Методика выживания патологического жертвенника

Воздух рвётся из лёгких — будто его выдернули из самого дна океана. Кайл резко сел. Пот струился по вискам, прилипал к шее, футболка казалась мокрой насквозь. Всё тело дрожало, будто он действительно тонул. Блондин осмотрелся. Комната. Та же, до боли знакомая. Свет месяца был тусклым из окна, зашторенного жалюзи. Тиканье часов на стене. Всё как всегда — и всё не так. Сон ещё висел в голове, как ожог. Мёртвый Шиничиро. Манджиро с пустыми глазами. Неон, холод, запах тайяки. Он видел это слишком отчётливо, чтобы назвать просто сном. — Чёрт… — выдохнул он, стирая пот с лица. — Что это было? Он вскочил, споткнувшись о кроссовки, и бросился к столу. Календарь. Тусклая лампа осветила обведённую в кружок дату. Он замер. Третье августа. Ровно та дата. — Нет, нет, нет… — он схватился за голову. — Это… не может быть совпадением. В груди поднялась паника — вязкая, липкая, как в том сне. Рейнольдс выскочил из комнаты, босиком, на ходу застёгивая куртку. Темнота, казалось, могла поглотить его, когда он распахнул дверь. Ночной город — тихий, мёртвый, без огня, без крика. Только внутри рвались невидимые струны и всё кричало: поторопись. Он рванул к велосипеду, даже не чувствуя, как ноги сами крутят педали. Сердце грохотало в висках. Ему нужно было успеть. Если всё это — не просто кошмар, значит, у него ещё есть шанс. Он должен был увидеть Шиничиро живым. Когда он подъежал к S.S. Motor, его на миг ослепили красные и синие мигалки, вместе с звуками толпы зевак, которых мучила безсонница. Кайл на ходу спрыгнул с велосипеда, а потом застыл. Воздух в лёгких обернулся стеклом — острым, режущим, едва дышать. Он смотрел, как из магазина выносят носилки. Серебристая ткань дрожала на ветру, а звук сигнализации рвал ночь на куски. — Такемичи?.. — слова сорвались, будто чужие. Губы пересохли. Он сделал шаг, потом ещё. В глазах плыло. Нет. Нет, нет… Это не так должно быть. И вдруг — знакомая фигура. Шиничиро. Живой. Настоящий. Взъерошенный, в мятой одежде, с испуганными глазами. Мир дернулся, как будто у него заклинило звук. Кайл не сразу понял, что перестал дышать. — Он… жив? Колени подкосились, и пришлось опереться на асфальт ладонями, чувствуя, как сквозь пальцы просачивается ледяной воздух. Сердце билось слишком быстро, будто пыталось вырваться наружу. Мир вокруг расплывался, мир звучал глухо, как под водой. Я видел, как ты умер. Я стоял рядом. Почему ты здесь? Всё… другое? Он судорожно втянул воздух, но его не хватало, сколько бы ни пытался. Пальцы дрожали, руки не слушались. Грудь будто сжимали чьи-то руки. Шум, свет, запах крови, привкус горечи на языке — всё смешалось. Кайл зажал рот ладонью, чтобы не вырвалось хриплое «спаси». Облегчение — липкое, как ртуть — на секунду пронзило его, а потом растворилось в панике. Шиничиро вскочил в скорую, даже не оглядываясь. Его лицо было бледным, но живым, настоящим, до боли знакомым. Дверь хлопнула, мигалки проглотили ночь — и все стихло. Кайл стоял, не двигаясь. Дыхание постепенно выравнивалось, но каждый вдох был болезненным. Он с облегчением улыбнулся — полузадыхаясь, дрожащими губами. Казалось, теперь ему должно быть спокойно. Но это чувство только обжигало. Потому что ничего не совпадало. Все вокруг словно стояло под углом — как фотография, сползшая со стены. Небо было слишком темным, запах мазута слишком резким, а толпа слишком молчаливым. Он смотрел вслед скорой помощи, пока свет мигалок не растворился в ночном тумане. И только тогда понял — он даже не знает, жив Такемичи или нет. И действительно ли это он. — Что, черт возьми, происходит?.. — глухо прошептал он, хватаясь за затылок. Слезы не шли, хотя грудь сжимала так, будто вот-вот сломается что-то внутри. Он провел ладонью по лицу, вдохнул и сделал шаг назад — и замер. Тихое, неровное рыдание. Девичий голос, ломкий, как тонкое стекло. Кайл повернул голову. На обочине стоял старый человек в простом кимоно, рядом маленькая девочка, всхлипывающая в ладони деда. Ее плечи содрогались от каждого вдоха. И немного в стороне — мальчик. Белокурый, босоногий, в шортах, с пустым, мертвым взглядом. Манджиро. Он смотрел в направлении мастерской — на то место, откуда только полицейские выводили двух подростков. Баджи, с разбитой губой, сжимал кулаки даже в наручниках. Казутора — опущенный, дрожащий, с диким блеском в зрачках. Люди расходились. А Рейнольдс все еще стоял между реальностью и кошмаром, не понимая, где заканчивается одно и начинается другое. Пульс в висках больше не гремел. Паника, еще минуту назад душившая, медленно отступала, оставляя после себя дрожь и холод. Он уперся руками в колени, сделал несколько глубоких вдохов. — Хорошо… — хрипло повторил он. — Шин жив… Как заклинание. Как обещание, которое он сам себе не позволял разрушить. Он выпрямился, вытер рукавом пот и, не зная для чего, оглянулся снова. Взгляд скользнул по толпе и остановился. Манджиро. Маленький, бледный, с темными кругами под глазами, рядом с рыдающей Эммой. Но он не плакал. Не двигался. Только смотрел. Прямо на него. Мир будто на миг завис — без шума, без движения, без дыхания. Кайл встретил этот взгляд — прямой, пустой, но до боли знакомый. Его сердце сжалось, но он не отвел глаз. Не дрогнул. Детские глаза, темные как глубокая вода, смотрели в самое сердце — будто что-то в этом мальчике уже помнило. Холод, утрата, повторение. И в ту секунду Рейнольдс почувствовал, как все вокруг замедляется. Как между ними проходит невидимая нить — такая же хрупкая, как граница между прошлым и будущим. Кайл смотрел молча, не отрываясь. Манджиро тоже. Но в его взгляде на миг вспыхнуло что-то — невнятное, короткое, как отблеск пламени в воде. Американец тихо развернулся и ушёл. Город всё ещё дышал тревогой, в воздухе оставался привкус железа и озона, словно сама ночь запомнила крик. Кайл стоял секунду, чувствуя, как холод прилипает к коже. Он не знал, что это было — сон, сбой, или кто-то просто снова переписал их жизнь, как черновик. Но одно было ясно: Шиничиро жив. И где-то глубоко внутри это простое осознание било ровным, болезненным импульсом — смесью облегчения и страха. Потому что в этом мире ничего не меняется просто так. Любая жизнь требует цену. Он не был наивным, чтобы думать, что всё закончится хорошо. Эффект бабочки, как говорил Тоширо, — «удар, который всегда возвращается, просто с другой стороны». И сейчас подросток чувствовал, что этот удар уже летит обратно. Голубоглазый поднял голову, глотнул влажный воздух, достал телефон из кармана. Пальцы дрожали, но он быстро нашёл нужный номер. Сигнал вызова тянулся слишком долго, и каждая секунда резала нерв, пока наконец в трубке не раздался знакомый, хрипловатый голос: — Кайл?.. — Шин. Пауза. Потом — уставший смешок. — Рад, что ты жив. — Это я должен так сказать, — тихо ответил Кайл. — Где ты? — Больница, — вздохнул Сано. — Ничего серьёзного, не волнуйся. — Не звучишь убедительно. — Ха, как всегда, — усмехнулся тот. — Ладно, если хочешь убедиться — приходи сам. Я в «Сэтагайя Хоспитал», третий этаж.

