не удивился он, поворачиваясь и смотря на девушек пустым взглядом. – Иди к себе. Не бойтесь. Они уехали.
Девушки переглянулись.
— Что вам Сенька наговорил про меня? – спросил он их спины.
— А? – Света оглянулась. – Это сосед, что ли? Ничего. Мы…
Елизавета дёрнула её за руку и быстро скрылась в их комнате.
Собирая сумку и ища документы, Света услышала голос хозяина.
— А вы ложитесь бай-бай, девчатки, чего вы тут с вещами…
Елизавета тоже оглянулась
— Мы переоденемся, можно? – с вызовом спросила она, нисколько не боясь пьяного старика.
— К… конечно… — тот постоял, пошатываясь, и повернувшись, вышел, медленно, с деликатностью, прикрыв за собой дверь.
Быстро закидав вещи в сумки, девушки оглянулись.
— У меня нет паспорта, Лиза! – наконец проговорила Света с нервной дрожью.
— А у меня – справки. Ах, крысы!
Елизавета метнулась к двери.
Хозяин был уже за порогом и запирал дверь на ключ.
— Позвонить… Хорошо сказать: позвонить… А если телефона нету? Прись тут по грязи к самой почте. Как они любят командовать.
Звук ключа в замке смолк и послышались неровные шаги вниз по ступенькам
— Туда-сюда мотыляйся… Мотыляйся туда-сюда…
Хозяин в сером длинном пальто из толстого драпа шёл по размокшему гравию дорожки.
Он не оглядывался, шёл, с трудом соблюдая равновесие, и в руках у него была сшитая тряпичная сумка.
— Хрен его знает. Он пошёл звонить. Документов вроде бы в сумке не было, но могли быть в кармане. Или дома остались. Давай поищем.
— Их, наверное, взяли те пидоры, — Света чуть не плакала. — Лиза, что теперь делать?
— Искать.
Свету трясло от страха. И Елизавета, не обращая на неё внимания, бросилась в комнату хозяина. Вскоре оттуда раздался её победный возглас. Света, ещё не придя в себя, медленно повернулась. Подруга переступала порог с зелёной корочкой, поднятой над головой.
— За лохов нас, что ли держат? В бар под телевизором засунули, козлы.
Света, разом освободившись от сковывающего её страха, издала что-то нечленораздельное, подлетела к своей спасительнице, вырвала документ, прижала его к груди, к губам и, взвизгнув, подпрыгнула от счастья.
— Лизонька, ты – гений!
Она бросилась к подруге на шею и бурно расцеловала её.
— А где твой паспорт? Тоже нашёлся?
— У меня нет паспорта, мать, — став серьёзной и грустной, ответила Елизавета. Давай-ка теперь одеваться и сматываться. А то скоро приедут наши добрые друганы.
— Точно!
Девушки оделись быстро, как в армии. Елизавета нашла на кухне моточек мягкой проволоки, подошла к входной двери, покрутила проволокой в замке – и дверь открылась.
— Давай теперь, мать, делаем ноги, — тихо проговорила она, оглядываясь.
За соседским забором была тишина. Тогда девушки побежали к калитке, отпёрли её и бросились вон, таща вдвоём большую клеёнчатую сумку Светы, куда Елизавета запихала ещё свой пластиковый пакет.
По узкому тротуару бежали ручьи. Девушки ступали по ним, смело заляпывая брюки чёрной жирной грязью. Им уже было безразлично, как они выглядят. Главное – уйти как можно дальше от опасного места.
Они выходили из узкого переулка с частными домами к проезжей части, когда им навстречу вывернулся тёмно-синий ВМW. Елизавета отреагировала мгновенно. Она резко остановилась, дёрнула сумку назад и тут же повернулась к подруге.
— Что… Лиза…
Света не успевала за ней. Она закрутилась, запуталась и споткнулась.
— Бросай! – крикнула Елизавета, бросая ручку сумки и кидаясь в сторону, к узкому переулку между домами.
На бегу оглядываясь, она увидела, что Света, отстав, тащит сумку одна, пытаясь при этом бежать.
ВМW тем временем остановилась, и из неё выскочили трое парней. Елизавета бросилась назад, к подруге и схватила её за руку:
— Бросай!
Но Света упрямо вцепилась в ручки сумки. Елизавета хотела вырвать их, но времени уже не было. И она потащила Свету за собой, даже не делая попытки помочь ей.
Открытая калитка была прямо перед ними. Не раздумывая, Елизавета потащила Свету к ней. Едва не падая, девчонки перешагнули порог.
— Ох, только не собака, — задыхаясь, — выдавила Света.
Им повезло. Собаки во дворе не было. Девушки бросились в одну сторону, в другую. И, сминая сумку, забились в щель между сараем и забором, присев и затаившись, как маленькие дети во время игры в прядки.
— Они где-то, — услышали девушки голос в отдалении. — Где хозяева? Эй, минуточку!
Елизавета и Света замерли, не дыша.
— Частная служба розыска. У вас спрятались две женщины, которых мы ищем. Это очень опасные преступницы.
— Преступницы? — в ответ раздался сварливый старческий голос. — И что они преступили?.. — теперь уже было слышно, что говорит женщина. – Что вы разыскиваете? Наши беды?
— И это тоже, бабуля. Вот когда у вас пропадёт кошка, мы и её найдём. Сейчас нам заказали собаку.
— Собаку. Эка невидаль. Вон их сколько бродит.
— Есть собаки стоят сотни, тысячи долларов.
— И покупают? Вот богачи.
— Мы осмотрим двор?
— Да смотрите, сынки, — это уже проговорил голос старика. — Только вашей собаки мы не видели.
Парни не ответили. Слышно было, как они передвигаются по двору.
— Да никого у нас нет, — снова начала старуха. — Уходите, а то у меня суп скоро закипит.
— Уходите, уходите, — поддержал и старик.
Девушки затаили дыхание.
— Забор низкий, — в раздумье заговорил сочный мужской голос. — Может они в соседний двор чухнули, а? Сидеть и ждать – не та психология.
— У соседей собака есть? – спросил голос его напарника, более высокий и неприятный.
— Зачем она им? Только кормить зря. Объедки они лучше свинье отдадут, там хоть мясо продать можно.
Голоса отдалились.
— Убрались, — издали, глухо проговорила старуха. — Помяни моё слово, эти кошатники неспроста всё разнюхивали.
— Да уж, точно не спроста. Приди они пораньше и носом бы всё почуяли.
— Пошли, — Света не могла больше терпеть. Она вскочила и, подняв сумку, потащила её к калитке.
— Воровки!!!!
Старуха, сварливая и толстая, даже взвизгнула – больше от злости.
Старик остолбенел.
— Закрой пасть, порву, — сзади Светы прозвучало медленно и чётко.
Елизавета догнала подругу, взялась за вторую ручку, слегка перехватила повыше и взглянула на стариков холодными серыми глазами. Те разом замолчали и попятились, пропуская девушек к калитке, — оба толстые, неопрятные, с круглыми, всем недовольными лицами.
Девушки прошли мимо них, стараясь не спешить и держаться вызывающе.
Елизавета одной рукой отпёрла калитку, широко распахнула её, оглядела улицу и первой шагнула вперёд.
— Теперь дёру! — негромко и резко сказала она и первая сорвалась с места, дёргая на себя сумку.
Словно очнувшись, Света последовала за ней, оглядываясь на бегу.
Она не заметила, как перед ними оказалась проезжая часть, а Елизавета тянула и тянула её за собой. Остановка появилась впереди внезапно, и Елизавета бросилась к ней, догоняя трогающуюся «ГАЗель». И только забившись в самый конец салона и устроив сумку в ногах, Света пришла в себя.
— Куда мы едем? — спросила она шёпотом.
— Подальше отсюда.
Света сбоку покосилась на подругу. Лицо той оставалось холодным и равнодушным. Она просто внимательно глядела в боковое окно и важнее этого ничего для неё не было. Света отвернулась и стала смотреть в заднее, замутнённое грязными потёками, стекло.
«ГАЗель» остановилась на остановке, и Елизавета, не знавшая город, поздно это заметила. Она резко вскочила, крикнула: «Подождите», и стала пробираться к выходу. Двое мужчин с тротуара, собирающиеся уже залезть, отступили. Елизавета спрыгнула вниз, потом обернулась, нашаривая в кармане деньги.
— Вот, за двоих, — она протянула несколько красных и голубых бумажек и заглянула в салон. — Давай, выходи.
Света пробиралась следом, с усилием волоча за собой тяжёлую сумку.
— Подождите, подождите, — Елизавета стояла, держась за дверцу.
— Скоро что ли? — мужчины уже нервничали.
Света была уже у выхода из салона.
— Держи, — она выставила вперёд сумку, и Елизавета стащила её вниз.
Света спрыгнула следом и тут же отошла от дверцы микроавтобуса.
— Наконец-то, — проговорил один из мужчин. — Теперь можно садиться?
— Валяй, — дерзко разрешила Елизавета. — Раньше сядешь, раньше выйдешь.
— Да нет, я уже доеду до своей остановки. С вашего позволения.
— Позволяю.
Елизавета, не обращая больше внимания на разговорчивого пассажира, взялась за ручку сумки, бросая Свете:
— Пошли. Двигай ногами.
Девушка, уже привыкшая к такому обращению, взялась за вторую ручку сумки.
— Куда мы идём? — спросила она на ходу.
— Увидишь. Не доставай.
Елизавета была уверена в своём превосходстве, а Света всё больше попадала под её влияние.
Пройдя тротуаром, Елизавета свернула в переулок, увлекая за собой подругу. Потом подруги свернули в другой переулок и в итоге этого манёвра вышли к той дороге, по которой ехали сюда, только шли они теперь навстречу движению.
— Куда мы? Мы же…
— Я же сказала – не доставая. Не поняла, что ли?
Говорила Елизавета безо всякого выражения, почти бубнила с равнодушием постороннего. И Света присмирела, даже не обращая внимание на то, сколько луж она измерила и как она выглядит. Она была измотана и подавлена. Ей можно было манипулировать как кому угодно.
— И долго ещё идти? –угрюмо глядя перед собой, вяло спросила Света.
— Мы уже пришли.
Елизавета хладнокровно отпустила ручку сумки, и та перекособочилась, едва не вырвавшись у Светы. И тогда девушка опустила её прямо в густую подсыхающую грязь и посмотрела на подругу. Та стояла, оглядываясь по сторонам. Зады небольших частных домиков прятались за высокими неухоженными заборами – наподобие тех, где снимала комнату Света. И хмурые голые деревья только добавляли уныния.
— У тебя тут родственники? – спросила Света.
— У меня вообще нет родственников! – Елизавета проговорила это раздражённо, с нажимом, почти чеканно. — Пошли…
— Но там же – забито.
— Стой, божий одуванчик.
Елизавета огляделась. Никого и ничего. Только с шумом крыльев над головой пролетели голуби. Тогда Елизавета подошла к забору и легко перелезла через него. Только немного зацепилась брючиной, но без труда соскользнула с гладкой от времени доски.
— Заходь, — со скрипом раскрылась калитка, а Елизавета уже шла к дому стремительным шагом.
— Лиза, ты… — Свете ничего не оставалось, как чуть не волоком втащить во двор сумку, весившую уже с центнер.
Бросив её прямо на бетонном пятачке, Света быстро и со страхом заперла калитку и тут же бегом бросилась за подругой.
— Ты куда?
— Помогай, — та дёргала на себя доску, которой забили ставни.
— Нас же посадят! Ты что?..
— Не каркая, тяни… Не может же быть во всем непруха.
И Елизавета, с силой отодрав доску, отступила, покачнувшись, посмотрела на неё и бросила на землю. Потом открыла ставни и стала щупать раму. Открыв одну створку, она зачем-то протёрла ладонью подоконник, подтянулась, опёрлась о него коленом и перелезла, спрыгнув в темноту комнаты.
Пока Света ждала, заглядывая в окно, Елизавета уже отпёрла дверь и выглянула с крыльца.
— Чего примёрзла, входи. Сумку не забудь.
Последние слова её прозвучали уже изнутри. Она скрылась, чувствуя себя хозяйкой.
«Халиф на час – человек на минуту», — пришло в голову и тут же выскочило что-то знакомое и забавно.
Света страшно трусила. Она пошла назад к калитке, едва передвигая ноги. Сумка показалась ей совсем неподъёмной. И девушка просто поволокла её по подсыхающей асфальтовой дорожке, не думая, что может порвать дно. В присутствии Елизаветы она уже привыкла к подавленности и бездумности. Вспышки пробуждения самостоятельности проявлялись у неё всё реже. И Елизавете не надо было даже действовать силой, чтобы подавить их. Само её присутствие угнетало.
— Вползай, — из глубины раздался её голос.
Света втащила сумку на крыльцо, потом в сени, бросила – и её стало даже жарко после уличного холода в защищённом от ветра месте со стоячим воздухом.
— Дверь закрой, не в пещере же.
Света покорно бросилась к двери.
— А тут жило, — говорила, словно сама себе Елизавета, обследуя шкафы в кухне.
Делала она это методически и по-хозяйски последовательно.
— Живём, мать, — наконец воскликнула она, — смотри, чай! Черны! Кофе! По половине банки! А газ-то тут есть? Есть. Я просто танцую над ними!!!
— А если нас здесь застукают?
Елизавета повернулась с таким удивлённым видом, словно такая простая мысль не могла прийти ей в голову. Света же стояла на пороге и смотрела вокруг внимательно и неуверенно.
— Я просто подумала…
— Что-то я не просекла, чего ты хочешь? Загнуться на морозе?
— А милицию если…
— Без балды, что ли? Забей, мать. Бог не выдаст, свинья не схавает.
Света сдалась и сделала шаг в комнату. Елизавета с интересом следила за ней.
— Вот что, мать. Где-то здесь должен быть магазин. Вот тебе деньги, купи там ролтон, колбаски, хлеба побольше и сахару обязательно. И вперёд, топай. За это не расшлёпают. Пакет не покупай. Возьми мой, в сумке.
Света кивнула….
Вместе с Елизаветой они вышли на крыльцо.
— Магазин где-то в той стороне… — начала Елизавета и осеклась.
В стоявшем недалеко сарае кто-то был.
Света испуганно замерла. А Елизавета, прижав палец к губам, крадучись направилась туда. На пути, прислонённая к стене дома, стояла толстая суковатая палка. И Елизавета взяла её, держа небрежно, чуть опущенной вниз. На секунду она замерла перед прикрытой дверью, потом резко дёрнула металлическую ручку на себя, одновременно поднимая над головой палку и крича:
— Ага, попались! Крысы!
Светлана быстро, почти бегом догнала подругу и замерла за её спиной. В свете дверного проёма выпрямлялся худой черноволосый парень. Шапки не его голове не было.
— Ты один? Где остальные? – Елизавета была настроена решительно и агрессивно. — Подруга, вызывай милицию.
Голос её звучал уверено, но нога больно опустилась на носок Светиного сапога, придавив его каблуком.
— Ты что? – парень растерянно встал перед ними, повернувшись всем корпусом. — Я же не ворую. Я только…
Внезапно он замялся, открыл и закрыл рот, потом расхохотался.
— Да вы не хозяйки. Я вот эту девушку видел в Куйбышевском сквере.
Света не на шутку разозлилась, а Елизавета вдруг смягчилась.
— Сам кто будешь? – спросила она снисходительно, но палку не выпустила, а шагнула с ней вглубь сарая. Парень быстро отступил назад и в сторону.
Елизавета почему-то рассмеялась: хрипло и с вызовом.
— Ну, кто ты? — повторила она. — Что приезжий, это я и сама вижу.
Действительно, лицо у парня было смуглое, волосы иссини чёрные и густые, низко свисающие над узким лбом, падая на брови.
— Мы вон там живём, в крайнем доме. Нам хозяин сдаёт. Сейчас зима. Работы нет, денег нет. Я хожу и бутылки собираю. На хлеб, чай и сигареты хватает. Видишь, сколько здесь бутылок. Многие даже разбитые. Это не воровство, правда?
— Вот в ментовке и расскажешь. Организовать?
— Не надо, зачем?
— Правильно. Я россиянка, мне скорее поверят, чем тебе.
— Откуда ты? – неожиданно спросила Света.
— Из Самарканда.
— Поэтому приехал в Самару?
— Работать надо, — не понял игры слов парень. — Дома работы нет.
Света засмеялась. Ей, почему-то стало легко. Напряжение спало. Вся внешность парня располагала к себе. Удлинённое, с мелкими чертами, чернобровое и черноглазое лицо было приятным. Голос мягкий и почти без акцента. Рост был примерно метр семьдесят пять, не выше. И при этом он был стройный и гибкий, что угадывалось даже через тёплый старый пушистый свитер затёртого серого цвета. На ногах были чёрные джинсы и такие же кроссовки.
— Как тебя зовут? Спросила Света почти весело.
— Артык, — ответил тот, всё ещё насторожённо.
— А что у тебя не так? Шесть пальцев, что ли?
Парень засмеялся, смущённо и нервно.
— Я шестой ребёнок в семье.
— Понятно. А я была знакома с шестипалым Артыком. В детстве.
— Ты откуда?
— Из Соха.
— А. Киргизка?
Теперь засмеялась Света
— Эй, чего вы ржёте? – благосклонно спросила их Елизавета. — Эй, в гости приглашаешь?
— Идёмте, девочки, — парень шагнул к ним и оглянулся на бутылки.
— Всё ясно, — перехватила взгляд Елизавета. — Собирай, я сегодня добрая.
