Сборник зарисовок Ви.

         Осень в Петербурге приходила как-то незаметно, но уверенно, шагая к своему трону как монарх, абсолютно увереный в своей власти. Гранитные набережные окрашивались подтеками ленивых капель, которые явились всего на пару минут, как первое предупреждение - тучи обязательно принесут еще. Мягкий запах мокрого асфальта и дымчатый холод обоснуется в теле, потеснив органы,       превращая человека с тонкой душевной организацией в выцветшего жителя камеры-обскуры с размывшимися до смешанных оттенков серого и выцветшего золота цветами. Ассоциации приходили в голову сами по себе, когда висок прислонялся к запотевшему окну трамвая. Гул транспорта не особо успешно заглушался полу-работающими проводными наушниками, которые то и дело приходилось удерживать пальцами у основания, чтобы те проработали чуть дольше, чем им было отведено изначально. Юноша всегда садился в самом конце вагона, так чтобы никто не мог подкрасться сзади и утащить его, будто бы у этого страха было хоть какое-то реальное обоснование. Любой звук подле - кашель, всхлип, стук замочка о поручень становились шелчком курка у виска, заставляя резко одергивать свой взгляд куда-то еще, чтобы зафиксироваться там до следующего триггера. Выходя на нужной остановке, тонкие пальцы ощупали воротник слегка потрепанной куртки, а после резко подтянули его повыше, чтобы скрыть нижнюю часть лица, а после вернулись обратно в карманы брюк, нащупывая в одном кармане телефон, будто он мог куда-то деться, а в другом рука уже обхватила ключи, вонзая их ребра в свои ладони, словно древний инстинкт побуждал иметь при себе оружие. Летний парк был местом где он от чего-то мог находиться в компании нормальных мыслей, свойственных обычному человеку. В эти пару часов он даже почти не вспоминал, что где-то за территорией остались дикие псы, тяжело дышащие через разинутые пасти, в возбужденном ожидании начала еще одной погони.  Что если однажды он не успеет добежать до очередной «безопасной зоны» и страшные псы настигнут, поглотят его разум и растерзают тело, выпуская утомленный дух? Сейчас вспоминалось только то, что у брата совсем скоро день рождение. Двенадцатого числа. Начнется суматоха, праздничные приготовления, загостят до поздна пьяные отребья в лице неблагополучных родственничков. А тринадцатого окружат уже его, все с тем же сценарием. Если бы шестнадцать лет назад близнецы спокойно родились в один день-было бы проще. Внимание отдать брату, а самому считать минуты до конца этого ужаса. Так странно. В детстве он ждал «своего дня» с особым трепетом.  В кармане завибрировал телефон и Виктор неохотно достал его. Экран, покрытый паутиной трещин, подсвечивался уведомлением звонка. Сердце сначала замерло, а после забилось с бешеной скоростью, вбиваясь в ребра и норовясь их проломить. Это имя на экране. Отто.  Три, постепенно мерцающие друг за другом, точки были словно какой-то насмешкой. Звонок ворвался в его кокон, где он прятался от ужасных мыслей, беспощадно разрезая тишину. Палец инстинктивно потянулся принять вызов-старая мышечная память, которая еще не успела осознать, что прежний мир, где ей было место, уже рухнул и только тогда он одернулся, словно ошпаренный. Нет. Нельзя. Этот голос, всегда полный спокойной уверенности, сейчас слышать ни в коем случае нельзя. Виктор сломается. Звонок оборвался, оставляя после себя гнетущую тишину и пару противоречивых чувств: вины, злости, грусти, раздражения. Экран снова вспыхнул, но уже не от звонка, а сообщения. «Витя, я ведь вижу, что ты онлайн. Почему не берешь трубку?» Пока юноша лихорадочно искал, что ему ответить, сердце уже билось где-то в его ботинках. Куда бежать от сообщения?  Пока есть возможность не думать о нем и просто вытеснить мысли их своей головы. Телефон снова в кармане, музыка возвращается к проигрыванию, пытаясь унести его обратно туда «где хорошо». В конце аллеи, у входа в парк, неподвижно, как статуя, стоял человек. Высокий, в темном пальто, резко контрастирующий с блеклым петербургским пейзажем. Он не звонил, не писал, не двигался и кажется не дышал.  