Любовь во время войны

      Прошла неделя. Семь дней, прожитых в состоянии постоянного, изматывающего напряжения. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд Мария теперь пропускала через двойное сито — солдатской осторожности и страха быть разоблаченной тем, кто уже знал ее тайну. Лаура держала дистанцию. Она появлялась в лагере, проводила смотры, отдавала приказы, и ее поведение по отношению к рядовому Третьякову было безупречно холодным и официальным. Ни единого намека, ни одного лишнего взгляда.       Но Мария чувствовала это. Чувствовала ее внимание, неотступное, как тень. Иногда, поднимая глаза, она ловила на себе взгляд полковника — быстрый, оценивающий, мгновенно отскальзывающий в сторону, будто его и не было. Это молчаливое наблюдение сводило ее с ума больше, чем открытая угроза. Она не знала, о чем думает Лаура, что замышляет. Ждала ли она очередной ее оплошности? Или… или что-то еще?       Как-то раз их подразделение было отправлено в разведку боем — проверить силы противника на одном из участков фронта. Им командовал молодой, амбициозный поручик, жаждавший отличиться. Они углубились в холмистую, изрезанную оврагами местность. Было подозрительно тихо. Птицы не пели. Даже ветер стих. Лаура, проводившая их до исходных позиций, нахмурилась, окидывая местность пристальным взглядом бывалого воина. —Поручик, советую не спешить. Местность идеальна для засады. Пошлите дозорных. Но поручик, уверенный в себе, лишь пренебрежительно махнул рукой. —Не извольте беспокоиться, господин полковник. Мы справимся. — Он повел людей вперед, в узкую лощину, заросшую кустарником.       Мария, помня уроки осторожности, полученные за три месяца, шла в хвосте колонны, чувствуя ледяные мурашки на спине. И тут тишину разорвал оглушительный залп. Сверху, с обоих склонов лощины, по ним ударили османы. Все смешалось в клубах дыма и хаосе. Крики, выстрелы, звон стали. — Назад! Отходить! — закричал кто-то, но было уже поздно. Выход из лощины оказался перекрыт.       Мария, прижавшись к скале, отстреливалась, видя, как падают один за другим ее товарищи. Поручик был сражен одной из первых пуль. Командование взял на себя сержант, но и его вскоре сразила шальная пуля. Паника начала охватывать оставшихся в живых.       И вдруг сверху, с гребня холма, раздался знакомый, властный голос, звонкий, как удар сабли о сталь: —В штыки! Ко мне! Гренадеры, вперед!       По склону, не скрываясь, во весь рост, шла в атаку рота солдат. А во главе них — Лаура Лукина. Она не бежала, она шла, словно на параде, ее сабля была обнажена, а лицо — спокойно и страшно в своей решимости. Ее появление было как удар грома. Османы, уверенные в легкой победе, замешкались.       Мария, увидев ее, почувствовала прилив безумной, иррациональной силы. Она вскочила и побежала навстречу атакующим, стреляя на ходу. В этот момент из-за валуна поднялся огромный янычар с кривой саблей. Его взгляд упал на Лауру, которая, рубясь на ходу, пробивалась к своим окруженным солдатам. Он прицелился из мушкета.       Мыслей не было. Было лишь одно стремительное, инстинктивное движение. Мария бросилась вперед, подставив себя под выстрел. Грохот ударил по ушам. Острая, жгучая боль пронзила плечо, сбив с ног и отшвырнув назад. Мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в багровые тона.       Последнее, что она увидела перед тем, как погрузиться во тьму, — это искаженное яростью лицо янычара, занесшего над ней саблю, и стремительную тень, накрывшую ее собой. Звон стали, короткий, сдавленный крик, и тяжелое тело врага рухнуло рядом, сраженное точным ударом сабли Лауры.       Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман боли. Первое, что она ощутила, — это ритмичную, тряскую качку. Затем — крепкие руки, которые держали ее. И запах. Запах дорогого мыла, кожи и пороха. Тот самый запах, что она запомнила еще на балу, когда они танцевали.       