Сама она, тронув Свету за рукав, пошла назад к дому.
— Побудем у них, — сказала она, останавливаясь на крыльце.
— Да, так лучше будет. Я боюсь в чужом доме, — подхватила Света.
Елизавета посмотрела на неё долго и внимательно, так что девушка даже смутилась. Её показалось, что Елизавет видит душу насквозь.
Артык ждал их у крыльца и когда Света первой вышла, тяжело волоча за собой сумку, тут же, прямо с крыльца, взял её за ручки и поднял.
— А где твои бутылки? — спросила Света.
— Там стоят, — кивнул парень. — Пошли?
— Надо подождать подругу.
— Вон она, уже идёт.
Елизавета показалась на крыльце.
— Идите, — сказала она. — Я дверь запру.
Артык первым пошёл к проёму в заборе. Там, в кустах, заваленная опавшей листвой, стояла большая сумка с бутылками.
— Это всё у нас? – спросила Света.
— Нет, там валялись, за домом. Пошли?
— Пошли. Давай, помогу?
— Не надо. Тут не тяжело.
Понёс он обе сумки без особого напряжения. Легко перешагнул нижнюю перекладину, оставшуюся в проломе, и пошёл дальше, сминая голые тонкие кустики с почерневшей, пониклой листвой.
Света оглянулась – Елизавета медленно спускалась с крыльца. Тогда Света спокойно уже пошла к пролому, догоняя Артыка.
Дом, где он жил, находился совсем рядом. Артык стоял у калитки, открыв её и придерживая ногой. Света, не торопясь, подошла к нему и оглянулась.
— Надо подругу подождать, — сказала она останавливаясь.
— Вон она, пошли, — Артык взялся за сумки и посторонился, пропуская Свету.
Та, увидев Елизавету и успокоившись, пошла к дому по выложенной из кирпича дорожке, всей заляпанный обледеневший грязью. Собачий лай, гулкий как в бочку, заставил Свету остановиться.
— Не бойся, — становился Артык, почти уже подошедший к крыльцу. — Собака в вольере запертая. Света, озираясь, пошла к нему. И тут, между сараем и стеной дома, она увидела вольер за сетчатой решёткой, какие видела в детстве в милицейских питомниках. Там металась огромная кавказская овчарка, просто захлёбываясь лаем.
— Это хозяйская, — сказала Артык. — Он сам здесь не живёт, у него квартира. Еду только собаке привозит.
— А зачем она ему тогда?
— Да она девочка, рожает, а он щенят продаёт. Вот посмотришь завтра утром — привезёт ей целое ведро.
— Бизнес? У вас же столько собак по улицам ходят.
— Это бойцовая. Породистая. Ладно проходи, твоя подруга уже идёт.
Елизавета показалось у калитки. Тогда Света, не торопясь, поднялась по ступенькам и шаркнула, по привычке, подошвами о коврик, тут же переступая через порог.
— У вас тепло, — сказала она.
Из-за холода снаружи, ей показалось, что даже жарко.
— Проходи у нас газом топим.
Разувшись и пройдя небольшую прихожую, Света вошла в открытую Артыком дверь, тут же прикрыв её. Она умела ценить тепло в зимний холод.
Двое парней, валявшиеся на койках, тут же поднялись. Оба они были узбеки: один с усами, но с чисто выбритым подбородком, второй помоложе, с гладкими смуглыми щеками.
— Входите, входите, девушки.
— Как вас звать?
Говорили они с лёгким специфичным акцентом и смущённо переминались.
— Света, — девушка привычно дала руку сначала одному, потом второму.
— Ильяс…
— Анвар…
— Вы откуда? – спросил старший.
Света улыбнулась:
— Я… — начала было она.
— От верблюда! — сзади резко проговорила Елизавета. — Местные мы. Из Чапаевска.
Она вышла вперёд:
— В Самаре дня на два застряли. Когда приедет хозяин?
— Завтра утром.
— Он сдаёт комнату?
Ребята замялись.
— Должны же мы где-то переночевать.
Елизавета говорила резко, отрывисто, с сознанием своего преимущества гражданке России над азиатами-гастарбайтерами.
— Ну вы переночуете здесь… — ребята всё ещё продолжали переминаться. — Вот койка. На одной поместитесь?
— Поместимся? А подруга? Я люблю простор.
— Поместимся, — Свете было неудобно перед парнями. — Койка широкая.
— И знаете, мы любим покой ночью.
Сказала это Елизавета с таким нажимом что бедные парни совершенно смешались.
— Располагайтесь, располагайтесь, девочки, — как очнулся Артык, бросаясь к железной койке, и убирай с неё вещи. – В-вот вам постель, отдыхайте.
Елизавета подошла ближе и сморщилась.
— И ты думаешь, я лягу головой на твою подушку?
— Сейчас, сестра, сейчас, — Артык взял подушку, взбил её и перевернул. — Вот теперь хорошо?
Елизавета продолжала морщится. И тогда Артык откинул старое войлочное одеяло и перестелил простынь на левую сторону. И тут Елизавета сорвалась: она орала, материлась так, что и парни, и Света застыли, прижимаясь к стенам и кроватям.
Простыня полетела на середину комнаты.
И – словно остановили съёмку. Вспышка прошла так же быстро, как и началась. Елизавета с размаха села на высокую койку так, что заскрипела сетка и ножки покачнулись.
— У кого есть спички? – спросила она, как ни в чём не бывало, доставая сигареты.
Артык быстро вышел и вернулся с коробком.
— Мы не курим, — чиркая спичкой, словно оправдывался он.
— Что так? Финансы?
— Нам сейчас и жрать нечего, — резко ответил усатый.
— Ой, — продолжил его товарищ, — совсем такие стали, — и он показал палец и покачал головой.
— Значит ужин не намечается?
— Я сдам бутылки. Хлеба куплю, ещё чего-нибудь, тогда поужинаем, — сказал Артык.
— Иди сюда, — подозвала его Елизавета, хлопая ладонью по матрасу.
Тот подошёл сел рядом, и она зашептала ему что-то. Артык кивал, потом он поднялся и подошёл к Свете. Та аккуратно вешала на железную вешалку свою куртку.
— Пойдёшь со мной? — подошёл к ней Артык
— Куда? – Света обернулась.
— Сдавать бутылки.
Света скорее по привычке, чем по необходимости оглянулась на Елизавету. Так кивнула, и тогда только Света ответила: «Пошли».
Елизавета курила и следила за ними, как они оба одевались. Артык натянул на голову вязаную шапочку, надел замшевую куртку. Светлана. к тому времени, уже застегнулась и откидывала назад волосы глядя в круглое небольшое зеркало на стене.
— Пошли? — спросил Артык.
Света кивнула, повернулась и пошла к выходу.
Артык вышел уже откуда-то из боковой двери с двумя огромными сумками, полными бутылок.
— Тебе помочь?
— Нет, не надо.
Света всунула руки в карманы — на улице становилось морозно.
— А вы что, так и живёте на бутылках? — спросила девушка, спускаясь с крыльца и шагая рядом с парнем по кирпичной дорожке.
— Сейчас работы нет.
— Почему тогда домой не едете?
— А что там делать?
— А что здесь делаете?
— Ремонты. Зимой всегда с работой плохо. Вот, снег выпадет, можно будет наняться тротуар чистить.
— Вы что ничего не заработали?
— Что заработали уже нет — домой отослали.
Они вышли из калитки и продолжили путь по тротуару
— И что, большая у тебя семья? — спросила Светлана.
— Мать, отец, три сестры и братишка.
— Ты хорошо говоришь по-русски.
— Я уже два года здесь работаю. А ты что сюда приехала.
— То же самоё, дома работы нет.
— Я думал сперва, что ты местная.
— Это подруга моя местная, а я нет.
— Ты бы не дружила с ней, она нехорошая.
— Нет, неправда, она добрая.
— Бешеная.
— Скажешь тоже. Ты куда?
Артык быстро свернул к берёзе с наваленной у ствола кучей палой листвы и пожухлыми сорняками. Там он поставил сумки, вынул из кучи две водочной пол—литровые бутылки, осмотрел их и засунул в ближайшую сумку.
Когда он вернулся, Света ждала его на тротуаре.
— Знаешь, что… Там, за углом, часто менты стоят. Выгляни.
Света кивнула. Возвращаясь, она качала головой.
— Тогда пошли.
— А ты что, без регистрации? — спросила Света.
— С регистрацией, хозяин зарегистрировал за бабки.
— И всё равно цепляются?
— Ну, да. Ещё как. Мани-мани нужны? Вот и доят на как хотят. А вы что в Самаре делаете?
— У подруги тут дела, а вообще-то мы уезжаем.
— Куда?
— В … Чапаевск.
Очередную бутылку заметила Света и сама, свернув, вытащила её из-под скамейки.
— Клади сюда. Скоро уже приёмная.
В приёмном пункте стояла очередь из бомжей, бичей, бродяг и граждан с пропиской и постоянной работой, но пожелавших выкинуть бутылки на мусорку. Двигалась очередь быстро.
Сдав бутылки и засунув одну сумку в другую и свернув их, Артык слегка обнял Свету за плечи. Так прятала руки в карманы.
— Что замёрзла?
Артык провёл холодной ладонью по её щеке, и девушка поёжилась.
— Не надо, холодно.
— Извини. У меня холодные руки, да?
Света вытащила согревшуюся руку из кармана и провела по длинным волосам, откидывая назад золотистую прядь.
— Конечно, ледяные просто, — она тёплой ладонью пощупала его кисть, холодную как сосулька.
— Как у мертвеца, да? — засмеялся Артык.
— Не знаю.
Артык перехватил её кисть ладонью, слегка сжимая и разжимая.
— Пошли, Светлячок.
— Ты откуда знаешь это слово Светлячок?
Света последовала за ним, но руку не вырывала. Была его ладонь твёрдая и слегка шершавая.
— Я их видел. Как огонёк от сигареты. Так прикольно.
Света улыбнулась.
— Знаешь, сколько нам дали? — продолжал Артык, шагая по тротуару и не отпуская руки Светы. — Уйму денег. Сейчас купим мясо, рис, лук, морковь и — плов сварим. Любишь плов?
— А кто же его не любит?
— Таких, наверное, нет. Ты сама умеешь варить плов?
— Ну да.
— Я сварю плов по-самаркандски. Раз поешь – всю жизнь помнить будешь.
Света снова засмеялась. С Артыком было легко и весело. Они шагали быстро, даже она, привыкшая всегда ходить медленно. Но нужно было торопиться, в декабре темнеет быстро.
Всё нужное купили на базаре и в магазине почти перед закрытием. Когда они уже шли прочь, то впереди по тротуару показались два полицейских: высоченные и мордастые. Про таких в старину говорили, что рожа кирпича просит. Увидев их, Света тоже взяла Артыка под руку, повисла на нём, а парень, неся покупки в другой руке, весь наклонился к ней, словно шепча что-то на ухо.
Света чувствовала щекой его горячее дыхание и тряслась от страха, но старалась идти твёрдо и уверенно. Подойдя к полицейским совсем близко, она расхохоталась, больше от напряжения, и подняла на Артыка широко открытые глаза.
То ли служители порядка были в благодушное настроение, — если такое вообще возможно — то ли, скорее всего, молодая парочка не укладывалось в список лиц, подлежащих немедленной обдираловки и ликвидации. Полицейские лишь слегка покосились на них и прошли мимо, поигрывая резиновыми дубинками.
— Проехало, — прошептал Артык, ещё боясь перевести дух.
— Они свернули, — оглянулась Света и тряхнула головой, откидывая назад рассыпавшиеся пряди золотистых волос.
— Ты молоток.
— Ты тоже не растерялся.
Тут они облегчённо засмеялись.
— Я один раз к ним попал в лапы.
— И как впечатление?
— О! Всего ободрали.
— А мне везло.
И снова они рассмеялись.
Когда уже подходили к дому, Артык, выбрав место посуше, поставил туда тяжёлую сумку.
— Постой тут, лады?
— Лады. А ты куда?
— Сейчас.
И парень, свернув, подошёл к калитке заглянул через неё, перегнулся сдвину засов и раскрыв настежь, пошёл по плиточной тропке к дому. Света терпеливо ждала, жалея только, что не запаслась семечками или жвачное резинкой, чтобы было чем заняться.
Наконец Артык показался за забором неся в руках две закупоренные пол—литровые бутылки без этикеток. Оглядевшись, он вышел за калитку.
Возле своей сумки он присел и стал устанавливать в неё бутылки.
— Хорелка, — подражая украинскому акценту, проговорил он. — И не дешёвая, сука.
— Не траванёмся? — Света придержала ручки сумки.
— Нет. Гарантия. Мы её сколько уже пьём. Скорее магазинным суррогатом отравишься, чем этим.
Артык поднял на Свету смеющееся лицо с наезжающий на самые глаза с шапочкой.
— Замёрзла? А, Светочка—хон? — Артык легонько сжал её кисти.
— Пойдём скорее.
Артек легко вскочил на ноги, подхватил длинные ручки сумки и, не выпуская руки Светы, быстро пошёл по замёрзшей грязи, потом посмотрел на девушку и побежал. Света, смеясь, побежала вместе с ним и волосы её, цвета чистого золота, разметались от бега.
Уже дома, в сенях, Артык спросил девушку.
— А почему ты без варежек? Руки отморозишь. У нас один так отморозил, ревматизм заработал.
— Я их потеряла, — ответила Света. — Кажется оставила там, где жила прежде.
— Пока мои надевай.
— Спасибо.
В комнату они вошли вместе. Там было тепло и накурено. Елизавета лежала на своей кровати на спине и пускала дым в потолок, совершенно не заботясь о том, куда сыпется пепел. Оба парня сидели на второй кровати, поджав ноги, и играли в карты.
— Какой плов готовим? – с шумом опустив на деревянный пол сумку, спросил с порога Артык. — Самаркандский. Конечно Самаркандский.
— Лодыри, — заклеймил их Артык, но было видно, что такая нагрузка ему не в тягость, чем и пользовались его товарищи.
Он только смеялся, а от его смеха и во всем становилось как-то легче на душе.
— Будешь помогать? — спросил он у Светы.
Та согласно кивнула, и он снова подхватил сумку.
— Эй, — крикнула вслед Елизавета, оживившись. — А то, что я велела, принёс?
— Купил, купил.
— Ништяк.
Когда Артык и Света прошли на кухню, девушка спросила.
— Это она заказала самогон?
— Ну да. Ничего, разок можно. Расслабимся, поедим. Будешь морковь нарезать?
— Давай. Только ты рис выбери ладно? Не люблю, когда на зубах хрустит.
— Хоп, хоп, сестрёнка. Только он здесь чистый совсем.
Они занимались заготовкой, весело болтая.
Артык вообще не курил. А Света ещё не настолько втянулась, чтобы сходить из-за этого с ума. Поэтому она не чувствовала тяги и желание закурить прямо на кухне. Света нашинковала лук и морковь, Артык перекаливал масло и объяснял, чем самаркандский плов отличается от ферганского и бухарского.
Света вспомнила, что они в Сохе добавляли алычу. Артык бросил в казан луковицу, потом вытащил её, черную, кинул нарезанный лук, пять минут жарил. И – ответственный момент – запустил мясо. Оно тут же зашкворчало в раскалённом масле.
— У меня никогда не получался коричневый цвет плова, — сказала Света, наблюдая. — Всё время рис получается белый.
— Масло калить нужно дольше. Света—хон, а Света—хон, а ты любишь кость обгрызать?
— Ещё бы.
— Сейчас, пожарится, и мы с тобой быстро оприходуем.
— А остальные?
— Они не любят, — Артык засмеялся, бросив на неё быстрый взгляд.
Елизавета только однажды заглянула на кухню, посмотрела с порога, принюхалась и ушла во двор, в нужник, оставив после себя густой табачной дум.
Плов был готов, когда совсем стемнело. Чай Артык заварил зелёный. Оставив плов томиться, принёс большое фарфоровое блюдо, поступал по нему пальцами словно по бубну, пританцовывая и напевая.
Бывают люди, которых невольно выделяешь из толпы. Артык был из таких: его движение и жесты приковывали к себе внимание окружающих. При таких данных он мог бы стать хорошим артистом, и политиком, но он стал гастарбайтером и был рад, когда мог заработать и послать домой родителям деньги.
Самогон разливал самый старший из парней, из Андижана. Напиток с холода заледенел, и стаканы в тепле стали мутными. Его заедали колбасой и солёной капустой. Крепкий самогон ударил голову и даже Елизавета признала, что он неплох и хорошо пьётся. Первую бутылку прикончили быстро, от второй отпили немного, и старший парень закрыл её крышкой и убрал, сказав: давай, Самарканд, неси плов.
Артык с готовностью вскочил, приложив руку к груди.
— Слушаюсь аксакал.
— Неси, неси всё равно сам приготовил.
— Сделай раз одолжение.
Артык направился к двери.
— Эй, — крикнула Елизавета вслед, — тебя зовут Самаркандом, да?
— Да. А его Андижан. Ну, а его – Бухара.
— Бухара — это женщина.
Парни громко расхохотались, хлопая ладонями по крышке стола. От выпитого у них разгорелись глаза. Тот, который из Андижана, принялся подтрунивать над бухарцем, хлопая его по плечу сгибать над столом, пробуя силу.
— Нет, правда, Бухара — это женщина, — тоже смеялась Елизавета и никак не могла понять, что к чему.
Света пыталась ей объяснить, но хохот парней мешал ей. Во дворе начала лаять собака, и трубный басистый лай проникал в дом. Елизавету заклинило на одном. Снова и снова пьянеющим голосом повторяла она одно и тоже:
— Нет, скажи, почему? Бухара – ведь женщина. Разве нет?
