Сборник зарисовок Ви.

Вай Вильнев опустила его в коробку, стоявшую в высокой, влажной траве, где земля ещё хранила слабое тепло прошедшего дня. Ранняя осень в этих местах всегда пахла гниющими листьями и чем-то сладковато-прелым, как забытая еда, а воздух будто бы лип к коже. Сумерки медленно стекали между редких деревьев и безжизненных веток, делая всё плоским и чужим. Коробка из-под детской люльки… Она помнила, как выбирала и для него похожую еще совсем недавно. Картон потемнел от сырости, а края размякли, но форма все равно держалась, будто специально ждала ее здесь. Внутри — одеяло, слишком тонкое для такого холода. Женщина поправила его уголок, хотя знала, что это уже ничего не меняет. Но ведь ему так было важно, чтобы было тепло… Джейд терпеть не мог холод и сырость. Вай, существовавшая на износ, часто его ругала за эту капризность, а ведь это был такой пустяк. Его волосы всё ещё были подстрижены неровно. Она делала это сама, кухонными ножницами. На затылке неаккуратно лежала светлая прядь, которую он терпеть не мог расчёсывать. Женщина коснулась её пальцами и сразу отдёрнула руку, будто обожглась от того, насколько веяло холодом от собственного сына. Донесся фантомный запах фасоли. Она не хотела думать об этом. Нет. Только не это. Банка стояла открытой на столе, когда всё случилось. Запечённая фасоль в густом соусе — дешёвая, сладковатая. Джейд всегда ел торопливо, жадно, потому что в доме всегда нужно было есть быстро и пока не услышишь тяжелые шаги. Мальчик был слабоумным, но быстро осознал это простое правило. Не как человек. Как напуганное животное, наученное опытом. Она закрыла глаза, позволяя себе лишнюю минуту до того, как придется уйти. Всю дорогу сюда она несла его так аккуратно, будто он еще дышал. Будто еще не понимала, что произошло, а чувство пустоты внутри заставляло чувствовать вину.  «Я люблю тебя», — сказала Вай ему вчера перед сном. Сказала тихо, чтобы не разбудить остальных детей в комнате.  Женщина оглянулась. Прилесок был пустым, а дорога шла дальше, за насыпью, где гравий выходит к узкой полосе асфальта. Иногда там проходят редкие машины, но сейчас были только влажный воздух и далёкий шум шин где-то там, где жизнь только завершается. Она точно знала, что его найдут. Коробка нарочно не спрятана, а просто оставлена. Почти выставлена. Как будто она хотела, чтобы его увидели. Вай почувствовала это спиной — кто-то мог смотреть. Между стволами, за кустами. Может быть, мальчишка с соседней фермы. Может быть, просто её воображение. Никого ведь, в действительности, не было… Трава зашуршала, когда она сделала шаг назад. Потом ещё один, но уже почти беззвучный. Слезы для нее закончились еще в доме, когда пришлось стирать следы, поправлять одеяло, искать эту чертову коробку. Теперь внутри было только глухое давление, как перед грозой. Она все еще мать. Возможно даже для него… Но дома ее ждут те, кто хотят есть. Те, кто боятся отца. Те, кто не проживут только на ее зарплату.  «Я не могу потерять их всех.» Вай повернулась и пошла к насыпи. Гравий больно врезался в тощие подошвы, а сумерки сгущались быстрее, чем ей хотелось. Влажный ветер коснулся ног под подолом длинной юбки, только когда та вышла к дороге, где трава уступала место сырому обочечному песку. Все осталось позади — вместе с коробкой, вместе с мальчиком, которого она любила больше собственной жизни и не смогла защитить. Над дорогой уже висел холодный, бесцветный свет. Скоро станет совсем темно. Гравий под ногами закончился резко — дальше начиналась дорога, влажная, темнеющая, с тонкой плёнкой воды, в которой отражался тусклый свет неба. Поле за её спиной уже сливалось с темнотой, а коробку почти не было видно. Вернуться домой отсюда будет вернее и быстрее, потому что больше не нужно идти по лесу, чтобы никто не увидел, не запомнил. Вай вытерла ладони о юбку уже на крыльце дома, который они возможно вскоре покинут. Запах сырости въелся в ткань. Ей казалось, что он тянется за ней шлейфом — лес, трава, картон.  Казалось, что это с ней теперь навсегда и каждый прохожий, будет уличать ее во всем произошедшем только по нему. Вай постояла секунду у двери, собирая лицо. Не мысли — именно лицо. Оно должно быть обычным. Уставшим. Ничего больше. Она ведь мать.