Она открыла глаза. Над ней склонилось знакомое лицо. Строгое, с тонкими, сжатыми губами и высокими скулами. Но сейчас в голубых глазах, обычно таких холодных, плясали отблески факелов и бушевала настоящая буря — тревога, ярость и что-то еще, невероятно теплое и неуместное здесь, на поле боя.       Она лежала на руках у Лауры. Та несла ее по лагерю, не обращая внимания на удивленные взгляды солдат. За ее спиной следовал верный ординарец. —В мою палатку. Немедленно привести фельдшера. И никого не впускать, — бросила она через плечо, и ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций.       Палатка полковника была такой же аскетичной, как и ее хозяйка. Походная кровать, складной столик с картами, сундук, на стене — сабля и пистолеты. Лаура осторожно, с неожиданной нежностью, уложила Марию на свою кровать. — Глупая, — прошептала она, и ее пальцы, снявшие перчатку, дрогнули, касаясь ее лба. — Безрассудная, идиотка. Зачем?       Мария пыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь стон. Боль в плече была адской. Фельдшер, вбежавший в палатку, принялся за работу. Он разрезал мундир и рубаху, обнажив рану и… тугую повязку на груди.       Мужчина замер, его глаза округлились. Он перевел недоуменный взгляд с груди Марии на неподвижное лицо полковника.       Лаура встретила его взгляд. В ее глазах не было ни смущения, ни страха. Лишь холодная, стальная решимость. —Лечи, — приказала она коротко. — И, если кому-то слово про это сорвется с языка, я лично отправлю тебя на передовую в первую шеренгу. Ясно?       Фельдшер, побледнев, кивнул и засуетился, стараясь не смотреть больше на пациента. Он обработал рану — пуля прошла навылет, к счастью, не задев кость, — и перевязал ее.       Лаура не отходила ни на шаг, наблюдая за каждым его движением. Когда он ушел, в палатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела и тяжелым дыханием Марии. Она подошла к кровати и опустилась на колени рядом. Ее лицо, освещенное дрожащим пламенем, выглядело уставшим и удивительно молодым без обычной маски холодности. —Все, — тихо сказала она. — Игра окончена, княжна. Ты чуть не умерла. Ради меня. Зачем?       Мария, превозмогая боль, посмотрела на нее. Страх уступил место странному, горькому спокойствию. —Я не могла позволить ему выстрелить в вас, — просто ответила она. — Я… я предпочла бы умереть самой.       В глазах Лауры что-то надломилось. Вся ее броня, вся ее сдержанность рухнула в одно мгновение. Она потянулась и коснулась пальцами ее щеки, и на этот раз ее прикосновение было не обследующим, а бесконечно нежным. —Дура, — повторила она, но теперь в этом слове не было ни капли упрека. Оно звучало как признание, как ласка. — Ты не должна была этого делать. Я… я не стою такой жертвы. — Стоите, — прошептала Мария, и ее собственная рука, слабая, дрожащая, легла поверх руки Лауры. — Для меня — стоите.       Их взгляды встретились и сплелись воедино. Все невысказанное, все тайное, все то, что копилось месяцами — с того самого бала, через насмешки, через страх, через войну — вырвалось на свободу. Лаура наклонилась. Ее губы, тонкие и прохладные, коснулись губ Марии. Это был нежный, почти робкий поцелуй, полный недоумения, страха и внезапно прорвавшейся, непреодолимой нежности.       Они разомкнулись, и Лаура отпрянула, будто обожглась. На ее лице было смятение, которого Мария никогда прежде не видела. —Прости, — выдохнула она. — Я не должна была… Это неправильно. Я твой… я твой командир. И… — И моя невеста, — тихо закончила за нее Мария, и слабая улыбка тронула ее бледные губы.       Лаура замерла, глядя на нее. И вдруг она рассмеялась. Тихим, хриплым, счастливым смехом, который, казалось, шел из самой глубины ее души, годами скованной льдом.       —Боже мой, — прошептала она. — Моя невеста. Которая спасла мне жизнь. Которая служит у меня под командованием рядовым. Которая… — она снова коснулась ее лица, и в ее глазах уже не было смятения, а лишь обжигающая, всепоглощающая нежность. — Которая сейчас лежит на моей кровати, истекая кровью, и я не знаю, что мне с тобой делать. — Целуйте меня снова, — просто попросила Мария. — Пожалуйста.              И на этот раз поцелуй был другим. Страстным, властным, полным того огня, что Лаура так тщательно скрывала под маской холодности. Это был поцелуй воина и поцелуй женщины, которая наконец-то нашла то, что даже не смела искать. Они забыли о войне, о опасности, о условностях. Был только шепот их дыхания, треск факела и боль, смешанная с нарождающимся, ослепительным счастьем.       Лаура осторожно, чтобы не задеть рану, привлекла Марию к себе, и та прижалась к ее груди, слушая бешеный стук ее сердца, такого же испуганного и ликующего, как ее собственное. Тайна, которая должна была их разлучить, навсегда разделив пропастью звания и пола, вдруг стала той нитью, что связала их навеки. Война продолжалась за стеной палатки, но здесь, в этом маленьком убежище, родилось нечто новое. Хрупкое, опасное и прекрасное. Их любовь.                    Сумрак в палатке сгущался, поглощая углы, оставляя лишь небольшой круг света у походной кровати, где трепетал огонь масляной лампы. Боль в плече Марии притупилась, уступив место иному, новому и тревожному чувству — жгучему, сладкому напряжению, что разливалось по жилам с каждым прикосновением Лауры.       Тот первый, неистовый поцелуй сменился другими — более медленными, исследующими, полными изумленного открытия. Лаура, казалось, заново узнавала мир, и мир этот был сосредоточен в хрупком теле девушки, лежащей на ее кровати. Ее пальцы, привыкшие сжимать рукоять сабли или чертить строгие линии на картах, теперь с невероятной, почти болезненной осторожностью скользили по коже Марии, обнаженной выше пояса. Они прослеживали контур ее скулы, линию шеи, дрожь, пробегавшую по ключицам. — Я не знала, — прошептала Лаура, и ее голос, всегда такой властный и ровный, был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Все эти месяцы… я видела солдата. Видела помеху. Видела дерзкого мальчишку. Но я была слепа. — Ее губы коснулись уголка рта Марии, затем — линии челюсти, найдя бьющийся пульс у самой кожи. —Я должна была увидеть. Должна была почувствовать.       Мария не могла вымолвить ни слова. Она лишь впивалась пальцами в грубую ткань мундира Лауры, все еще надетого на ней, чувствуя, как под ним скрывается сталь мышц и напряженное, готовое сорваться с цепи желание.       Она боялась пошевелиться, боялась спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Ее тело, изможденное тяготами, израненное, отвечало на каждое прикосновение лихорадочной дрожью.       Лаура медленно, не отрывая от нее взгляда, полного какого-то почти мистического благоговения, принялась расстегивать свой мундир. Каждое движение было обдуманным, почти ритуальным. Сначала золотые пуговицы мундира, затем — пряжка пояса. Она сбросила его на пол, и он упал с глухим стуком. Под мундиром была тонкая белая рубаха из дорогого полотна, уже утратившая белизну, но мягкая на ощупь. Она облегала ее торс, подчеркивая широкие плечи и упругую грудь.       Затем ее пальцы потянулись к шнуровке на своих рейтузах. Мария, затаив дыхание, наблюдала, как ткань расходится, обнажая плоский, твердый живот и бедра, затянутые в плотные солдатские исподницы. И вот Лаура, наконец, стояла перед ней почти обнаженной в скупом свете лампы.       Ее тело было творением скульптора, воспевавшего силу и грацию. Длинные, сильные ноги, красивые бедра, плоский живот с четкими мышцами. Грудь была полной, упругой, с темными, набухшими от возбуждения сосками. Кожа, несмотря на загар, казалась удивительно гладкой и нежной в свете пламени. Но взгляд Марии, скользнув ниже, застыл в немом изумлении.       