Тут Артык внёс большое блюдо с пловом. Уложен плов был по самаркандскому обычаю слоями. Внизу лежал рис, дальше жаренная морковь и на самим верху мелкие куски мяса.
Парни схватились за ложки. Света, привыкшая к такому, тоже начала есть. Только Елизавета продолжала сидеть, брюзгливо оттопырив нижнюю губу.
— Ты что? Вкусно же, — попыталась её расшевелить Света.
— А где моя тарелка? Я могу и обидеться. Могу и уйти, — девушка приподнялась.
Андижанец и бухарец бросились её останавливать, а самаркандец взял тарелку, в которой лежала закуска, сунул в рот последний кусочек колбасы и наложил в неё, с горкой, рассыпчатый рис, красную морковь и кусочки мяса.
— Нет, а почему, всё—таки, Бухара?
После выпитого ели плохо, всех тянуло на приключения. Света и не поняла, как оказалась без куртки возле сарая и ей нисколечко не было холодно. Возле неё стоял Артык и что-то говорил, склонившись, ей прямо в лицо. И она, продающая себя за деньги, была невероятно счастлива от его близости. Когда она в обнимку с парнем вошла в дом, на ходу крепко прижимаясь к нему, худому, но все же сильному, её встретил визгливый вопль Елизаветы. В комнате, прямо на полу, возились три тела, и не понятно было, кто из них наверху.
Когда Света проснулась, было тихо и сумрачно. Блюдо на столе лежало пустое, везде валялись крошки и мелкие кости.
Лежала она на кровати одна, куртка, которой накрывалась ночью, сползла на пол и ноги от этого просто заледенели. Быстро сев, Света огляделась. Артык спал на полу, съёжившись под своей курткой, двое парней лежали на второй койке, а на третьей спала, разметавшись, Елизавета, во сне размякшая и даже красивая.
Света подняла куртку, снова легла, одеваясь ею плотно, с особой старательностью окутывая ноги короткой полой. Полежала так, задумавшись, и снова заснула. К счастью, она выпила не много и похмельем не мучалась.
Проснулась она гораздо позже, когда остальные уже не спали, а лениво и бесцельно передвигались по комнате.
— Похмелиться бы, — простонала Елизавета.
— Нету, все прикончили.
— Но второй пузырь оставался.
Бухарец, сам страдающий, показал ей пустые бутылки.
— Лечишь… ох, — Елизавета бросилась на постель и тут же поднялась. – А ты что скалишься, — накинулась она на улыбающуюся Свету.
— Не ори на неё, сама виновата, — Артык встал у неё на пути. – Иди к раковине, легче станет.
— Сам ты… — тут Елизавета почувствовала, что совет дельный и бросилась на кухню.
Вернулась она слабее новорождённого младенца, дотащилась до постели и грохнулась животом вниз.
Парней не рвало, но они мучались от головной боли и стонали, жалуясь на свой манер.
— Тише, — вдруг насторожился Артык, страдающий меньше товарищей. – Едут.
Все замолчали. Света услышала только треск мотоцикла.
— Кто? — спросила она, приподнимаясь.
— Хозяин.
Парни засуетились, прибирая стол и пряча бутылки.
— Девочки, вставайте, давайте, юр, юр.
Света вскочила, а Елизавету удалось поднять с трудом.
— Идёмте сюда, скорее.
Света быстро, а Елизавета с трудом, вышли из комнаты.
— Сюда, заходите.
Артык широко распахнул дверь в небольшой закуток, заставленный вениками, пустыми банками и велосипедными деталями.
— Садитесь, вот, — парень быстро и ловко подставил им ящик и перевернул ведро.
— Холодно, — прошептала Света.
— Терпите.
Дверь закрылась и наступила полная тьма.
Света съёжилась, прислушиваясь и, вдруг, ей послышался всхлип. Она замерла. Всхлип повторился.
— Ты… что… — Света совсем растерялась, поняв, что Елизавета плачет. – Лиза…
— Уйди. Нет у меня жизни. Нет и не было.
— Да ты что?
— Уйди. Тошно мне так жить. Тошно очень.
— Лиза, пожалуйста, миленькая. Не плачь.
— Ш-ш-ш.
Звук, требующий тишину, получился у Елизаветы сплошным злобным шипением. Света прислушалась и услышала звук открываемого замка.
Обе девушки обернулись и замерли. Дверь открылась, впуская свет.
— Выходи. Пронесло, — раздался голос Артыка.
Света первая с облегчением, выскочила наружу. И от спешки налетела на Артыка, почти врезалась, упёрлась руками в его плечи и подняла голову к его лицу.
— Уехал, — спросила она, потому что чувствовала, что должна что-то сказать, хотя бы затем, чтобы услышать звук своего голоса, чтобы успокоиться, и чтобы не выглядеть дурой.
— Улетел наш гонщик. На всей скорости своего драндулета.
Сзади послышались шаркающие шаги. Елизавета показалась на пороге.
— Не застукали? – сипло и равнодушно спросила она.
— Чуть—чуть. Ваши куртки увидел на вешалке.
— Да ты что? – Света отступила, давая Артыку закрыть дверь кладовки. – И что же?
— Я сказал, что домой посылаем. Нашли на мусорке.
Елизавета обернулась, лицо её позеленело.
— Черножопая скотина, — процедила она сквозь зубы.
Артык повернулся к ней, но Света встала перед ним, а Елизавета, постояв так, неторопливо направилась к комнате.
— Что это она?
— Не обращай внимание. Головка вава, во рту кака, настроение кошки обосрали.
— Злая она. Зря ты с ней связалась. Она беду принесёт.
— Да нет. Не такая уж она плохая. Просто её сильно обидели...
— Да бешеная она какая-то.
— Ладно тебе, скажи лучше, хозяин поверил насчёт курток?
— А как же. Тут через пустырь есть мусорка, на задах богатого района. Там я такие сапоги осенью находил, совсем новые. Холодильник там нашёл. Вон стоит.
— Поломанный?
— Нет, нормальный. Ребят позвал, сюда принесли. А телевизор нам подарили. Там же. Мы там работали летом.
— Живут же люди.
— Ну да. Денег у них там валом.
Не торопясь, держась бок о бок, они тоже вошли в комнату.
Елизавета лежала на койке лицом к стенке. За столом сидели оба парня и ели ложками из керамических мисок что-то вязкое.
— Что это? – спросила Света заинтересованно.
— Есть хочешь? Пойдём, — Артык обнял девушку за талию, и это было ей очень приятно.
В кухне на подоконнике стояло блюдо, с остатками плова, собранного посередине горкой. Мясо там уже не осталось.
— Вам с подругой хватит. Ешьте, — сказал Артык, переставляя блюдо на разделочный столик.
— А вы?
— А мы то поедим. Ещё и на вечер оставили. Но голодный желудок не очень-то заснёшь.
— А что там? Попробовать можно?
— Не надо. Это хозяин собаке привёз.
— Что?
— Есть можно. Мы привыкли. Зови подругу. А хочешь, неси туда.
Елизавета с трудом поднялась с постели, когда Света поставила на край её койки блюдо. Лицо у молодой женщины было серое, опухшее и не довольное. Сев, она долго и подозрительно принюхивалась, потом попробовала ложку и бесцеремонно забрала блюдо к себе, устроившись на койке с ногами. Свете пришлось довольствоваться куском хлеба с остатками солёной капусты. Она привыкла к такому, потому что тоже все деньги отсылала домой, матери и ребёнку.
Елизавета же съела все, поставила блюдо на стол, открыто зевнула, легла на спину и отвернулась к стене спать.
Когда она проснулась снова, смеркалось. Серое небо давило тяжестью. Парни играли на соседней кровати в карты. Артыка и Светы в комнате не было.
Поднявшись, Елизавета пошла из комнаты, волоча ноги в не застёгнутых сапогах. Артык и Света целовались, стоя у сарая на холоде, в одних свитерах, и их хорошо было видно из кухонного окна.
Пока Елизавета пила под краном ледяную воду, они исчезли куда-то. И тогда Елизавета вышла. В основном, чтобы посмотреть, куда, но ей и правда захотелось в нужник.
Света и Артык шли, один за другим и скрывали смех в глазах.
— Добрый день, — поздоровался Артык.
— А мы уже бутылок набрали, — сказала Света. – И сдать успели. Видишь, какие мы молодцы.
— Серьёзно? – Елизавета нагнула голову вбок. — Плевать—насрать. Вышла бы в сквер да раздвинула ноги, больше бы заработала.
— Дура! – Света резко покраснела.
И Елизавета ударила её по лицу. Сильно, наотмашь, по—мужски. Свету отбросило назад, на стену сарая.
Артык, оказавшись рядом, встал между ними, схватил Елизавету за руки и сжал. Был он немного выше её, худой, но в его руках она и пошевелиться не могла.
И тогда Света закричала.
И тут же из дома выскочили двое других парней. Они перехватили Елизавету. Удерживая, а Артык повёл Свету в дом умываться.
— Черножопые! Я – гражданка, а вы здесь никто, — кричала Елизавета, и мат со слюной летел с её губ. – Захочу, живо на ногу бирку оденут, узкоглазое мурло.
Света не слышала её крика. Артык помог ей умыться и дал полотенце, чтобы унять кровь. Девушка не плакала, только испуганно вздрагивала и смотрела поверх полотенца бегающим взглядом.
— Не бойся её. Она ушла, — сказал Артык, глядевший в окно. – Взяла куртку и ушла.
— У неё вещи в моей сумке, — сквозь полотенце, приглушённо, сказала Света.
— Нет у неё никаких вещей. Просто куртка, и то – расстёгнутая. Где ты её взяла?
— Не знаю. Она пристала ко мне в сквере. Говорит, что приехала за долгом.
— Да из тюрьмы она приехала. Видно же. Ты больше не слушай её.
— А что мне теперь делать?
— Придумаем. Живи пока с нами.
И тут Света расплакалась. На пороге остановились бухарец и андижанец, потоптались и ушли, бросив, как всегда, самаркандца наедине с трудностями.
— Плохо, — говорили они между собой, — наведёт ментов, да ещё посадит.
— Депорт сделает, вот беда.
На следующее утро, когда хозяин дома, привезя в очередной раз еду собаке и, посетовав, что та, беременная, худеет, уехал, Света пошла в нужник. Тихий свист привлёк её внимание. Из-за забора выглядывала Елизавета, побелевшая от холода.
— Иди сюда. Сюда иди, что скажу.
Света подумала, обхватила себя руками за плечи, потому что мороз усиливался, а она выскочила в одном свитере, и побежала к калитке.
— Сюда, сюда.
Света зашла за угол.
— Что тебе?
— Мои шмотки принеси. Да куртку одень, простынешь ещё, потом меня обвинять будешь. И только, слышь, черножопым этим не говори, что я здесь, ладки?
— Ладки, — Свет, говорившая с ней безо всякой охоты, повернулась и побежала к крыльцу.
Зайдя в дом и накидывая куртку, она увидела Артыка.
— Ты куда? – спросил он мимоходом.
— Лиза там, просит сумку с вещами.
— Ты сиди, давай, я отнесу.
— Нет. Она вообще не хочет, чтобы вы знали. Я быстро отдам и все.
— Только не слушай её, опять она тебя во что-нибудь втянет.
— Не втянет. Она уйдёт.
Света бегом пробежала к своей сумке, стоявшей под кроватью, вытащила её, открыла замок и достала оттуда полиэтиленовый пакет. Он был свалявшийся, вещи в нем смялись бесформенной кучкой. Света потрясла им, расправляя, потом поднялась и бегом кинулась назад. Видеть Елизавету она не хотела и спешила отделаться от неприятного поручения.
Елизавета оставалась на том же месте, стояла в наброшенном поверх вязанной шапочки капюшоне, прислонившись к столбу.
И тут только до Светы дошло, что куртка-то её подруги, Марины. Она даже задохнулась от этого воспоминания.
— Лиза, слышь, — почему-то заговорила она просительным тоном. – Ты что теперь делать будешь?
— Мои заморочки. А что?
— Нет, ничего. Ты уходишь?
— Ну да. Проводи.
Света послушно пошла рядом с ней.
— Ты, это, куда теперь?
— Все прямо. А что?
— Да… просто…
— Что ещё?
— Куртка на тебе Маринина. Я не говорю тебе сейчас отдать, но отдать надо. Я сама не смогу расплатиться за неё.
Елизавета остановилась и пристально посмотрела в глаза Свете, стараясь взглядом подмять её и задавить.
Вдруг её что-то отвлекло. Она повернула голову к центральной дороге впереди и, дёрнув Свету, потащила её в переулок.
— Шевели, давай, своими макаронами, — говорила она.
И, резко остановившись, прижала Свету к забору.
— Что… что там?
Лишь краем глаза увидела она промчавшийся мимо патрульные машины. Елизавета опять куда-то её потащила, а Света покорно позволила ей это.
Где-то далеко надрывался от лая огромный пёс.
Они кружились и петляли, пока не остановились на каких-то задах, превращённых в свалку строительного мусора. Собачий лай стал невыносимым. Елизавета, оставив Свету, приникла к щели забора.
— Что? – неуверенно начала Света и неуверенно подошла к такому же «глазку».
Она едва узнала дом, где они остановились. Там что-то происходило такое, что даже гадать было страшно. Около крыльца, видного им сбоку, краем, стояли полицейские машины, белый с синими полосами кузов последней смял заснеженный куст, ветви которого оголились и стали похожими на колючую проволоку. Пёс в вольере заходился от лая. Из соседних дворов доносилось яростное перегавкивание на разные лады.
Двое в полицейской форме с огромными буквами ППС на спинах форменных курток притоптывали от холода возле открытой дверцы.
— Что они?..
— Тссс!
Тут на крыльце показались ещё люди в камуфляже, в простой куртке, опять в камуфляже. И опять в куртке, до боли знакомой.
Замешкавшись на крыльце, Артык вдруг резко вывернулся, перепрыгнул перила и бросился в сторону от машины.
Если бы всегда полицейские бегали так быстро, в России не осталось бы преступников. С гастарбайтером было легко и безопасно показать свои навыки. Они догнали его, как на тренировке, сбили с ног. Света ясно увидела судорогу боли на его лице. Потом все развернулись и поволокли пойманного к машинам. Он уже не сопротивлялся, не мог. Свете казалось, что она слышит хруст его кости.
Ребят затолкали по машинам, потоптались ещё, потом наконец, сели все, и машины укатили, смяв по пути посеревши сугроб.
— Что это, Лиза? Зачем?
— Не задавай детских вопросов. Пошли.
Девушка послушно пошла, почти побежала за широко шагавшей подругой.
— Лиза, — жалобно позвала Света. – А мой паспорт? Деньги?
После ментов-то? Шутишь?
— Что же делать?
— Мне-то что. Ты с ними связалась, не я.
— А откуда менты…
— Что?! – Елизавета резко, прямо с ходу, повернулась. – Ты хочешь сказать, что я их вкозлила?
— Нет… но… мой паспорт…
— Иди в ментовку, забери.
— Я не сумасшедшая.
— Вот как? Он у тебя просрочен?
— Не очень.
— Обдерут, на кукан поставят, да ещё в крутку закроют. Ты что, их не знаешь?
Света знала, слышала, хотя сама ещё не сталкивалась и столкнуться не хотела, потому что тогда конец, пропала. Она подозрительно поглядела на Елизавету. Уж больно вовремя та попросила вынести свой пакет.
Елизавета шла целеустремлённо и смотрела вперёд. Лицо её оставалось строгое, губы поджатые. Света вздохнула. Ей надо было что-то делать. В Самаре очень мало скамеек, чтобы просто сесть и отдохнуть. Но есть скверы, где когда-то резвились белочки. Белочек убили, возможно тренировались перед поступлением в полицию.
Самодельная скамейка стояла с глухого торца двухэтажного коттеджа, одной стороной прилепившись к дереву, другой опиралась на срубленный пенёк.
Вокруг не было ни души, и Елизавета уверенно направилась туда, поскользнувшись по пути на застывшей грязи.
— Падай, — сев, она стукнула по доске рядом.
Света подошла, осторожно ступая по льду.
— Да сядь, не маячь.
Света села, съёжив плечи.
— У меня к тебе дело, мать. Помнишь улицу Куйбышева?
— Ну… — Света её помнила, была там несколько раз ещё до знакомства с Елизаветой. Тогда её дела шли получше…
— Так вот, квартира четыре. Картуновы. Мальчику три года. Мы должны увезти его. Я придумала: мы заберём наши деньги, как выкуп…
Света молчала, и Елизавета толкнула её локтем.
— Ну же. Загнулась?
— Это нельзя, — почти шёпотом ответила Света, глядя в замёрзшую грязь под ногами.
— Почему?
Света молчала.
— Скажи, почему?
— Это похищение. Нельзя.
— Вальтанутая. Ментов боишься? А без паспорта жить не боишься? Что дальше делать будешь, скажи?
Голос Елизаветы сорвался на крик.
— Тише, — повернулась к ней Света и до смерти перепугалась выражения её лица.
— Что – тише? Да ты теперь даже дышать будешь, если менты разрешат. А с деньгами, милая, — Елизавета доверительно прижала к себе её локоть, — ты хоть до дома доедешь. Может ксиву здесь сделаешь. С гражданством. Бабки-то не маленькие. И я тебе уступлю.
— Но, Лиза…
— Не съедим же мы его.
