Песнь морозного льда

Мальчику только что исполнилось десять зим. Шумные празднества в честь дня рождения наследника герцогства отгремели несколько дней назад. Самым желанным подарком для него стало внимание дочерей маркиза ДеЛарто, которые были определены ко двору в качестве его свиты. Теперь с ним всегда были Мишель Стекиф— высокая и серьезная, с умными глазами и пышными кудрями цвета плода каштана что падает в саду, ставшая его правой рукой и советницей, и её сестра, Гвен Стекиф — маленькая фрейлина со струящимися, идеально прямыми волосами цвета спелой пшеницы, которая, казалось, никогда не знала, что такое непослушная прядь. Он был безмерно счастлив, что две его новые подруги будут рядом. Но не прошло и шести дней, как радость сменилась ужасом. Мальчика сразила странная и страшная хворь. Он лежал без движения, его кожу покрывала ледяная испарина, а внутри бушевал такой жар, что казалось, будто он горит заживо. Самым пугающим знаком была одна-единственная прядь волос, внезапно побелевшая, как свежий снег, резко контрастирующая с его темными локонами. Трое суток слуги в бархатных ливреях с гербом герцогства не отходили от его ложа, сменяя друг друга. Эргерцогиня и эргерцог не покидали покоев сына, вознося тихие молитвы всем духам-покровителям их рода, всем святым на небесах, лишь бы он поправился. Их лица осунулись от бессонницы и горя. Вся замковая челядь искренне скорбела о маленьком господине. Лишь одна Королева, его родная тетка по крови, не разделяла всеобщего горя. Её тонкие пальцы лишь теребили рукав платья, а в глазах читался не страх, а тревожное любопытство. Увидев ту самую белую прядь, она почувствовала, как незримая родственная связь между ними разорвалась. В жилах мальчика заструилась теперь иная, чужая кровь. Под покровом ночи, накинув темный, без единого опознавательного знака, плащ с капюшоном, Королева крадучись пробралась в его опочивальню. При свете догорающих свечей она быстро вонзила тонкую серебряную иглу в его бесчувственную руку и, сжав палец, наполнила маленькую фарфоровую пиалу его кровью. Та была обжигающе горяча, словно раскалённый металл, и грела ладони лучше любого нагретого на огне камня, что клали в постель во время лютых зим. Держа драгоценную чашу, она пробиралась по спящим, окутанным мраком коридорам замка, освещая путь лишь крошечной свечкой в подсвечнике из черненого железа. Её цель была — фамильная молельня. Переступив резной порог, она с дрожью в руках вылила кровь в древнюю чашу для возлияний, стоявшую у подножия статуи духа-хранителя их династии. Умоляю, пусть это не так... —Пусть я ошибаюсь, — шёпотом молилась она, вглядываясь в каменное лицо предка. Но чаша вдруг вспыхнула ослепительным, леденящим душу белым светом. Мгновенно по стенам, украшенными фресками, пополз иней, а воздух в зале стал густым и морозным. Резная дубовая дверь покрылась узором из кристаллов льда. Руки Королевы обожгло холодом, кожа покрылась инеем и красными, словно от огня, ожогами. Все засушенные цветы в вазах рассыпались в прах, а пламя свеч погасло, будто его и не было. В тот миг сердце Королевы навсегда покрылось льдом по отношению к маленькому мальчику, который толком и не знал даже своего настоящего имени и той ноши, что на него возложила судьба. После недели страшных мучений маленький принц наконец пришёл в себя. Таинственная хворь отступила так же внезапно, как и настигла, не оставив видимых следов, кроме одной-единственной пепельной пряди в его тёмных волосах. Однако с того дня над мальчиком нависла незримая, но ощутимая тень ледяная неприязнь самой Королевы. Её взгляд, прежде сдержанный, теперь скользил по нему, как зимний ветер, а редкие слова были отточены и холодны, будто клинки. Прошло две зимы, укутавшие замковые башни в снежные шапки, и два лета, заставившие виноградные лозы в саду густо оплести каменные стены. Настал долгожданный день — десятая годовщина со дня рождения принца, великий день наречения именем. В этот миг по всему замку кипела деятельность, сравнимая лишь с подготовкой к военному походу. На кухне, в дымном чаду, повара с красными от жара лицами вертели на вертелах тушу кабана, а пекари вынимали из раскалённых печей душистые караваи в форме геральдических львов. В Большом зале слуги, стоя на высоких стремянках, поправляли вытканные из золотой нити гобелены, изображавшие подвиги основателя династии, а другие натирали до блеска полированные щиты, развешанные вдоль стен. По коридорам сновали герольды в парадных табардах, отдавая распоряжения, а в часовне старый капеллан перебирал реликварий с мощами святого покровителя их дома, готовя его к церемонии. Сам же виновник торжества, облачённый в новый камзол из тёмно-синего бархата, стоял у высокого стрельчатого окна своей опочивальни и смотрел, как в замковый двор одна за другой въезжают украшенные гербами знатных родов кареты. В воздухе витал запах жареного мяса, воска и ладана — запах большого праздника и судьбоносного решения.

***

Когда солнце скрылось за зубчатыми стенами замка и в небе запылал великий звездопад, в королевской резиденции начался бал. Праздник в честь десятилетия юного принца был поистине великим событием — днем, когда ему, наконец, должно было быть даровано его собственное имя. В залы, украшенные гербовыми штандартами, стеклись знатнейшие фамилии королевства и даже послы из далеких варварских царств, чьи пестрые наряды и чужеземные диалекты резко выделялись на фоне местной аристократии. Несколькими часами ранее: С самого рассвета в замке царила суета, сравнимая со сбором войска перед походом. Ароматы горячего воска, ладана и печеной дичи смешивались в длинных коридорах. Слуги в ливреях королевских цветов расстилали по каменным полам толстые ковры, развешивали гирлянды из засушенных цветов и злаков, а во дворе устанавливали деревянные столы для горожан. Прево и его чиновники с важным видом обходили выстроившиеся у ворот кареты, проверяя списки приглашенных и опечатывая бочки с вином и продовольствием, дабы избежать отравления. Лишь один уголок замка — величественная библиотека с дубовыми резными стеллажами до самого потолка — оставался островком относительного спокойствия. Здесь, под присмотром юной фрейлины, сидел маленький принц. Пыльные манускрипты и свитки с генеалогическими древами были разложены перед ним на столе, инкрустированном перламутром. Все в королевстве знали, что у каждого истинно благородного имени есть свой первый хозяин — великий предок, чья судьба и доблесть навеки оставались в его звучании. Принц с усердием, достойным лучшего ученого, искал лишь одно имя — то самое, которым много лет назад, в его раннем детстве, ласково называла его мать. Благородное «Питерсони». Оно было для него сладостным воспоминанием, единственным мостиком к теплу, которое он когда-то видел в её глазах. Теперь же её холодный, отстранённый взгляд и напряжённая поза при каждом его появлении заставляли его искать ответ в древних фолиантах. Где-то в этих хрониках должна была храниться память о первом Питерсони — воине, мудреце или короле. Мальчик жаждал найти его, чтобы понять, какую судьбу он унаследует сегодня, и почему имя, которое он так любил, стало причиной неприязни его матери.