Между сильных бедер Лауры, там, где у женщины должен был быть скрытый, мягкий бугорок, из темного шелка лобковых волос поднимался член. Совершенный, прямой, уже наполненный кровью и готовый к соединению. Он не был нелепым или чужеродным. Он был частью ее, продолжением той же стальной воли и нежной, скрытой чувственности, что таилась в ее голубых глазах. Капля влаги блестела на его темно-розовой, напряженной головке.       Лаура не пыталась скрыться, не испытывала стыда. Она смотрела на Марию с вызовом и… с мольбой. —Вот… вся я, — тихо произнесла она. — Уродство? Чудовище? Решай сейчас.       Мария, превозмогая слабость и боль, поднялась на локте. Ее глаза были полны не ужаса, а бесконечного любопытства и внезапно вспыхнувшей, жгучей нежности. Она протянула руку, и ее пальцы, дрожа, коснулись горячей, бархатистой кожи того места, где плоть бедра переходила в основание ее эрекции. — Вы прекрасны, — выдохнула она, и ее голос звучал с абсолютной, не допускающей сомнений искренностью. — Лаура… вы самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела.              По телу Лауры пробежала судорога облегчения. Она наклонилась, и их губы снова встретились в жадном, влажном поцелуе. На этот раз в нем не было ни робости, ни неуверенности. Была лишь всепоглощающая страсть, долго сдерживаемая и наконец вырвавшаяся на свободу.       Лаура осторожно, помогая ей, сняла с Марии остатки разорванной рубахи и грубую повязку с груди. Ее большие, сильные руки обняли хрупкое тело, прижимая его к себе, и Мария почувствовала жесткость ее мышц и нежность кожи, тепло ее груди и прохладу металла медальона, висевшего на ее шее. Их тела, столь разные — одно, закаленное в битвах, другое, изнеженное, но закаленное духом — сплелись воедино.       Женщина покрывала ее лицо, шею, плечи горячими, влажными поцелуями. Ее губы скользнули ниже, найдя одну из упругих, бледных грудей Марии. Она взяла сосок в рот, и Мария вскрикнула от неожиданности и наслаждения, впиваясь пальцами в ее темные волосы. Острый, сладкий ток побежал от груди прямо в низ живота, заставляя ее бессознательно выгибаться навстречу.       Лаура не спешила. Она исследовала каждую пядь ее кожи, словно составляя карту неизведанной, драгоценной территории. Ее пальцы скользили по ребрам, по впадине живота, ласкали внутреннюю поверхность бедер, заставляя Марию содрогаться и стонать. Она была опытным, терпеливым любовником, знающим цену предвкушению. — Я боюсь сделать тебе больно, — прошептала она, ее губы были совсем рядом с ухом Марии, и от ее дыхания по коже бежали мурашки. — Не бойтесь, — задыхаясь, ответила Мария. — Я не разобьюсь.       Лаура медленно, давая ей время привыкнуть, приникла к ней всем телом. Мария почувствовала упругий, горячий упор ее члена у самого входа в себя. Она замерла, инстинктивно напрягаясь. Лаура приостановилась, ладонью гладя ее бедро, что-то нежно нашептывая на ухо — слова, которых Мария не различала, но тональность которых была полна обожания и обещания.       И затем, с одним медленным, неотвратимым движением бедер, она вошла в нее. Боль была острой, но короткой, мгновенно растворившейся в нахлынувшем вслед за ней валу совершенно новых, ослепительных ощущений. Наполнения, полноты, невероятной близости. Мария закричала, но это был не крик боли, а крик открытия, освобождения. Лаура замерла внутри нее, давая ей привыкнуть, и ее лицо, прижатое к шее Марии, было искажено гримасой наслаждения и предельного самообладания. Каждая мышца ее тела была напряжена, как струна. —Боже, — хрипло выдохнула она. — Мария… — И она начала двигаться. Сначала медленно, почти робко, выверяя каждый толчок, каждый уход. Но скоро ритм ускорился, подчиняясь неудержимому натиску страсти. Ее движения были такими же, как она сама — властными, точными, неумолимыми. Каждым толчком она достигала самой глубины, заставляя Марию терять рассудок.       