— Полиция…
— Ты же знаешь, они деньги делают на черножопых, до нас им дела нет. Не бзди. Да они и не заявят. Я хорошо его знаю. Не надо быть лохотронщиком, чтобы раскрутить его. Ну, Света… Ну…
— Мальчик не пострадает?
— Да нет же. Я же без понтов, зачем мне. Ну, пошлёпали?
— Если так…
Света ещё не решилась, а Елизавета уже тащила её со скамейки в черную смёрзшую грязь, на ледок, к асфальту.
Они снова ехали на «Газели», ещё на автобусе, потом шли и, наконец, узнали ту площадку, зажатую домами.
— Смотри, — прошептала Елизавета, дёргая Свету так, что та остановилась возле открытой двери небольшого ларька, вроде бы разглядывая ветрину. – Видишь, вон там стоит Царевна—Лягушка.
— Кто?
— Ну, краля одна. Глаза большущие.
— Ну… да…
— Там возле неё бэби-трёхлетка.
— Вижу.
— Он. Идём в магазин.
Обе неудачно, боком, ввалились в крохотное помещение.
Света стала честно разглядывать пакеты. Банки. Она медленно проходила зал по периметру, когда Елизавета схватила её за руку и потащила вон. Они нос к носу столкнулись в двери с Наташей Картуновой и выскочили на тротуар. Света, не видя ничего от страха, бросилась бы куда попало, но Елизавета тащила её с целенаправленностью маньяка.
— Вон, вон он в песочнице с грузовичком зелёным, — говорила она, толкая девушку. – Выведи его через тот проход.
— Что?
— Не води Мурку, мать.
— Как?
— Вперёд.
— Что?
— И с песней.
Свету грубо толкнули. Насмешка вместе с силой помогли ей. Мысль, что деньги – единственная для неё возможность вернуться домой, да просто, выжить, понесла её через весь двор. Как и что она делала, она не помнила. Мальчик оказался очень доверчивый, совсем маленький, и его испачканная в песке лапка прочно устроилась в замёрзшей ладони у Светы. Гений или ангел, а может и черт, помогал ей.
Малыш согласен был расстаться с мамой и папой, и с родным домом, но не с грузовичком, он прижимал огромную машинку к себе и бежал, едва поспевая, за тётей, ведь она вела его к любимой Линде.
Как такое вырвалось у Светы, она и сама не знала.
От спешки, страха и ледяного ветра горячка, в которой она пребывала, стала спадать, и мороз пробрал её насквозь.
Линда!
Теперь, почему-то, Света знала наверняка, что Линда убита. И убита Елизаветой.
А та стояла на другой стороне улицы и махала ей, делая какие-то знаки.
Линда убита. Доверчивая золотистая собака. И доверчивый маленький ребёнок с такими же золотистыми бровями, ресницами и чёлкой, выбившейся из-под шапочки. Что будет с ним? И тут мороз и страх добрались до сердца, сжав льдом душу. Света не догадалась, не подумала, на неё просто сошло откуда-то само понимание: ребёнка ждёт смерть. Такая же, какая настигла Линду. Света у самой «зебры» резко остановилась, обернулась, потом наклонилась к ребёнку.
— Беги скорее домой. Твоя Линда уже дома.
— Да? – мальчик смотрел на девушку широко распахнув голубые глаза. – Обман, да?
— Нет, правда.
— Побожись.
— О, Господи, да беги же домой. Беги.
Мальчик встал, растерянный, а Света с силой развернула его к себе спиной и слегка, подтолкнув, бросилась, сломя голову, через дорогу.
Для неё сейчас не существовало ничего, кроме узкого пространства вокруг. И она неслась в нем, не видя мчавшихся на неё машин. Ангел, гений или черт продолжали хранить её, и она выскочила на тротуар почти из-под колёс грузовика.
— Дура вальтанутая! – Елизавета возникла в этом пространстве, словно из неоткуда и уже властно и сильно тащила, тащила, тащила её за руку в никуда, потому что мир перестал существовать вокруг.
— Царевна Лягушка прискакала, пробздела, сученка, — сипло бормотала Елизавета словно издалека.
Света очнулась только в автобусе, дребезжащим всеми стеклами. Елизавета молча смотрела в окно и расслабленно тряслась вместе с сидением. Света теперь уже нерешительно смотрела на неё, не зная, что теперь будет. Все происходило помимо её воли, её втянуло, всосало и жестко принудило, не оставив ничего своего, помимо страха.
— Лиза, — наконец просительно выдавила Света.
— Ну? – голос Елизаветы был бесцветный.
Она продолжала равнодушно смотреть на длинную стелу на главной улице.
— Что теперь?
— Идём к выходу.
— Идём, — с детской радостью подхватила Света.
Обе поднялись. Дверца открылась, и они спустились со ступенек на асфальт, перешагивая бетонный бордюр.
— Куда мы?
— Да никуда. Как связалась с тобой – сплошь непруха пошла.
— Лиза, — голос Светы был жалобный до слез.
— Чего?
— Что мне делать теперь?
— Не знаю.
— Куда мы идём?
— Не знаю.
— Лиза! Ну, помоги мне!
— А мне кто поможет? Скажи, кто?
Света всхлипнула по—настоящему.
— Пойдём, потележим, — срыву, грубо, сказала Елизавета.
— Лиза…
Та картинно ступила на низкий бордюр ногой и повернулась к Свете, небрежно глядя помимо неё на площадь и аллею позади.
— Лиза, ну, пойми, ну, ребёнок же… Как…
— Не какай. Что ты о нем переживаешь?
— Ребёнок же.
— Же. Не твой же.
— Ну и что? Он…
— Ты дура, — Елизавета боком присела на край бордюра, острым углом согнув колени и сложив на них пакет. – Ребёнка пожалела. Съем я его, что ли? Он же мой сын.
— Что? – Света даже не сильно удивилась, потому что до неё это просто не могло дойти. – Как?
— Квак. Это мой ребёнок, мой сыночек.
— Ты… Продала?..
— Дура. Нет, конечно, что я, по-твоему, падла? Это я, я первая, встретила Картунова. Я полюбила его, он обещал на мне жениться, обрюхатил, а она увела его у меня.
— Кто?
— Царевна Лягушка, кто же ещё. Лоханутая ты…
— А потом?
— Потом… — голос у Елизаветы задрожал по—настоящему. – Пустая она, как бочка, а у меня ребёнок. Он сделал отцовство, а меня в тюрьму по мелочи засунул.
— Как это?
— Да просто. Подложил порошок и закрыл, как миленькую.
— Что же ты не сказала…
— Кому?
— На суде.
— Все купленные. Говорить попусту. Иди вот сама скажи про себя.
— Понятно.
— Они моего сыночка теперь сами растят, а я словно, и никто ему, — Елизавета заплакала. – Там, в крытой, я отказ написала. Они меня были, гнули, понимаешь!
— Лиза, не плачь, — Света пыталась утешить подругу, села рядом, обняла за плечи.
Но та не успокаивалась. Она и правда поверила, что рассказала. Что её сын жив, и его воспитывает Картунов. Что именно этого светловолосого мальчика она носила под сердцем. И она продолжала рыдать навзрыд. Это её сын, её, не умерший тогда, в первые свои дни, а живой и большой уже, с доверчивыми голубыми глазами своего отца, играет сейчас с огромным самосвалом на детской площадке. И привыкшая уже к блатной слезливости, она рыдала в голос над своей неудавшейся жизнью.
Но она могла легко успокаиваться. От слез лицо её не изменилось, серый, землистый цвет лица лишь слегка ожил, нос покраснел, и в глазах стали видны красные прожилки. Уже не зло, а жалобно смотрела она перед собой.
— Лиза, как же теперь?
— Заберу ребёнка, заберу деньги. Ты к себе уедешь, я к себе. Не умрём.
— А документы.
— С деньгами-то? Да без проблем.
И Света поверила. Всему. Хотя и слабо представляла, как это осуществится. Но Елизавета снова была полна решимости, и это успокаивало. Она знала, что делать, и Света просто плыла по течению.
— Пошли, мать, — Елизавета поднялась, тряхнула в руке пакет, ладонями досуха вытерла глаза. – Так просто нас не согнуть. Тут главное, мать, начать хоровод, остальное само придёт.
Света ничего не понимала. Она просто шла рядом.
Мимо проходили редкие прохожие, их обогнали два полицейских, но они спокойно продолжали идти, и их никто не трогал, потому что видели: это русские девушки, и никому не было дела до их паспортов.
Полдня они прошатались по городу и ужасно замёрзли. Со свинцового неба начал срываться мелкий снежок, ветер жонглировал им в лёгком вихре, прядями подбрасывая и путая золотые волосы Светы.
К вечеру Елизавета, до этого бесцельно ходившая по улицам, стала внимательно смотреть по сторонам. Она села на автобусной остановке напротив рынка, и глядела равнодушно на открытый киоск с выставленными обложками ярких журналов. Огромная остроухая собака с гладкими боками и поджарым животом лениво рылась в урне, обнюхивая брошенные пакеты и пустые банки.
Мимо проходили мужчины, женщины: в одиночку, семействами, парами. Шли школьники, студенты и совсем маленькие человечки: будущие граждане будущей страны.
Никто не обращал внимание на двух замёрзших девушек: то ли продавщиц, то ли уборщиц. Люди уезжали, приезжали, подходили и уходили автобусы и «Газели».
Света смотрела на всех рассеянно, стараясь не привлекать внимание. Продававшие с асфальта рыбу молодые мужчины стали собирать клеёнку и пакеты. Стала собирать товар и девушка, продающая конфеты.
— Дай сто рублей.
Это произнёс высокий худой мужчина, по виду совсем старик, в пальто нараспашку, потрёпанном и грязным до такой степени, что и лучше на мусорку выбрасывают. Мужчина был обросший седой щетиной, с тяжёлым, отёкшим лицом.
Продавщица, не прекращая работу, что-то тихо ответила, мужчины, продающие рыбу, громко послали его.
Мужчина постоял минуту, осмысливая услышанное и покачиваясь скорее по привычке, что-то пробормотал себе под нос, повернулся, сделал несколько качающихся шагов и остановился возле остановки, глядя на неё с тротуара.
— Люди добрые, — начал он и язык так же плохо повиновался ему, как и ноги. Дайте стольник.
— Счас, — женщина в жёлтом пуховике, стоявшая, притопывая, ближе всех к бордюру, повернулась к нему. – Обойдёшься, пьянь грязная.
— Я грязный, да, — пробормотал мужчина. – И вы станете такими же.
— Ах ты! Алкаш долбанный!
Старик повернулся и пошёл своим шатающимся шагом, шаркая подошвами по тротуару, уже припорошённому свежим снегом.
— А ведь живёт он где-то
— Да ну. Рвань подзаборная.
— Нет, живёт, я его часто на остановке вижу.
— И как не пришибут до сих пор….
Елизавета вскочила, едва это услышала.
— Пошли, мать, — прошипела она и почти бегом выскочила на тротуар.
Света поднялась, стараясь не отстать.
— Что-то не дождались, – проговорила вслед женщина, но девушки не слушали.
— Куда мы?
— Увидишь, — Елизавета быстро догнала старика.
— Эй, тормозни, дед.
Тот остановился, обернулся. Глаза его за плёнкой мути вдруг прояснились. Он все понял и словно бы усмехнулся.
— Стольник нашёлся, — не то спросил, не то сказал сам себе.
— Выпить? – деловито спросила Елизавета.
— Стольник.
— Покупаю. Сдашь хату?
— Мою-то?
— Твою. Ты же не бомж?
— Я бич, это разное понятие.
— Ну, почему – бывший. Ты просто профессор, дед.
Старик снова улыбнулся, польщённый.
— Ну, ведёшь? Пузырь за мной.
— Иди, купи сперва, — старик посмотрел на девушку с иронией настоящего бывшего интеллигента.
Елизавета полезла в карман за деньгами, оценивая ситуацию.
— Давай, давай.
Елизавета достала сторублевые купюры, отсчитала и снова задумалась. Этих купюр у неё оставалось так мало.
— Иди, — наконец решила она и протянула руку с деньгами Свете. – Купи поблизости.
Та кивнула и быстро, почти бегом, бросилась к ближайшему магазинчику. Вернулась Света почти тут же.
Старик, увидев пол-литровую в её руках, совсем по—другому посмотрел на девушек.
— А я везучий. Ещё мама мне это говорила. Может зарегистрировать мне вас? Я могу. За 500 деревянных, родненьких.
— Мы местные, — ответила Елизавета, картинно полюбовалась жидкостью за красной яркой этикеткой и опустила бутылку в пластиковый пакет. – Веди, Сусанин.
Старик заторопился, и походка его стала уже не такой шаркающей. Света шла молча рядом с подругой и даже представить себе не могла, что будет дальше.
Старик жил в двухэтажном сталинском бараке, в однокомнатной квартире.
— Ох ты, сколько же лет этой хибаре? – выдала в воздух Елизавета, знавшая такие дома не понаслышке.
— Ничего, ещё скрипит. А вон и сарай мой.
— Целиком?
— Целиком. Крайняя дверь, большой замок, амбарный. Купить, что ли, хочешь?
— Нет, просто спрашиваю.
Наконец старик справился, попал ключом в скважину замка единственной оставшейся на площадке деревянной двери. Мимо проходили две пожилые женщины, разглядывая стоявших. Света от страха поздоровалась с ними. Те ответили преувеличенно вежливо, шли и оглядывались, пока старик не проскрипел:
— Племяшки мои приехали, племяшки.
— Это хорошо, — вежливо проговорили те. – Это хорошо.
— Вползайте, племяшки, — старик широко распахнул дверь, входя первым. – Милостыню просим.
Девушки вошли: Елизавета – торопливо, Света – с неохотой. Елизавета уже проходила в комнату, когда Света попыталась было разуться, но увидела грязь на полу, не рискнула и как была, последовала за всеми.
В это квартире долго старались, чтобы сделать её не похожей на человеческое жилье. Вонь, грязь, запустение, словно на городской свалке. Обломки, обрывки, огрызки, трещины и штукатурка – кусками.
— Садитесь, где можете.
Елизавета по—хозяйски села на единственную в комнате мебель: железную кровать. Она, да валявшийся на полу, вместо коврика, старый пиджак – вот и вся обстановка.
— Гони пузырь, подруга.
— Потише, дед. Здесь говорю я. Мы ночуем у тебя, сколько захотим. А за это вот плата. Годится?
— За каждый день?
— Когда я посчитаю нужным.
— Ты, племяшка, не того бы тут.
— Грохну её, — Елизавета достала из пакета бутылку и взяла за горлышко.
— Ну, ты, того, осторожно. Ещё и правда грохнешь.
— Пей, профессор, пока я добрая. Только не доставай меня. Эй, мать, открой окно, а то задохнуться можно.
— Сама же замёрзнешь, дура, — вставил хозяин.
— Ещё раз так скажешь, схлопочешь. А ты, мать, делай, что я говорю. Что заморозилась?
Света покорно пошла к окну с газетами на кнопках вместо занавесок…
— Что происходит, Игорь? – говорила Наташа Картунова, когда уехали друзья мужа. – Сначала собака, потом пытались похитить ребёнка, твоего ребёнка! А ты такой спокойный. Меня твоё спокойствие уже переворачивает.
— Не стоит напрягаться, деточка. Гена все решит.
— Это кто такой Гена? Он что, кудесник?
— Он – Гена.
— Я хочу, чтобы ты заявил в полицию, в Центр Э, куда-нибудь! По любому, я видела эту женщину.
— Гена сам всё пробьёт.
— Я больше слышать не желаю про этого Гену.
— Всё, он в черном списке!
— Ну, золотко. Генка всё сделает по уму. Он свой пацан.
— Ну, конечно.
Ребёнок заворочался в кровать и мать услышала это из гостиной. Оборвав разговор на полуслове, она бросилась туда.
— Спи, родненький. Сердечко моё.
Ребёнок лежал с открытыми глазами.
— Мам, — тихонько позвал он.
— Что, любимый?
— Эта тётя сказала, что Линда дома. Врушка, правда?
— Правда.
— Она – баба Яга?
— А мне понравилась. Красивая. Как ты.
— Баба Яга бывает красивой.
— Что она тебе говорила, братан? – наклонился к сыну Игорь.
— Она Линду нашла. И пошёл к ней.
— Воровка, гнида.
— Не матерись, папа, я не люблю такой мат.
— Слышишь? Всё понятно? – мать расцеловала сына. – И не спорь с нами.
Зазвонил телефон, забытый на журнальном столике, и Игорь бросился к нему. Наташа подошла к мужу тогда, когда он курил в открытое окно кухни.
— Подай мне сигареты, — попросила она, устало опускаясь на круглый бархатный пуфик. Игорь суетливо дал ей пачку и схватился за зажигалку.
— Ничего, детка, всё пробиваемо. Без особых усилий.
— Это те же, кто посылал нам то дурацкое письмо?
— И Гена так же считает?
— Гена, Гена. Он мне не нравится. Я тебе это сразу сказала.
— Почему, заяц?
— Зайка, детка… Ты как ребёнок. Они нас на измор берут. Что мы им сделали?
— Да я их даже не знаю. Убей, не знаю. Честно.
— Ты многого не знаешь. А итог плачевный: мы чуть было не потеряли сына.
— Не говори, детка. За пацанёнка я весь мир вверх ногами поставлю.
— Якалка.
Наташа курила и потихоньку успокаивалась.
Весь день Света и Елизавета не выходили из жилища старика. К запахам они уже принюхались и почти не замечали эту едкую вонь, состоявшую из въевшихся в ободранные обои алкогольных паров, прокисшей еды и нестиранной одежды.