Мир сузился до точки. Звуки трамвая, голоса прохожих, шелест листьев — все было оглушено звуком собственной крови в висках. Ноги стали ватными. Казалось, что Виктора вывернет прямо тут на промокшую листву. Юноша сделал шаг назад, инстинктивно ища укрытие за стволом старого дуба. Прятаться. Надо прятаться. Он не должен его видеть. Грязным. Разбитым. Он все испортит. Телефон снова завибрировал, напоминая, что тактика «страуса» не сработает. «Я вижу тебя. Не убегай. Пожалуйста» Последнее слово казалось таким неестественным для человека вроде Отто, хотя если подумать он никогда не был холодным грубияном или диктатором. Его нежность и забота не причиняли вреда и позволяли верить в лучшую жизнь, обнажаться перед ним полностью, в то время как другим требовалась для этого сила. И в этом теперь он казался омерзительней их всех вместе взятых. Мысли приковали спину Виктора к коре, не позволяя двигаться и бежать дальше от человека, который при большем желании достал бы его из под земли. Виктор не видел, но знал и будто ощущал ногами землю, с мыслями, что фигура уже сдвинулась с места в его направлении. Глаза зажмурились, дыхание стало тыжелым, а ладони снова сжали ключи до неприятной боли, которая была ничем по сравнению с ледяной паникой, сковавшей все его тело. Когда глаза приоткрылись, Отто оказался шагах в десяти. Его лицо, такое знакомое и любимое, теперь казалось чужим. На нем читалась тревога, немного усталости и ни капли слабости. —Витя, —голос звучал тихо, но четко, разрезая осенний воздух словно лезвием ножа— Поговори со мной. Но юноша лишь отпрянул, а на лице искаженном ужасом читалось одно-единственное, примитивное желание — бежать. Он резко развернулся, поддаваясь животному импульсу, и сделал рывок, в попытке убежать подальше от этого взгляда и голоса, что вытягивали его из пропасти, где он так старательно прятался. Плечо наткнулось на что-то твердое и неподвижное. Отто со своей тихой скоростью, уже был там, где казалось его быть не должно. Его рука мягко легла на предплечье Виктора, не давая ему сорваться с места снова. Не было никакого грубого захвата - скорее опора для юноши. — Нет, —выстонал Виктор, жмурясь и пытаясь вырваться. Голос был хриплым, чужим — Отстань. Уходи. Пожалуйста, уходи. Прикосновение его рук больше не было чем-то желаным. Это пугало. Это заставляло Витю дрожать. — Я никуда не уйду, — голос Отто был словно из того же гранита, из которого выстлали набережные в Питере. Он не повышал тон, но каждое слово было обтесанным и тяжелым в своей заботе. — Ты виртуально порвал со мной. Я прилетел сюда, чтобы услышать это лично. К твоему сведению.. Я не верю ни одному твоему слову. Что случилось, Витя? Виктор тряхнул головой, все еще отворачиваясь то влево, то вправо. Он не мог смотреть на него. Каждая черта Отто - его уверенность, его сила — были живым укором его собственной слабости, его грязи. — Ничего не случилось! — Выкрикивал парень, и голос сорвался на дрожь. — Понял? Я передумал. Надоело. Нашел кое-кого тут. В мыслях пронеслось — Блядь вроде меня оказалась бы способна на такое да? Грязный.— Но выпалил он это и сам почти не веря в это наспех сплетенное дерьмо. Эта ложь должна была оттолкнуть, ранить, заставить уйти с отвращением. Так будет правильно. Но рука мужчины не ослабила хватку. Наоборот, пальцы будто лишь сильнее сжались, не причиняя боли, но очевидно на чем-то настаивая. Через перчатки и ткань тонкой куртки он чувствовал, как Виктор дрожит бесконтрольной мелкой дрожью. — Ты дрожишь и ты врешь мне в лицо так же ужасно, как в тех твоих сообщениях. Он сделал небольшой шаг вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию. Виктору казалось, что ему перекрыли воздух и вот-вот задушат. Остался лишь запах его одеколона - тот самый, что он и выбирал для него. Этот аромат, знакомый и родной, стал за секунду слишком непривычным и чуждым, смешиваясь с запахом осенней сырости. Невыносимый одеколон. Невыносимый Отто. — Отпусти, —прошипел Виктор, и его голос наконец сломался, превращаясь в детский, беспомощный шепот. Мысли в голове вопили от стыда. — Не прикасайся. Я же. Я… Это мерзко. Он не закончил. Слова застряли в горле колючим комом. Отто замер. Его взгляд, пристальный и аналитический, скользнул по лицу Виктора, потерявшего за эти две недели столько веса, сколько мог бы потерять, только если бы не ел вовсе. Яркие волосы теперь лежали обстриженными рванными клочьями до ушей полностью черные. Синяки под глазами, опухший взгляд. Воротник куртки, который Витя инстинктивно попытался поднять еще выше, не мог спрятать бинтов под собой на все сто. Поза была защищающаяся, сгорбленная. Стойкая уверенность сменилась на мгновение леденящим ужасом, а затем — снова сталью намерений понять и защитить…