Мария обвила ее ногами ее бедра, впиваясь пальцами в мощные мышцы ее спины, отвечая на каждый ее толчок встречным движением. Мир сузился до треска лампы, до запаха их тел — кожи, пота, ее духов и ее возбуждения — до хриплого, прерывистого дыхания Лауры у самого ее уха. Боль в плече полностью исчезла, растворившись в море гораздо более сильного, всепоглощающего чувства. Она чувствовала каждую деталь — как напрягается живот Лауры при каждом движении, как дрожат ее бедра, как влажнеет кожа на ее спине. Она видела, как ее лицо, обычно такое замкнутое, теперь было открыто наслаждению, губы приоткрыты, глаза закрыты, на лбу выступили капельки пота.       Лаура одной рукой поддерживала ее за спину, прижимая к себе все сильнее, а другой ласкала ее грудь, ее шею, ее лицо, словно пытаясь запечатлеть каждую черту, каждый вздох. —Моя, — рычала она хрипло, и в ее голосе звучала первобытное, животное собственничество. — Моя храбрая, безумная девочка. Моя жена.       Эти слова, сказанные с такой страстью, стали последней каплей. Волна оргазма накатила на Марию внезапно, сокрушительно, вырывая из ее горла беззвучный крик. Ее тело затряслось в конвульсиях, сжимаясь вокруг Лауры с невероятной силой. Это стало сигналом и для Лауры. Ее движения стали резкими, отрывистыми, последние остатки контроля были сметены. Она с силой, почти грубо, вогнала себя в Марию в последний раз и застыла, издав низкий, сдавленный стон, больше похожий на рычание. Ее тело напряглось в пике наслаждения, а затем обмякло, тяжело рухнув на Марию, но тут же перекатившись на бок, чтобы не придавить ее раненое плечо.       Они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу в полумраке палатки. Кожа была влажной и липкой, воздух густым и сладким. Лаура первой пришла в себя. Она приподнялась на локте и посмотрела на Марию. Ее голубые глаза сияли в темноте, в них не осталось и следа былой холодности — лишь глубокая, бездонная нежность и изумление.       Она мягко коснулась пальцами ее разгоряченной щеки. —Я сделала тебе больно? — тихо спросила она, и в ее голосе снова зазвучала знакомая тревога.       Мария покачала головой. Она чувствовала себя опустошенной, разбитой и абсолютно, безоговорочно счастливой. —Нет. Вы… вы сделали меня целой.       Она потянулась и поцеловала ее, долго и нежно. Лаура ответила ей с той же нежностью, ее рука лежала на талии Марии, пальцы рисовали на коже бессмысленные, ласковые узоры.       Внезапно снаружи донесся оклик часового, и они вздрогнули, как преступники. Реальность, жестокая и безжалостная, ворвалась в их хрупкое убежище. Лаура нахмурилась, ее лицо вновь стало серьезным и собранным. —Тебе нельзя здесь оставаться, — прошептала она. — Уже почти рассвет.       Они молча, помогая друг другу, стали одеваться. Каждое прикосновение теперь было наполнено новым смыслом — болезненным и сладким. Лаура снова стала полковником, застегивая мундир, поправляя волосы. Но ее глаза, бросаемые на Марию, выдавали ее.       Когда Мария, уже одетая в чью-то запасную солдатскую рубаху и прикрытая шинелью, была готова уйти, Лаура взяла ее за подбородок и заставила посмотреть на себя. —Никто не должен знать, — сказала она тихо, но твердо. — Никогда. Это наша тайна. Наша война.              Мария кивнула, понимая все лучше, больше, чем кто-либо другой. —Я знаю. — Я найду способ быть рядом. Доверься мне.       Их взгляды снова сплелись в молчаливом обещании. Затем Мария, пошатываясь от слабости и переполнявших ее чувств, выскользнула из палатки в предрассветный сумрак.       Она шла по спящему лагерю, и каждый шаг отдавался в ней эхом только что пережитого. Боль, страх, опасность — все это никуда не делось. Но теперь у нее было тайное знание, согревавшее ее изнутри. Она была любима. И она любила. Самую невероятную женщину на этой войне.