Хозяин уступил девушкам железную кровать, а они отдали ему матрац: грязный, пропахший мочой и блевотиной. Отдали раньше, чем он попросил, почти выкинули, и ни за что не легли ба на него.
Старик, напившись, свалился на пол и захрапел, после каждого вздоха выдыхая густой перегар. Казалось, зажги в комнате спичку и всё вспыхнет мгновенно.
Девушки постелили на железную сетку куртки. Было жёстко, холодно из-за открытой форточки, неуютно. Ночью Елизавета завозилась и от этого проснулась Света.
— Обоссался бичара, — прошептала Елизавета, продолжая возиться на своём месте.
Но Света снова отключилась. Она, вообще, легко засыпала на новом месте – дело, наверное, было в защитной реакции организма.
Проснулась она от холода. Да такого, что зуб на зуб на попадал. Елизавета сидела на подоконнике, кутаясь в свою куртку. Куртка же Светы вся сбилась, смялась, поэтому лежала она одном железе. Тяжело поднимаясь, вся окостеневшая, она мрачно смотрела перед собой.
— А где твоё волшебное слово? – осведомилась Елизавета весело.
— Где дед?
— Бичует.
— Где он?
— Пошёл на промысел. Вот что, мать, мотнись в магазин, вот деньги, купи хлеба, колбасы подешевле. И пузырь «Белочку». За двести.
— Я пить не буду.
— Никто и не заставит. На деньги. Там ещё посмотри по обстановке, может салатик найдешь подешевле.
Света покорно взяла деньги, куртку, оделась и, не причёсанная, не умытая, поплелась к двери. Ей, спросонок, было всё равно, как она выглядит.
Замок на двери был добротный. Света отпёрла его и, ничего не сказав подруге, пошла вниз по ступенькам в полутьму нижней площадки. Дверь в подъезде была железная, на замке, но его уже кто-то отпёр, и дверь оставалась прикрытой.
Когда Света с усилием распахнула её, то замерла, ослепнув после мрака подъезда от белизны снега. Мягкими сугробами, голубоватый, белый, свежий, он лежал, дышал и закрывал всё сонным холодом. Небо нависло низким свинцом, снежинки крутило позёмкой и заносило в подъезд. Они садились девушке на непокрытую голову, на лоб, нос и давно не крашенные ресницы. С хрустом делая глубокие следы, вся заснеженная, к небольшому крыльцу подходила пожилая женщина. Это была та самая, что вчера проходила мимо них.
— Здравствуйте, — опять поспешно поздоровалась Света, выходя и проваливаясь в снег, чтобы посторониться.
— Здравствуйте.
Беглый взгляд старухи оценил всё: не умыта, не причёсана, не накрашена.
Света покраснела, готова была уже вернуться, но там ждала Елизавета. Тогда девушка храбро ступила в снег, угодила в глубокий сугроб, провалилась. Потом отступила назад и пошла там, где шла до неё женщина. Там был асфальт, и снега было меньше. Так она добралась до центральной улицы. По тротуару идти было легче, чем по дорожке, снег хрустел под ногами, падал мелкой россыпью на голову, на плечи, иногда касаясь и тая на щеках.
Было не так уж и холодно. А когда позёмка прекратилась, даже потеплело. Но всё равно Света промёрзла в своём короткой дутой курточке и прятала окостеневшие руки в карманы. В магазине она купила бутылку водки, хлеб, колбасу, сложила всё в розовый пакет, прижала к себе, втягивая руки в рукава поглубже, и пошла домой: замершая, занесённая снегом, как снегурочка.
А мимо проходили люди, имеющие паспорт, дом и какое-то занятие и, уже поэтому, счастливые. И никому из них не было дела до бедной путаны.
— Тебя за смертью посылать только, — беззлобно встретила её Елизавета, одетая в куртку, шапочку с поднятым капюшоном. – Вползай.
Света вошла, отдала ей пакет из закоченевших рук и стала отряхиваться, дуя на покрасневшие пальцы.
— Батареи – пар, иди, погрейся, — бросила Елизавета, уходя на кухню.
Света послушалась и прошла в комнату, оставляя за собой мокрые следы.
— Хавать хошь?
— Да, — голос Светы был хриплый и придушенный.
— Давай хлеб с колбаской. Я чайник поставила. Жаль, нет заварки и сахара.
— На больше не хватило.
— Бедность не порок, а стихийное бедствие. Пошли, мать. Ну и видок у тебя. Я просекаю сеансы, прямо.
— Ну и что?
— Идём.
Света молча прошла на кухню и остановилась. Кроме газовой плиты с помятым старинным чайником и облезлой мойки там ничего не было. В углу, правда, на расстеленной газете стояли три гранёных стакана и одна тарелка с вилкой.
— Ох, бичара. Вилка есть, а где нож, — Елизавета присела на корточки и подняла посуду. – На, вымой хорошенько. И неси в комнату на кровать.
Света послушалась. Под горячей водой она едва отогрела руки, чувствуя сначала очень неприятные колики в промёрзших до костяшек пальцах. Помыв посуду горячей водой, она понесла её в комнату, там поставила на кровать. Тут только она увидела, что форточка прикрыта, мусор собран к порогу, а по полу даже прошлись тряпкой.
Елизавета вышла из кухни с газетой.
— На, стели. Надеюсь, что она чистая.
Света постелила на металлическую сетку газету, наломала хлеб и задумалась над колбасой. Елизавета понаблюдала за ней, усмехнулась и принесла из кухни маленький складной нож.
— Режь.
Света взяла нож молча. Елизавета снова сходила на кухню и принесла чайник, пускающий из носика пар. Она поставила его на пол рядом и села на кровать боком, подгибая ноги.
— Ну и удобства – номер-люкс.
— А мы разве не выпьем? – Света посмотрела на подругу.
— Чего?
— Ну… я же купила…
— Что, аппетит приходит во время еды? Ну, ты и даёшь, мать, я тащусь над тобой.
— Я просто думала…
— Нет, подружка. Это наша валюта твёрже баксов. Бичару нашего угощать будем, а то выгонит.
— Извини.
— За что извиняешься? Я бы тоже не отказалась от маленькой. От всей этой обстановки поневоле запьёшь.
— Может закрыть форточку? Тянет.
— Да мы задохнёмся от вони. Пусть.
Света поёжилась.
— А долго мы тут будем сидеть?
— Пока всё не успокоится.
— Что?
— Ну… Ты же вальтанутая, всё там мне испортила. Они сейчас там в мандраже. Ментов повызывали и всё такое. Вот утихнут, и мы вынырнем. Да не бзди, мать, менты таким долго не занимаются, мы же не черножёпые, не поимеешь. Ну, ты всё? Тогда давай остатки в сумку, а то наш бичара в долю войдёт, а у нас у самих чуть не сосаловка.
После еды Света легла на койку, прямо на голую сетку, а Елизавета села на подоконник, к окну. Видно, никакая простуда её не брала. Дуло прямо на неё, а она сидела и смотрела через газету, как летит снег.
— Ого, бичара наш идёт, — сказала она. – Ещё с кем-то. Баба какая-то. Нет, разошлись.
Елизавета нехотя встала. Довольно быстро в подъезде хлопнула металлическая дверь и из прихожей раздался звук открываемого замка. Дверь широко открылась.
Старик был весел, свеж и, вроде даже не мучался похмельем.
— Почтальоншу встретил. Сейчас пенсион мой принесёт.
Елизавета быстро отвела глаза.
— Мы не помешаем?
— Да зачем же? Вы же племяшки мои, не чужие.
Света со своего места даже повернулась посмотреть: шутит старик или уже сошёл с ума.
Елизавете это было безразлично. Она снова присела на подоконник.
— Потом обмоем, значит, денежки, чтобы подольше тянулись. Форточку-то закрой, выстудили всё.
Елизавета закрыла.
— Я вас угощаю. Чего заскучала, девонька, — посмотрел старик на Свету.
— Она у меня скучная.
— А. А ты кто, значит, ей?
— Сестра.
— Что-то не похожи.
— Похожи. Присмотрись.
— Может быть… — старик отвернулся, ища, где бы сесть и, пройдя в угол, с маху плюхнулся на свой матрац.
— У меня, правда. Не хоромы…
— Да уж, не люкс.
— Но обстановка душевная.
— Это мы любим. Правда, подруга?
Света молча отвернулась. Кажется, она заболевала. Вообще, в нормальных условиях, она давно бы схватила простуду. Но она давно уже живёт в ненормальных. Ей всё стало безразлично, и она сделала вид, что дремлет.
— Квёлая какая-то.
— Отойдёт. Как вмажет по маленькой.
— Это – да. Это всех лечит. Особенно с устатку.
В дверь постучались
— Иди открывай.
Елизавета послушно пошла. Это была женщина—почтальон, та самая, которую она видела в окно.
— Здравствуйте. А…
— Я здесь, — закричал из своего угла старик. – Входи. Это мои племяшки.
Женщина, ещё молодая, вошла.
— Вот я, вот. Ко мне тут племяшки, сестрины девки из Белых Озёр приехали. Не бойся, не чужие.
— Тут я вам уже отсчитала. Пересчитайте и распишитесь.
— А ну. Я тебе верю, ты, дочка, у меня в доверии полном, — расписавшись и взяв пачку, старик отделил купюру с изображением квадриги на портике Большого театра, в который он так ни разу и не сходил, но когда-то мечтал.
Но сейчас он забыл про это. Царским жестом он протянул купюру женщине. Когда повышали зарплату чиновникам, чтобы они не брали взятки, вопрос о почтальонах даже не поднимался. Получала женщина мало, работа была собачья, и купюра исчезла, просто растворилась в её руках, словно в руках фокусника.
— Спасибо большое, женщина повернулась и быстро вышла, даже не взглянув на девушек. Видно было, что она боится.
— Живем, девоньки, — старик стал подниматься с ловкостью перевёрнутого на спину таракана.
Елизавета услужливо бросилась к нему, и старик торопливо спрятал деньги во внутренний карман его старинного пальто.
Но Елизавета просто подхватила его под локоть, помогая подняться.
— Куда собрался, хозяин? – бодро спросила она.
— Пойду, прикуплю всего, раз племяшек угощаю.
— Чего спешишь, пузырь у нас есть.
— Ух ты. Запасливые. Что же вчера не дали?
— А вчера не было. Я вон сестру посылала в магазин.
— А. Хитрая ты. Ох, прорва.
— Жизнь заставила, хозяин. Эй, подруга, подъем. Вставай. Ты же хотела вмазать.
Света села неохотно. Вид у неё и правда был заспанный.
Елизавета была не похожа на себя, суетилась, бегала, накрывала. Старик сел прямо на пол возле кровати и ждал, потом взял стакан дрожащими руками, выдохнул и остановился, посмотрел на Свету тёплым трезвым взглядом.
— Чтоб у тебя всё было хорошо, девонька. Чтоб всё наладилось.
Света улыбнулась кисло, через силу.
Все выпили: старик и Света – до дна, а Елизавета – где-то на четверть. Руки старика дрожали уже меньше.
Наконец он опьянел, начал плакаться, рассказывать, каким когда-то он был большим начальником, и как несправедливо с ним обошлись. Потом он расплакался уже в голос, потом затих, потом запел, выпил ещё немного. И Елизавета едва смогла довести его до матраца.
Он захрапел. Света легла на бок на своей кровати. Ей стало легко и просто находиться здесь, так жить и ни о чем не думать. Она тоже заснула, как отключилась и сколько проспала, не знала. Только чувствовала сквозь сон, как Елизавета то ложилась, то вставала, то снова ложилась.
Видела Света или ей снилось, как та подходит к старику, склоняется… совсем низко. Приседает, потом стоит на коленях, падает, снова — на коленях. Потом остаётся мутное тёмное пятно, расплывается в пьяном сознании, и когда она почувствовала необходимость бежать к унитазу, ей пришлось перелезать через беспробудно спящую подругу.
После того, как Свету вырвало, ей стало легче. Посидев на кухне, и отдышавшись, она тихонько вернулась. Елизавета продолжала спать. Старик уже не храпел и лежал, тихо вытянувшись в своём тёмном углу.
Второй раз и окончательно Света проснулась уже в темноте. Елизавета лежала рядом, глядя в потолок и закинув руку за голову.
— Ты как, мать, — спросила она, видя, что Света пошевельнулась.
— Ничего, легче. Ты слышала, как я бегала?
— Нет. Просто меня тоже вывернуло. Ну и гадость, хуже самогона, прямо, пить не хотелось. Смотри, как наш бичара дрыхнет, прямо ничем не проймёшь.
Света даже не посмотрела в его сторону.
— Плохо мне, Лиза.
— А я, думаешь, приход поймала?
— Ты правда такая?
— Какая?
— Ну…
— А ты прямо говори, не стесняйся. Да, я сидела. Я тебе рассказала об этом. И что дальше? Да ты прямо сейчас хуже любого зека. Ты без паспорта и без гражданства. В крытку тебя любой мент просто обязан посадить.
— Обязан, — вздохнула Света и тоненько закончила. – Тошно мне.
— Иди к унитазу. И не вздумай мне блевать здесь. Половой тряпкой сделаю.
— Я не так. Я – по-другому. Хоть плачь.
— Это из тебя эта отрава никак не выйдет. Отойдёшь, ничего. До Загиба Петровича нам ещё далеко.
Света закрыла глаза и слезы сразу слепили ей ресницы. Она плакала тихо, бесшумно, не шевелясь. Елизавета если и почувствовала, что, не подала вида, и вскоре девушка заснула крепко, как ребёнок после плача.
Под утро Елизавета с трудом растолкала её. Света открыла глаза и осмотрелась. За окном было светло от снега.
— А бичара наш того, откинул хвост.
— Кто? Что? – Света сонно тёрла глаза. – Какой хвост?
— Мы спим со жмуриком, мать. Жмур, понимаешь?
— Нет, — Света окончательно проснулась. – Это кошка, да?
— Вот вальтанутая. Бичара наш загнулся.
— Что? Ему плохо?
— Ага. Сеансы сечёт. Умер он, всё, звиздец котёнку.
Света вскочила, как подброшенная, бросила взгляд в угол, где был матрац, увидела старика, вытянувшегося в прежней позе и снова с размаха села на металлическую сетку.
— Что? Когда? Бежим!
— Сиди. Вальтанутая. Это точно. Опился он, понимаешь. А на нас повесят, словно убили. Долго им, что ли. И раскрываемость повысят. А нам, мать, не отмазаться.
— Что? Лиза, бежим!
— Сиди. Деваться нам, подруга, некуда. Тебе вообще нельзя в ментовке показываться.
— Что же делать?
— Оставаться. Сбежим, так нас завтра же в розыск объявят, тем более что твой паспорт уже у них. Въезжаешь?
— Что же делать, Лиза?
— Сидеть, мать и не рыпаться. Соседи знают про нас. Племянницы мы, помнишь?
— Я в одной комнате с ним не останусь. Я боюсь!
— Я тоже. Слушай, мы тут уборку затеем, в сарай его и отнесём.
— А соседи увидят? – Свету лихорадило.
Елизавета только покачала головой.
— Ну, ты… ладно. Мы его в мешок засунем, словно хлам какой. Я его трогала, он гнётся, зайдёт.
— Что? – Света после этого слова окаменела и, выпучив глаза, только смотрела на Елизавету.
Та даже напугалась этого её взгляда и сильно ударила её по щеке, потом по другой.
— Эй, очнись, не смей отъезжать, буду я ещё с тобой возиться! Это не трендец, подруга, смотри на сто баксов.
— Лиза, — голос у Светы звучал, как у больной.
— Ну?
— Он, правда, умер?
— Да, да, да! Сейчас сволокём его в сарай, приберём всё и заживём припеваючи. Ну, не отъезжай. Сиди так, я сейчас, тут есть ключи, — погладив Свету по щеке, на которой ещё сохранилось красное пятно от удара, Елизавета отступила, пятясь, сунула руку в карман своей куртки и достала два ключа на кольце.
— Вот большой, от сарая, схожу, попробую.
Она уже была под притолокой двери в коридорчик, когда Света, словно проснувшись, с воплем выскочила за ней.
— Лизонька!
Она обхватила подругу сзади, прильнула и. закрутив, встала перед ней.
— Нет! Я не останусь с ним! Я с тобой!
— Хорошо, пошли. Вот вальтанутая.
Они обе вышли из подъезда на мороз и свежесть.
— Как здесь хорошо, мать, — Елизавета вдохнула воздух полной грудью.
На ней была вязаная шапочка и натянутый сверху капюшон. А Свету, с непокрытой головой сражу же холод пробрал до мозгов, не смотря даже на густую шапку волос.
— Так, крайний. Этот значит, — Елизавета по—хозяйски направилась к досчатой, железом обитой двери. Она поковырялась в замке т повернула душку. – Так. И что мы имеем?
Имели они много хлама, место которому на свалке. Хламом были набиты несколько мешков.
— Так, — Елизавета взялась за один из них.
— Пойдёт, как ты думаешь?
Света не могла думать. Она не поднимала головы. А Елизавета деловито уже развязывала на мешке завязку. Справилась, нагнулась, с силой рванула на себя нижний конец.
Рвань, которую даже было не определить, посыпалась к её ногам. Встряхнув мешковину, Елизавета задумчива произнесла:
— Хватит? Может ещё один взять? На-ка, держи.
Так же она освободила второй мешок, потом нашла среди рвани мягкую вязанную кофту, потом спортивного вида футболку и тоже сунула подруге.
— Идём.
Света пропустила её вперёд.
Войдя в квартиру и заперев за собой дверь, Елизавета повернулась и взяла из её рук оба мешка, потом и тряпье. Тряпье небрежно бросила на пол.
— Это для пола. Так, приступим?
Света стояла, тупо глядя перед собой.
— Эй, замороженная, очнись Я одна не собираюсь пупок рвать.
Света не шевелилась.
— Всё понятно. Ступор напал.
Елизавета огляделась, наклонилась к изголовью кровати и достала с пола бутылку. Там, на дне, ещё оставалась водка.
— Прямо из горла выпьешь? Нет? – она вздохнула, снова наклонилась, достала стакан и одним резким движением выплеснула туда остатки.
— Пей, мать, легче станет.
Света схватилась за стакан и махом выплеснула его в горло, судорожно глотнула и закашлялась до слёз и рвотных позывов. Елизавета вырвала у неё стакан, бросилась на кухню и принесла оттуда воды из-под крана.
— Пей, пей. Что за человек, ничего не можешь.
Света перевела дух. Всё в ней загорелось, кровь прилила к щекам, но вместе с этим она почувствовала облегчение. «Сто граммов для храбрости» подействовали, ей стало спокойнее. Она, конечно, не почувствовала прилива смелости и безалаберности, но смогла уже заставить себя последовать за подругой и, хотя бы взглянуть на умершего. Тот лежал, вытянувшись, со слегка раскинутыми руками и скрюченными пальцами. Лицо было синюшного цвета, налитое, глаза открытые и выпученные и рот приоткрытый.
— Давай, держи, — торопила её Елизавета.
И та послушно держала: дерюгу мешка, край матраца, драповый рукав, штанину и тонкий башмак на негнущейся ноге. Они это сделал: как, когда, Света не помнила. В её сознании стёрлись все прикосновения к мёртвому телу, все усилия и отчаяния. Сознание её зафиксировало только сосредоточенное сопение – и всё.
Труп прямо с матрацем, запихнутый в два мешка – один в другой – они вынесли в сарай. Нагло, открыто, когда первые прохожие уже появились на тротуарах. Мешок не входил в дверь, его впихнули, втиснули, закидали тряпьём, потом Елизавета быстро сбегала в квартиру, вынесла ещё ворох хлама и мусора и бросила сверху. Потом только она оттолкнула Свету, как прилипшую к двери, и заперла сарай.
— Всё, подруга, пошли, надо вымыть полы. Здравствуйте, — она чуть ли не поклонилась в пояс проходившей старухе, выведшей погулять карликового пуделя.
— Доброе утро. Что, уборку делаете спозаранку?
— Да, вот. Ужас, что творится.
— А вы откуда будете?
— Из-под Саратова. Карабулак – знаете?
— Нет. Вы как, временно?
— Хотели бы здесь устроиться. Там деревня, село Ключи – делать там нечего.
Собачка бегала кругами, лаяла на снег и обнюхивала женщин.
— А в Саратове?
— Там у нас нет никого.
— Понятно, — женщина отвернулась, посмотрела на снег и повернулась снова. – Дядя-то ваш тоже не из лучшей родни.
— Да мы не знал, — Елизавета засуетилась. – Мы с ним и не общались совсем. А тут приехали и чуть не упали.
— Да уж, упадёшь. Докатился. Как его ещё не убили из-за квартиры.
— Раньше же он такой не был.
— Да он недавно совсем. И пары лет не прошло, как опустился. Раньше всё в начальниках ходил, при галстуке. Как жена умерла, и всё, как испортил кто.
— Да, мы знаем. Царство ей небесное.
Старуха при таких словах перекрестилась.
— Где сам-то?
— Пошёл по своим делам. Нам не доложил.
— А то я смотрю: рано встала, а тут дверь уже отпёрта.
— Он ушёл, а мы уборки затеяли.
— Да там уже, поди, и убирать нечего.
— Да все наживное. Только бы прописал.
— Пропишет, чай. На базаре торговать приехали, или как? А то нынче там все инородцы, своим и деваться некуда.
— Посмотрим. Мне бы вот сестрёнку учиться устроить.
Старуха посмотрела на Свету, оценила отеки её лица, запах перегара, который, казалось, уже пропитал её, слегка усмехнулась и кивнула.
— Ну да, ну да. Это всё надо. А то везде и всегда инородцы. Скоро одна чернота у нас будет.
— Устроимся. С божьей помощью.
— Да уж. Даст Бог.
— Мы пойдём. А то работы у нас не початый край.
— Идите, идите. Да проветрите там всё. И нам поспокойнее будет. А то идут к нему всякие, потом из канализации вонь, не продохнёшь. Да и страшно, спалят ещё.
— До свидания.
— Всего хорошего.
Старуха долго глядела им вслед и неровную походку Светы приняла за последствие вчерашнего опьянения. А к пьянке она была и сама привычной.
В квартире Елизавета бросилась на койку, села, привалясь к стене и выдохнула:
— Ух. Сейчас бы закурить да вмазать по маленькой.
Света осталась стоять, опершись спиной к двери.
— У тебя деньги остались? – наконец спросила она.
— А что?
— Я бы принесла…
— Сиди. Сама схожу. Начни уборку. И никому не открывай. Слышишь? Ни—ко—му! Если что, я вот так постучу: три раза и ещё раз. Поняла?
— Да.
— Окно открой настежь и мой полы. Давай, мать, в темпе, — Елизавета вскочила, словно подброшенная сеткой…
…Света, заперев за ней дверь, стала двигаться медленно и вяло. Намочила тряпку, собрала мусор, снова намочила, посильнее.
Воду она сделала тёплую и приятную, старательно обходила место, где умер несчастный старик. Потом, с той храбростью, с которой в войну бросались на амбразуру разом вымыла оставшийся прямоугольник: раз, второй – и линолеум заблестел влажной свежестью.
Тряпкой, которая была раньше футболкой девушка даже прошлась по окнам, потом привела в сравнительный порядок кухню и туалет и ей стало жарко в куртке.
Елизаветы всё не было, и Света потеряла счёт времени.
В комнату она входить уже побоялась, присела на широкий подоконник кухни и задумалась. Вернее, особых мыслей у неё и не было, просто она расслабилась и застыла, обхватив руками расстёгнутые полы короткой куртки. Взгляд её уставился в одну точку на почерневшей от копоти стене. Алкоголь начал действовать, замедляя действительность, и она сидела, не шевелясь и полностью отдавшись течению времени.
Елизавета явилась, неожиданно отперев дверь.
— Ты что, мать, окно не закроешь, там уже лужа от снега, — Елизавета была в приподнятом настроении, быстрая и энергичная.
От неё пахло водкой и никотином.
— Эй, мать, ты что, приход поймала, тащишься?
Она переступила порог кухни, ставя на пол полный пакет продуктов.
— Мориловки теперь не будет. Смотри, что я купила?
Она быстро расстегнулась, выбежала из комнаты и вернулась назад в кожаной почти новой курте.
— Всего за 500, ничего же? Пойдёт? – спросила она, поворачиваясь перед подругой. – Чистая кожа. Смотри, как на ощупь. И не потёртая даже.
Света почему-то вспомнила, что старая куртка принадлежит её подруге марины и пьяно рассмеялась.
— Ты чего, мать?
Света только махнула рукой, вытирая хлынувшие из глаз слезы.
— Вальтанутая. Вот и всё.
Света уже плакала навзрыд, когда Елизавета стала выкладывать на пустую кровать сначала газету, потом колбасу, хлеб, копчёную рыбу, упаковку салата.
— Пир. Смотри, сколько вкуснятины. И пузырь есть.
Света перестала рыдать и только тихонько всхлипывала.
— Не боись, не траванёмся. Это подороже. Сейчас вмажем, легче станет жужжать по свету
Света протяжно всхлипнула и стала вытирать глаза и щеки ладонями. Руки у неё были раза в два меньше, чем у Елизаветы, хотя роста они были примерно одного.
Только когда Елизавета разлила водку по стаканам, Света оживилась, но пить стала уже осторожно, тут же запивая холодной кипяченой водой.
— Закусывая, мать, закусывай. И давай поговорим за жизнь.
Света опустила голову очень низко.
— Понимаешь, мать, мы сейчас с тобой в одной связке. У тебя положение ещё хуже. Быть тебе в крытой, мать, по—любому, парить нары придётся.
Света молчала, не шевелясь.
— Ты думаешь, мне легче, мать? Никто никогда на узнает, как мне х… хреново. Никто никогда не поймёт меня.
И Елизавета заплакала, тихо и горько, так, что Света снова перепугалась. Она второй раз видела свою невольную подругу плачущей и второй раз испытывала перед этим инстинктивный ужас. Такой, какой испытываешь, когда видишь плачущего мужчину. Проявление слабости у сильных ввергает окружающих в панику.
— Лиза, — неуверенно и робко позвала Света. – Лизонька.
Но та плакала уже навзрыд, отвернувшись, свернувшись, уткнувшись лицом в кожаные рукава своей обновы.
— Лизонька, Лизуничка, — теперь Света присела перед ней, и, движимая жалостью и стремлением успокоить, стала гладить её по голове в той же шапочке, которую, казалось, она не снимет никогда. – Миленькая, ну…
— Уйди…
— Не плачь, ну, пожалуйста…
— Отстань…
— Ну, пожалуйста…
Тут Елизавета подняла на неё мокрое от слёз лицо, жёлто-серое и в прожилках.
— Ты жалеешь меня? – она протянула мокрую от слез руку и погладила Свету по волосам.
— Какие у тебя волосы! И сама ты красивая. Только судьба у тебя злая.
Света, и так на грани слез, всхлипнула.
— Бедная моя, — сказала Елизавета, притягивая к себе её лицо.
Света залилась слезами.
Гладя волосы подруги, Елизавета склонилась к ней очень низко, прижала её голову к своему плечу и стала целовать растрёпанные золотые пряди.
Этого было мало. Света и не почувствовала, как Елизавета соскользнула с кровати, встала рядом с ней на коленки. Теперь уже она целовала её мокрые щеки, целовала страстно, молча и тяжело дыша.
— Что… ты…
Но договорить фразу Света не смогла. Начав, она повернула заплаканное лицо к Елизавете, и та впилась ей в губы, впилась крепко, по—мужски, сдерживая дыхание и шевеля языком.
— Ты… — Света на секунду оторвалась, но Елизавета впилась снова в её рот, облизывая языком её зубы.
Света застонала. Словно от боли. Но она была пьяна и вскоре перестала соображать, кто с ней, слыша лишь страстное дыхание. Как-то она оказалась на полу, на корточках, вплотную с Елизаветой. Теперь и она стонала по—другому, и сама начинала дышать тяжело и страстно. С корточек она упала на бедро. Её откинули на ножку кровати, прижав к боковой перекладине. Она плохо соображала, и ей даже казалось, что с ней рядом мужчина, сильный и властный.
Её начали раздевать. Но нет, только расстегнули, растянули, к животу притиснулись липкие холодные руки. Сжали и начали мять, ощупывать, тискать. Живот, потом грудь. Живот, вторую грудь.
Тут Света пришла в себя, вскрикнула и попыталась отстраниться. Но её сжали в тиски.
— Пусти… Лиза… ты что!
Лицо её сжали сначала рукой, потом губами. А она была пьяная и только задохнувшись, попыталась вскрикнуть. Вторая рука вынимала груди из чашечек лифчика, мяли, тискали соски, и те послушно набухали. У Светы задёргалось что-то внизу живота, всё напряглось, расслабилось, запульсировало – и ноги раздвинулись сами.
Она расплакалась уже в голос, пытаясь, хотя бы, свободно вздохнуть, а Елизавета вся тряслась и лицо её наливалось кровью.
Света была полупридушенная, обессиленная. Она едва дышала, когда её лицо освободили. Со стоном откинувшись, она заплакала громче, причитая:
— Лизонька, не надо, Лизонька, пусти.
Но на живот её и ноги навалились, и у неё, раздавленной, не было ни силы, ни воли освободиться.
Уже обе руки были под её одеждой, раздвигали проём между ног и ковыряли пупок.
Елизавета издавала звуки готового к мастурбации мужика, пальцы её заменяли член, как у импотента, и она испытывала те же чувства, до которых довела Свету: всё тело её содрогалось, выгибалось и трепетало.
Света уже тоненько скулила, сил рыдать у неё не осталось. И когда палец Елизаветы попал в нужное место и стал проходить вовнутрь: туда, сюда, вперёд, назад – она тихонько взвыла, вся выгибаясь.
Всё кончилось как-то быстро: мгновенная неподвижность – и Елизавета отстранилась, навалившись спиной на металлическую перекладину. Она не шевелилась, и глаза её были полуприкрыты, а руки широко и брезгливо раскинуты в стороны, хотя перед этим та их и вытерла о нижнюю одежду Светы.
— Живая? – наконец спросила Елизавета сипло.
Света с шумом втянула в нос воздух, сопли и все свои несчастья вместе.
— Дышишь? Дыши. Так хорошо.
— Уйди.
— Пойду руки помою. Я мыла купила и шампуни, искупаемся.
— Утопись.
— А ты не хами мне. Я в поте лица старалась тебя удовольствие доставить, а вместо благодарности меня же и облаяла. Лучше же так, чем с мужиком, а? Мужики все сволочи, мать, с ними спать можно только за великие бабки.
Когда Елизавета вернулась из кухни, вымывшись там под краном, — в небольшую ванну, которая стояла там же, лезть она побрезговала, — Света сидела на кровати, обхватив колени.
— Ты что притухла, мать, тащишься ещё?
Света не ответила. Не шелохнулась.
— А хорошо же так, дура! От мужиков одна вонь. А так: не мята, не клята, да ещё приголублена. Да где они, мужики-то стоящие, ты их видела?
Света не шевелилась.
— Трендец с тобой. К ней, как к человеку…
Елизавета нервно походила по комнате, из угла в угол, как волчица в клетке, пару раз попыталась что-то сказать, потом махнула рукой и быстро вышла в коридор. В комнату она вошла в кожаной куртке и своей старой вязанной шапочке. Она хотела, что-то сказать, но только открыла и закрыла рот, потом повернулась и, так и не произнеся ни слова, вышла.
Настала глухая тишина. Света зашевелилась не сразу. Лишь спустя какое-то время она стала выходить из того состояния тупой безысходности. Зашевелилась, шумно вздохнула и, по—детски, с четверенек, залезла на кровать. Лежать в растрёпанной одежде было не удобно, и она, прямо лёжа, стала прибираться. Оправившись, девушка притихла и даже задремала, дыша глубоко, как после плача.
Ей приснился умерший старик.
— Чтобы у тебя было всё хорошо, девонька, — говорил он печально. – Счастья тебе, бедняжка. И мужика хорошего.
Света вздрогнула во сне и проснулась. Она словно увидела в прежнем углу распростёртое тело и Елизавету, съёжившуюся над ним.
«Она убила его», — разом вдруг поняла Света. Поняла, словно знала это и раньше, да только таила от себя. Елизавета убила старика так же легко, как убила собаку и выдала ОМОНу ребят—узбеков. Она способна на все, она шальная.
Она может погубить и её. Надо уйти. Просто встать и уйти, выйти из дома и передвигать ноги всё дальше отсюда. Но куда? И как? Без паспорта? Можно было бы сдаться в полицию и попросить депортацию, но кто же добровольно пойдёт в тюрьму?
Елизавета хоть как-то помогала ей, а без неё Света останется совершенно одна. Остаться одной девушка боялась. Боялась больше, чем боялась Елизавету, ментов и их резиновых дубинок.
Выхода для неё не было, или она по слабости характера боялась его найти.
Света лежала так, скорчившись, и думала о своей несчастной судьбе. Немножко плакала. И время для неё замкнулось, тоже свернулось колесом. И впереди и позади было одно: комната старого несчастного алкаша и его единственная железная кровать, которая на родине Светы была признаком безысходной нищеты.
Всё. Никакого будущего. Как отрезало. Мир за окнами перестал существовать для неё. И поэтому она даже обрадовалась, когда через год, день, пять минут раскрылась входная дверь и в комнату, вся в снегу и морозе ворвалась Елизавета, дышащая паром, как скаковая лошадь.
— Всё, — выкрикнула она.
И Света готова была снова стать её рабой.
**************
Елизавету, как магнитом тянуло в тот двор. Заснеженный, он стал как бы и не тот. И Елизавета даже хотела уже уйти, но заметила в окне второго этажа бледного ребёнка с перевязанным горлом, хорошо видного на фоне бордовой шторы.
Её ребёнку было бы сейчас столько же, наверное, он был бы и похожим, кто теперь уже узнает.
Ребёнок смотрел в окно, расплющив о стекло нос, и Елизавете хорошо было его видно.
Вот мальчик вгляделся в неё. Его большие голубые глаза остановились, заморгали – и ребёнок тут же отвернулся.
Мать его, без грима, уже не похожая на царевну, появилась в окне, — и оба тут же исчезли, только затрепыхались тюль и шторы.
Ребёнок болел, и мать потащила его в кровать.
— Нет, это она, она, — говорил ребёнок. – Я видел её тогда через дорогу. Это у неё сейчас Линда.
— Никого ты не видел, — мать была непреклонна. – Ляжь немедленно, там форточка открыта.
— Я видел её далеко… Или давно? Как, мама? Та тётенька хотела меня отвести к Линде, а эта стояла и смотрела. Ну, вспомни же, я всё рассказал тебе.
В кухне на газовой плите стояло молоко, и оно начало закипать… разом вскипело и залило огонь. Газ же продолжал выходить, когда Наташа бросилась к плите, схватилась за кастрюльку, потом за тряпку, заметалась и только потом догадалась выключить конфорку.
В кухне стояла удушливая вонь, не смотря на открытую форточку, и Наташа, торопливо протерев плиту, повернулась к окну, то ли желая распахнуть его, то ли – выглянуть на улицу.
Ужас! Штора, плотная, бархатная, горела. Взвизгнув, Наташа бросилась было к крану, открыла, но передумала и выскочила вон. Сын уже стоял на пороге спальни.
— Не бойся, мамочка, я буду пожарным.
Наташа подхватила ребёнка и бросилась с ним к телефону.
Елизавета стояла посередине заснеженного двора и смотрела на пламенеющую теперь настоящим огнём занавеску. Она за одно затягивалась сигаретой, держа её указательным и среднем пальцами правой руки. Кисти у неё и без перчаток не мерзли.
— Пожар, что ли? Спросили сзади. А где их секьюрити?
Елизавета хладнокровно пожала плечами, обернулась, почти с презрением посмотрела на старушку с болонкой и пошла прочь.
— Всего-то зажигалка, — думала она. – Одна зажигалка, удачно брошенная в форточку второго этажа. И всё.
************************************
— Всё, — кричала она в прихожей, тормоша возникшую перед ней Свету. – Они сгорели!
— Кто? Что?
— Ты что, с кумара? Я же говорю! Трендец, звиздец и просекаловка!
— Что? Скажи понятнее, Лиза.
— А, ну тебя, — Елизавета, немного успокоившись, прошла к кровати и села, подумала и подпёрла руками подбородок.
— Что ты, Лиза? Случилось что?
— Эти гады чуть не угробили моего сыночка. Светка, они сейчас сгорели…
— Как? – Света ахнула, отступила и снова приблизившись, села рядом на кровать. – Он обгорел?
— К счастью, нет. Эта дура, Лягушка, пожар устроила на кухне.
— Ужас!!!
— Светочка, миленькая, душенька, иди, посмотри, как они там? Если я пойду, всё, трендец, зарисуюсь. Они только и мечтают меня посадить. Светочка… ну, ты пойдёшь?
Света поднялась. Не то, чтобы она забыла, что сделала с ней Елизавета, просто это как-то отошло на второй план. Так получилось само собой. И она ответила:
— Ну, если надо…
— Надо, до зарезу надо, — горячо заговорила Елизавета. – У них же там мой маленький. Они же меня его лишили.
Света стала поспешно надевать куртку. После того, как они закрыли все окна, в комнате стало тепло. Вонь хоть и не полностью выветрилась, дышать стало легче.
— Иди, иди. Только не рисуйся сильно. А зарисуешься, не смей козлить.
Света оглянулась на неё как-то грустно и серьёзно.
— Что вперилась? Шлёпай давай. И скорее возвращайся.
Света кивнула.
— Оберегись только. И узнай, как он. Если увезли его, спроси, куда. Спроси у секьюрити, он там другой сидит, не как в прошлый раз.
Света кивала, словно автомат.
Она вышла, узнавая и не узнавая двор. Снегу навалило ещё больше. Всё вокруг просто тонуло в снегу. Неудачно поставленная нога провалилась, и Света с ужасом выдернула её, переминаясь на тропинке. А снег всё сыпал и сыпал, словно из прохудившейся перины.
Света уже знала, где остановка, какую «маршрутку» ждать и где выходить. Издали она увидела черное обгоревшее окно, подошла. Несколько старшеклассниц стояли неподалёку, переминаясь, переговариваясь и поминутно отряхивая с себя снег.
Света подошла к ним, рассудив, что так легче остаться неприметной.
— Девочки, что, пожар был? – храбро заговорила она первой, улыбкой стараясь расположить к себе школьниц.
— Здравствуйте, — девочки мигом оценили её возраст, вес, размер груди и объем талии. – Утром ничего ещё не было.
— Недавно, наверное, — подхватила Света.
— Где-то с час назад…
— Откуда ты знаешь, эксперт…
Девчонки дружно рассмеялись, а Света, слушавшая их перепалку, улыбнулась.
С проезжей части к ним свернули две машины: «Volvo» того цвета, который в каталоге называется авантюрин, а если просто – серебристо—черная, и защитного цвета грузовик пикап. Обе машины побуксовали слегка в заносе и остановились недалеко от подъездного крыльца.
Девочки притихли и следили за ними, продолжая стряхивать с себя снег и переминаться. Особенно они разглядывали молодого человека, вышедшего из «Volvo» — высокого молодого блондина.
— Это из сгоревшей квартиры, — пробормотала одна из них, едва разжимая припухлые губы.
И тут же громко крикнула:
— Игорь, вы что ли сгорели?
Блондин обернулся с явным неудовольствием. Света не знала его и поэтому даже не шелохнулась. Сделай она хоть одно движение укрыться от его взгляда – и это привлекло бы внимание.
— А я смотрю, прямо пожарище, — не унималась старшеклассница, козыряя перед подругами.
— Да так, по неосторожности, — Игорь посмотрел ещё раз на компанию старшеклассниц и быстрым шагом скрылся в подъезде.
Школьницы не ушли бы, даже если бы им грозило обморожение. И Света стояла вместе с ними, притопывала от холода и обсуждала причины пожара, случившегося у этой преуспевающей семьи. Ей хотелось курить, но девочки не рисковали курить возле дома, где могли встретиться знакомые, и она тоже сдерживала себя, чтобы не выделяться из общей компании.
Они стояли и смотрели, переминаясь и шутливо толкаясь, как водитель пикапа вытаскивал из подъезда тюки, клеёнчатые сумки и чемоданы. Как выходил блондин с мужской огромной сумкой через плечо и с сыном на руках, одетым как крохотный снеговичок. А за ним – Царевна Лягушка с сумкой и клеёнчатым детским чемоданчиком.
— Куда он? — проговорила Света, и это у неё получилось внезапно, как вырвалось.
— Может в Бахилы к тёте Дуси, она соседка моей бабушки, — ответила та девочка, что была знакома с блондином. – Игорь, вы к тёте Дусе? – крикнула она в таком же порыве.
— Да, — машинально ответил тот. – Что-нибудь передать?
— На Рождество мы приедем.
— Хорошо.
— А кто тётя Дуся? – спросила другая девочка.
— Его тётя, а моей бабушке она кто-то там внучатая. Или племянчатая…
— Блинчатая.
— Точно!
Девчонки взвизгивали от веселья, но больше – от мороза. И только когда обе машины уехали, Света спросила:
— А где живёт эта тётя Дуся?
— Я же сказала, в Бахиловой Поляне. Там народу всего с сотню человек, включая новорождённых.
— А это далеко? Им бедолагам на работу ездить.
— Какая работа. Несколько дней, а там рождественские каникулы.
— Действительно.
Девушка и забыла, что на свете есть праздники, и люди, которые им рады.
Она повернулась и пошла прочь. Девочки притихли за её спиной, и Свете показалось, что они её в чём-то подозревают. Тогда Света побежала, поскользнулась, едва удержавшись на ногах, слегка проехав на ледке – и побежала дальше. Голова её, ничем не прикрытая, отчаянно мерзла, и Света постоянно проводила по волосам, стряхивая сыпавший и сыпавший снег.
Елизавета ждала Свету у окна и открыла дверь раньше, чем та постучалась.
Она, втащив замешкавшуюся девушку и, захлопнув дверь, стала стаскивать с неё куртку и стряхивая снег.
— Да тебе надо что-то купить на голову, — проговорила она, взъерошивая белокурые волосы подруги, — так и простынешь у меня. Иди умойся и вытрись полотенцем. Я там тебе повесила свежее.
— Спасибо!
— Я горячий чай приготовлю. Иди. Да, вот посмотри, что я тут обнаружила.
— Что? – Света кисло посмотрела на подругу.
Та взглядом показала на широкий подоконник. Там, на коричневым пластике, лежала сосулька. Но такой необычной формы, что Света, не смотря на все ужасы, которые она пережила, замерла и потом склонилась над ней.
— Невероятно, она похожа на розу. Застывшую во льду розу. Такую прозрачную. Где взяла?
— За окном. Там сверху капало, вот она такая и образовалась. Клёво, правда?
— Да, очень.
— Смотри, как она вся искрит и переливается под электрической лампой? Застывшая роза.
— Что? Смешно как: застывшая. Я бы сказала: из ледяной сосульки.
— С языка само выскочило. Смотри, потекла уже. От батареев жар сильный.
— Да, жалко её. Может переложим на холод? Она словно плачет, смотри.
— Да, точно.
И Елизавета молниеносно распахнула форточку и резким движение швырнула льдинку наружу. Та исчезла в снегу.
— Зачем, можно было в раковину переложить. Жаль её.
— Воды нам и без неё хватает. Пусть растёт в снегу. Иди, мойся. Сегодня у тебя банный день. Лады, не плакай. Когда все закончится, мы с тобой набьём одинаковые тату. Вот такую сосульку. И подпись: ЗАСТЫВШАЯ РОЗА. В честь торжества справедливости. У всех татуированная роза, а у нас будет – застывшая.
— А кто нарисует? Это трудно.
— Да найдём. Я и сама знаешь, как рисовать умею? Увидишь, закачаешься.
Искупавшись и причесавшись, Света вышла в кухню, где Елизавета курила, сидя на подоконнике.
— Ну, говори, — нетерпеливо начала она и динамично подалась вперёд, вся, сразу, впитывая и поедая глазами подругу.
— Они уехали в деревню, название смешное такое, Бахиловая Поляна, к какой-то тёте Дусе.
— Тётя Дуся? Знаю. Это тётя Игоря. Как сын?
— Нормально. Ни ожогов, ничего.
— Слава Богу. Ты поедешь со мной? В Бахилы? Там мы с тобой и сына моего заберём. Я не сказала тебе. Есть у меня деньги. Там в селе спрятаны. Мы заживём. Я тебе паспорт сделаю. А там: хочешь езжай куда, хочешь, со мной оставайся. Вместе и заморочки решать проще. Едешь, Светик?
Та подумала и нерешительно кивнула.
— Вот и ладно будет. Вместе жужжится схороводу.
Света кисло засмеялась, коротко и горько.
— Ты милая моя, — Елизавета в приливе нежности обхватила её за плечи и принялась было целовать, но Света отшатнулась.
— Дай закурить, — попросила она, чтобы смягчить свой порыв. — Уши опухли.
Елизавета захохотала нервно и визгливо и, только когда успокоилась, бросила перед подругой сигареты и спички.
— Ты чего? – прикуривая, спросила та.
— Да ничего. А сперва примерной девочкой прикидывалась, что не куришь. Понты кидала, да?
— Я бросала. Честно. Только не выдержала.
— От такой жизни не выдержишь. Слушай, мать, деньги у нас пока есть. Пожужим ещё. Какие наши годики. Смотри, что я тут принесла к твоему возврату. Никто не скажет, что я тут бездельем маялась.
На газету в углу Елизавета выставила бутылку водки, колбасу, два апельсина и резанный лук.
— Давай, что ли, по маленькой? – сказала она, задумчиво глядя на прозрачную, как чистая родниковая вода, жидкость. – Ну, подруга, за жизнь?
Света кивнула. В её положении жить можно было только хорошо набравшись. Она этого и добивалась и настолько успешно, что вскоре уже плохо соображала, что происходит. И даже если Елизавета и тискала её, никакого возмущения в ней это не вызвало. По крайней мере, она ничего не запомнила. Зато, когда она проснулась, у неё дико болела голова.
Елизавета выглядела, как всегда: землистая кожа, смятое жизнью лицо. Она напевала плаксивым голосом:
— Закопали и забыли, положили, нарядили… — и резала колбасу, стоя на коленях.
Свету стошнило от одного запаха, и она быстро выскочила в коридор, а оттуда – к унитазу.
— Прочищайся, прочищайся, — крикнула ей Елизавета из комнаты. – Легче будет. Гони вон всю гадость.
После рвоты Свете стало тошно и пусто на душе. Она напилась из-под крана сырой воды и села на кухне на единственный табурет, тяжело вздыхая.
— Заводи хвост, подруга. Всё пройдёт, как спелых вишен дым. Откуда эти стихи, знаешь? Это Есенин, подруга. А он знал о жизни всё. Вот такому мужчине я отдалась бы без оглядки.
Света застонала.
— Да ладно тебе загибон тут устраивать. Хавать будешь?
— Нет.
— Как хочешь. Последняя. Мне больше достанется.
Света просто кивнула.
— Хозяин—барин. Мы сегодня же поедем в Бахиловку. Не помню, какая «Газель» туда ходит.
— Зачем?
— Ну, на чём-то мы должны туда добраться.
— Нет, мы зачем поедем?
— Да ты что. Они же его угробят. Я же умру так!
Света ничего не ответила.
— Ничего, мать, мы с тобой выкарабкаемся. Я поговорю с Игорем по душам и всё будет чики-чики.
Света отупело кивала. С Елизаветой она всё же что-то делала, к чему-то стремилась. А без неё? Пустота.
Она послушно одевалась, послушно шла, послушно садилась в одну «Газель», в другую. До вокзала, от вокзала. Боже, какая же пустота была вокруг. От снега, от белизны шумело в ушах.
А снег всё валил и валил: и уже казалось, кроме этого снега в мире нет ничего – и не будет.
В себя её привела Елизавета, с силой дёрнув за рукав. И тут только Света увидела крыши деревенских домиков, заваленные снегом, очертания деревьев и опять – снег.
Небо и всё вокруг потемнело. Снег переставал отдавать нежной голубизной, тени на сугробах его посинели.
— Лиза, — жалобно позвала Света.
— Ну?
— куда мы?
— Сейчас. Видишь это место? Запоминай. Я тебя тут ждать буду. Идём по дороге. Так легче.
— Никогда столько снега не видела.
— Ещё увидишь, какие твои годы. Смотри – дома. Считай. Отсюда, с краю, восьмой дом будет. Это тёти Дуси, Игоревой, то есть. Сечёшь?
— Нет.
— Плохо. Тупая ты, как бревно. Решай, кумекай.
— Зачем?
— Уф. Иди, вальтанутая, разведай, там они или нет. Если там, тогда я пойду и уже базар устрою на полном серьёзе.
— Может, не надо, Лизонька?
— Чего разнылась! Действуй, давай, мать. Вперёд, со знаменем. Только не рисуйся у них перед глазами, поняла?
— Да.
Света, не взглянув на неё, пошла по заметённой снегом дороге, пошла, как зомби, ссутулившись и с тусклыми глазами.
«Прямо, как корова на убой», — почему-то мелькнуло в голове у Елизаветы, но она умела не останавливаться на ненужных мыслях.
На зоне она не была лидером, наоборот. Первое время её даже унижали, пока у неё не появилась покровительница и наставница – мужеподобная убийца. Теперь же ей самой удалось подмять под себя слабую душу. Но лидер – это человек, который ведёт. Куда ему угодно.
И Елизавета вела туда, к чему стремилась сама. И если бы она остановилась и подумала, то поняла бы, что внутри у неё пустота. Ни другой цели, ни других желаний у неё не было. Отними то, к чему она сейчас стремилась, и ей не для чего было бы жить.
Месть, только месть питала её. Ни её слабая воля, ни сама жизнь вокруг не могли ей дать более сильных эмоций, которые бы помогли забыть причинённое зло и заставить вновь полюбить саму возможность просто жить. Инстинкта самосохранения в ней осталось ровно столько, чтобы обходить преграды к исполнению своей цели.
Она готова была погибнуть сама и легко губила других. Она объявила войну и всерьёз считала, что Игорь Картунов убил её ребёнка.
Чтобы не мельтешить на глазах, Елизавета отошла, проваливаясь в снегу, к осветительному столбу, разгребла снег, остатки его утрамбовала своими крепкими отечественными ботинками, встала вплотную, смахнула снег с неровностей и привалилась к столбу всем своим весом. Так ждать было легче. Небо чернело над головой прямо на глазах.
— Ну и что, — почему-то вслух проговорила Елизавета, и голос её приглушил валивший с нема снег.
Фонарь над головой не загорался, и Елизавета посмотрела вверх, есть ли лампа. Снег тут же залепил ей глаза, влез в нос, в сомкнутую щель губ. Встряхнувшись и обтеревшись рукой, Елизавета матюкнулась, надвинула ниже на уши шапочку и плотнее натянула капюшон. Потом подумала, присела и навалилась на столб.
— Только не спать, только не спать, — шептала она. – Где же эта вальтанутая. Тут и околеть недолго.
В тюрьме она наслушалась много историй о замёрзших насмерть людях.
Нет—нет она вскакивала и прыгала, нелепо танцевала, потом опять замирала. И всё повторялось снова, пока посреди прыжка не послышался ей хлопок. Звук был придавленный снегом, как подушкой, но Елизавета всё равно насторожилась. Вот звук повторился: глухой, хлопающий. Потом ещё и ещё.
Это стреляли. Елизавета застыла, уже не чувствуя холод.
Стреляли позади домов. Она поняла это. И вот последний —хлоп—, и дальше – тишина. Тут в ней самой всё взорвалось. Её бросило в жар. Забыв обо всём, она кинулась прямиком в сугроб, провалилась, вскочила на ноги и побежала, пропахивая своим телом воздушный, как перья, снег.
Она упала в сугроб у забора, поднялась и, проваливаясь по пояс, погребла вперёд, как бульдозер, собирая перед собой снежный ком.
Чутьё вело её. И чутьё же помогло в сугробе на огородах найти маленькое, утонувшее в снегу тело. Света, переворачиваясь, судорожно пыталась выбраться из снега, в котором она задыхалась. Снег окрашивала алая в ночи кровь. Белый подбородок рассекала тонкая кровавая струйка, девушка захлёбывалась и плакала.
Елизавета рывком перевернула её на спину.
— Лизонька, — задыхаясь, проговорила Света, надула бледные щеки и кашлянула, выбрасывая из себя кровавый сгусток. – Больно, Лизонька, помоги.
Елизавета думала только об одном. «Умирает, найдут, выдаст».
— Лизонька, — Света задыхалась и хватала ртом воздух.
Всё у неё: зубы, язык, губы, — были в крови, густой и расплывающейся.
— Помоги, Лизонька… больно… они… зачем… Застывшая… роза… помнишь… её сейчас вижу… Почему?
И тут Елизавета зажала ей рот рукой. Сперва одной, потом, испуганно оглянувшись, и повторяя: «Да, да!» — второй, захватывая нос подбородок, всё.
Глаза Светы, испуганные и без того, расширились и потемнели. Она дёрнула головой, замычала в ледяную ладонь и судорожно вздрогнула. Елизавета давила всё сильнее и, чувствуя, что ладони начинают скользить от крови, припала на руки всем весом.
Снег осел под обеими, тело задёргалось, и Елизавета давила сильнее, чувствуя внизу живота странное возбуждение.
Теперь, навалившись, она не видела глаз и едва не стонала – даже не понимая, что с ней. На миг из-под её рук вырвался хрип, хлынула горячая кровь и тело внизу изогнулось в агонии.
— Боже, да умри уже!
Тело обмякло, осело и выгнулось снова. На этот раз по нему словно ударило током. Оно с силой содрогнулось и, вытянувшись, застыло. Света больше не дышала. Но Елизавета не отпускала её, боясь, что она снова оживёт.
— Сильна, падла, — выругалась она наконец, приходя в себя. Она медленно, очень медленно, стала подниматься, словно примёрзла к холодному и мягкому. Света лежала, закинув голову в спутавшихся золотых волосах, перемешанных со снегом и подкрашенных кровью. Глаза её были так же широко открытые и закатившиеся. А белое снеговое лицо всё в кровавых разводах.
Елизавета посмотрела на свои руки. На синих от холода ладонях те же сгустки. И Елизавета, снова присев в снег, стала смывать их. Снег в руках хрустел, превращался в крохотные комочки и таяла сквозь пальцы. Елизавета тёрла, лепила снежки, снова тёрла, торопливо, тщательно, сильно.
Потом она снова посмотрела в лицо подруги. Снег уже ещё таял на её щеках и снежинки расплывались, мешаясь с кровью. Тогда Елизавета стала снегом: комками и грудой, которую нагребла в ногах, стирать с мёртвого лица кровь, словно в этом была острая необходимость.
Вот движения её стали замедляться, порывистые взмахи перешли в более плавные.
— Бедная ты моя, — проговорила смёрзшимися губами Елизавета.
И её начала бить дрожь.
— И жизни толком не повидала, а теперь на ногу бирку наденут.
Щеки под её руками были ещё мягкие, но холодные, как смерть.
— Бедненькая, родненькая, миленькая. Так я тебе и не купила шапочку.
И Елизавета, уже забыв обо всем, склонилась, словно в поклоне И, не касаясь мертвого тела руками, приникла губами к ледяным, как льдинка, полуоткрытым губам со вкусом крови в страстном жадном поцелуе.
Ей немного стало легче. Она, продолжая дрожать, неверной рукой провела по застывающим векам, прижала их, и её бесчувственные от мороза пальцы кололи смёрзшие ресницы. Рот у мёртвой раскрылся. И Елизавета попыталась сжать его, но не смогла, убрала руки и долго вглядывалась в белое лицо с полуприкрытыми сиреневатыми веками, из-под которых видны были белки глаз.
— Они убили тебя. Они всех у меня отнимают, — выкрикнула неожиданно Елизавета. – Прощай же. Они поплатятся за тебя! Обещаю, когда всё закончится, я набью себе тату с надписью: стылая роза. В память о тебе.
И она, вскочив, по собачьи стала нагребать на мёртвое тело снег, пока не скрыла его всё.
Оглянувшись по сторонам, Елизавета побежала к плетённой изгороди, почти скрытой в снегу. Снег валил стеной, но настоящий мороз ещё не наступил.
***
— Гена, что происходит? – Игорь Картунов осторожно, но быстро прикрыл дверь и повернулся к другу. – Объясни мне, что происходит?
— Тише, тише, братан.
— Нет уж, ты объясни.
— Хорошо, — Гена, уже начавший лысеть и располневший, сел к столу. – Иди сюда.
Игорь, заинтересованный. Подошёл, присел на краешек второго табурета. Гена нашёл в своём телефоне нужное и повернул экраном к Игорю. На экране высветилось цветное фото: белый снег и молодая женщина с засыпанными снегом волосами, с синими губами и фиолетовым отливом закостенелого лица.
— Ты знаешь её? – спросил Гена, глядя то на смартфон, то на друга.
— Нет. А кто это? Это же труп?
— Да, в некотором роде. И я её не знаю, что уже странно. Подожди-ка, — он перелистнул кадр.
Теперь лицо мёртвой было увеличено на весь экран. Отёкшие, закостеневшие щеки, полуприкрытые веки и снег, не таявший на лбу – это было не для слабонервных.
— Да не знаю я её!
Гена нажал переключатель. Теперь вид отдалялся, видны были сугробы, полускрывавшие застывшую фигуру.
Игорь уже спокойнее покачал головой.
— Значит, её наняли. Показать бы твоей жене, может она узнает.
— Только её не пугай. Вот только не пугай её.
— Ладно, ладно, замяли. Я просто прикинул, может это по ней.
— Даже не думай такое.
— Да ладно, пробежало. Если честно, я в ступоре.
— Утешил.
— Девчонка – наёмная. Только кто и зачем? Вот в чём проблемка.
— А разве наёмные… ну… сам понимаешь… Ты думаешь, она – киллер?
— Да, типа. Та тоже была светловолосая в такой же куртке.
— Вот—вот. А разве в киллеры уже пошли и девки?
— Сколько угодно. Вон их сколько из силовых структур увольняется. Жить ведь надо. Или в ЧВК прут или в киллеры. Я бы лично на всех силовиков досье в интернете завёл с открытым доступом. Всё ведь всплывают по грязному.
— Ну и ну.
— Рога гну. Ты там ни с кем не стыканулся?
— Нет. Ты же знаешь.
— Да уж. Заморочка. А девка хитрая лиса. Сколько за нос водила. Вмешивать полицию или – в воду?
— Прям и не знаю.
Игорь не усидел, встал, заходил по кухне.
— Что теперь?
— Я оставлю тебе пару пацанов для охраны.
— Не мало?
— До утра. Мне там надо кое-что провентилировать. А после обеда заскочу и уже вплотную займусь тобой.
— Спасибо. Ты, прямо, мне, как родной брат.
— Да брось. Свои же пацаны.
— Спасибо!
Игорь схвати руку Гены и долго и горячо тряс её.
— Спасибо, брат, я бы просто пропал без тебя.
— Да брось. Сочтёмся ещё, даст Бог.
— Спасибо.
— Игорь проводил гостя до двери, долго ещё прощался, потом заботливо размещал оставшихся парней и только после этого вошёл к жене.
— Как ты, Натуль?
— Плохо. Еле уложила его. Говори тише, ещё разбудишь.
— Я тихо. Да, денёчки. Слышь, Наташа, ты там на работе ни с кем не ссорилась? Ну, там, может…
— Чушь. С чего я буду с кем-то ссориться? Мне это надо? Игорь, милый, давай уедем. Ненадолго, чуть—чуть, к моим, в Костянку. Прошу тебя. Это далеко, под Арзамасом. Никто нас там не найдёт. Поехали, а?
— Ок, уговорила. Только завтра. После обеда. Да не бойся ты, дурочка миленькая, у нас же есть Гена, он защитит.
Наташа поверила мужу, как привыкла верить ему всегда. Она даже успокоилась.
Дальше время пошло тихо и спокойно. Опасность словно рассеялась, тучи, нависшие над ними, рассеялись. Выглянуло солнце, и жизнь снова становилась безоблачной.
Наташа поднялась. Нужно было позаботиться об обеде. И молодая женщина встала, накинула короткий пуховик и пошла к сеням.
Её муж с двоими телохранителями играл в карты. Сын с автоматом крутился вокруг них и требовал играть с ним в засаду.
— Мама, — бросился малыш к ногам Наташи. – Я с тобой, можно?
Та посмотрела на мужа.
— Возьми, пусть помогает что-нибудь нести, — махнул рукой Игорь.
Женщина кивнула.
— Марш одеваться, — велела она.
— Ты только не уходи без меня. А мы в магазин? А тут странный магазин, правда?
— Да, да. Быстрее.
— Да уж. Такой магазин и мне нравится, — буркнул отец и взялся за карты.
Малыш уже возвращался, путаясь в куртке, шапочке и таща за собой сапожки.
— Дай помогу, — мать присела перед сынишкой.
Обув его и оправив, она поднялась.
— Пошли. Наберём картошки и назад.
— Мам, а как называется наш собственный магазин? – поправлял на голове шапочку ребёнок. – Я всё время забываю это слово.
— Погреб.
— Стой на месте. Я забыл автомат, — серьёзно сказал малыш.
— Ладно, не бери. Понесёшь картошку.
Мальчик кивнул.
— А потом в прядки поиграем?
— Это к папе. Я буду играть в кухарку.
Они вышли во двор в хрустящий, скрипучий снег, держась за руки. Погреб был во дворе и представлял собой внутренность небольшого курганчика во дворе, предназначенную для продуктов на зиму. Хозяева этого дома были довольно запасливыми людьми.
— А мы когда поедем домой? – спросил мальчик, пока мать отпирала подвесной замок. – Я вроде бы уже соскучился по садику.
— Ой, какой ты молодец, — Наташа вытащила замок из скоб, открыла дверь. – Осторожно, тут темно. Постой пока снаружи.
Женщина нащупала включатель – и лампа загорелась под потолком.
Внутренность помещения нужно было видеть своими глазами. Лестница вела вниз, а по стенам располагались полки с банками. Чего тут только не было. Компоты, варенье, джемы и повидло. Смородина, протёртая с сахаром, смородина в сахаре, варенье из смородины с сахаром. Томаты маринованные, томатный сок, томатная паста. Кабачки, баклажаны, патиссоны. Разноцветные банки стояли ровными рядами.
— Вадик, заходи, — Наташа положила замок на полочку у косяка. — Выбери пока варенье на дессерт, а я наберу овощей. Только не разбей ничего. И не подходи близко к перилам.
Не оглядываясь, Наталья сняла с крючка большую базарную сумку и стала спускаться ниже. Она держалась за довольно крепкие перила и ещё с лестницы пыталась вспомнить, в каком из ящиков храниться морковь.
Довольно быстро набрав овощи, женщина поднялась к проходу.
— Владик, — позвала она. – Выбрал сладкое?
Звук в полуподвале неприятно резанул уши. Ребёнок не откликался.
— Нашёл время играть в прятки. Владик, выходим. Некогда тебя искать.
Тишина.
— Владик…
Тишина.
— Сын, выходи, нам нужно идти в дом. Не выйдешь, запру тебя. Вот увидишь, запру. Смотри, я выхожу и тебя запираю… Ну, на раз—два—три… Раз. Владик, слышишь, я считаю. Раз. Два. Два, я стою на пороге. Сейчас выйду и запру тебя. Я не шучу.
И тут Наталья поняла всё. Она завизжала пронзительно и опрометью выскочила наружу.
— Лид за лик, — смеясь откинулся на спинку стула Игорь и резко обернулся.
Рывком распахнув дверь, в дом влетела Наталья.
— Владик… пропал, — задыхаясь выкрикнула она. – Там, в погребе.
Мужчин как ветром сдуло со стульев.
— Гоша, остаёшься тут. На связи, — скомандовал один телохранитель другому.
Схватив пистолеты и берданку, оба мужчины выскочили наружу. От страха за ребёнка они даже не почувствовали крепкий зимний мороз.
— Да спрятался где-нибудь, — вбегая в погреб, говорил сам для себя Игорь. – Устроил засаду где-нибудь. Сынок, ты где?
— Он хотел играть в прятки, я послала его выбрать варенье.
— Ну, значит, он там и есть, — зашёл следом телохранитель.
Едва переступив порог, он прикрыл за собой дверь.
— Я так понимаю, это вот варенье? Сейчас отыщем. Может, парень уединился с баночкой повкуснее? Помните, как мы в детстве.
— Я посмотрю внизу, — сказал телохранитель и стал спускаться.
— Дверь оставалась открытой, парнишка сто раз мог выйти. Наверное, уже в доме ждёт.
Телохранитель, остававшийся ближе всех к двери, повернулся, слегка приостановился и бросился туда.
Дёрнув несколько раз на себя массивную бронзовую ручку, он матюкнулся.
— Нас заперли!
— Это она, эта сучка! – выкрикнул Игорь, бросаясь тоже к двери.
— Кто?
— Лизка! И как я сразу не понял.
— Игорь… — вдруг тихо проговорила Наташа и дико завизжала. – Игорь!!!!
Мужчины обернулись, потом бросились к ней. Женщина стояла возле стеллажей с банками и смотрела вверх. Оттуда свешивался яркий детский шарфик.
Как ошпаренный, Игорь метнулся к двери и начал дико дёргать её и колотить.
— Лизка, открой, открой, сука!!!! Я же тебя живой в землю закопаю!!!!!
— Сейчас, я позвоню Гоше.
Срывающимся пальцем мужчина начал набирать номер.
— Аппарат абонента выключен, — проговорил женский бесстрастный голос.
— Твою ж мать! Что он там делает!
— Наверное на зарядке, — сказал Игорь, хватаясь то за свой подбородок, то за волосы. – Звони Гене.
— Абонент временно недоступен, — всё тот же женский голос был ледяным и неприступным.
И тут в дверь стукнули. Игорь первым оказался вплотную, забарабанил по деревянной внутренней поверхности и прижался ухом к доске.
— Ку—ку.
— Что?
— Ку—ку.
— Лизка, не шути так. Это же ты, Лизка?
— Ку—ку.
— Где мой сын?!
В ответ тишина.
— Сука, отвечай, где мой сын?!
— Папа…
Голос ребёнка был тихий, далёкий и глухой, словно через подушку.
— Влад, сынок!!!
— Владик!!!!! – завопила уже мать.
— Ку—ку.
— Лиза, что ты хочешь, — начал телохранитель, слегка сжимая плечо Игоря. Потом прижал ладони рупором к двери и продолжил. – Выставь свои требования, и тебе дадут всё, что ты захочешь.
— Она деньги просила, — Игорь тоже прижался к двери. – Лиза, Лиз, я дам тебе деньги, даже больше, в долги влезу, но дам. Ты меня слышишь?
— Слушай ты. Сейчас кое-что услышишь.
И тут раздался далёкий и глухой выстрел. Такой тихий, словно где-то далеко разорвался детский пистон.
Но все трое взрослых, прижавшиеся к деревянной двери, просто подпрыгнули от этого звука.
— Вышибайте дверь! – заорал Игорь.
— Как? Она вовнутрь открывается.
Но Игорь, не слушая, принялся наносить удары по двери, дико вопя от ужаса. Второй мужчина оглянулся. Наташа лежала, вытянувшись, на дощатым полу.
— Дверь невозможно выбить, — мужчина обхватил Игоря за плечи. – Помоги лучше жене.
— Там мой сын, понимаешь, там мой сын!!!!!
Игорь уже рыдал в голос.
— Подожди, дай сосредоточиться.
— Там мой сын!!!!!
— Где же Гоша. Твою ж мать, где Гоша!!!!
И тут на дверь обрушился удар.
Мужчины отпрянули. Игорь рванулся назад и забарабанил по двери кулаками, потом отступит, и яростно ударил по ней ногой, как по груше.
— Отойди, братан, она же вовнутрь открывается.
Новый удар заставил дверь затрястись.
— Там сбивают замок, наверное, Гоша подгрёб…
И новый удар затряс дверь. Потом всё стихло. И дверь пошатав, открыли снаружи.
— Гена?! – Игорь сорвался с места.
Позади Геннадия стоял Гоша и держал на руках Владика. Живого и невредимого, только шапочка на нем перекосилась, и куртка была полурасстёгнута. А где-то за их спинами темнел утонувший в сугробе кроссовер «Hyundai Creta».
Игорь метнулся к сыну, вырвал из рук Гоши, прижал.
— Ну вот, а мамку все забыли… — Гена бросил топор к стене постройки, обошёл своего телохранителя и вошёл в погреб.
Наташа сидела там на полу и рыдала, гладя на мужа и сына. Весь мир у неё заключался в этих двоих любимых и родных людях.
— Ладно, ладно, вставай. Всё хорошо, что хорошо кончается. Пошли, сынуля ждёт свою мамочку.
Он помог женщине подняться и повёл из погреба, поддерживая под локоть.
— Пацаны, утилизируйте вот это, — мимоходом сказал он.
И оглянувшись на эти слова, Наташа пронзительно завизжала.
На пухляке, совсем недалеко от входа, в белом снегу, как в саване, лежала Елизавета. Её остекленевшие глаза смотрели в ясное зимнее небо. Больше не кому было набить то тату и помнить о глупой льдинке, появившейся по прихоти мороза и воды.