***

Через полчаса он уже стоял у входа. Неон аптек и машинная гарь на шоссе, запах кофе из автомата — всё это будто размывалось вокруг. Блондин толкнул стеклянную дверь, вошёл внутрь. Белый свет больницы бил по глазам. Воздух пах антисептиком и чем-то чужим, мёртвым. Шиничиро стоял у стойки регистрации. Бледный, с чёрными кругами под глазами, в рубашке, надетой небрежно, словно он забыл, где пуговицы. Но настоящий. Он повернулся, услышав шаги, и на секунду в его взгляде мелькнуло облегчение. — Кайл. — Шин. Молчание повисло между ними, потом Рейнольдс заговорил первым: — Что с Такемичи? — У него сотрясение. И сломана рука. — Шиничиро провёл рукой по лицу, устало. — Этот идиот успел прикрыть мою голову своей рукой, но сам… — он стиснул челюсть, — …врезался головой в стеллаж. Я едва успел вытащить его. Кайл выдохнул. — Этот парень…спасать других — рефлекс, да? — Звучит как мы, — мрачно усмехнулся Сано. — Он просто… слишком добрый. — Добрый не значит бессмертный, — отозвался Кайл, прислоняясь к стене. — Хотя, судя по тому, что я вижу, у вас обоих ещё запас прочности есть. — Спасибо за заботу, — фыркнул Шиничиро. — Но, знаешь… Я всё время думаю: почему он вообще оказался рядом? — Совпадений не бывает, — тихо ответил Кайл. — Только цепные реакции. Шин посмотрел на него, нахмурился. — Снова великие цитаты твоего дедушки? — И всегда правдивы, — отозвался тот с кривой усмешкой. — Старик вообще считал, что у Вселенной чувство юмора похуже, чем у меня. — Это сильно сказано, — хмыкнул Шиничиро. — Твой дед был святым человеком. — Или садистом. Зависило от дня недели. Шиничиро тихо рассмеялся, впервые за вечер по-настоящему. — Ты когда-нибудь задумывался, что, может, всё это — проверка? — Постоянно. — И к чему пришёл? Кайл пожал плечами, глядя в окно на ночной Токио. — Проверки — это не про силу, — тихо сказал он. — Это про то, сколько раз ты упадёшь и всё равно встанешь. Даже если уже не узнаешь себя в зеркале. Шиничиро коротко хмыкнул, но ничего не ответил. В его взгляде мелькнула тень — усталость, боль, благодарность. Они оба знали: на сегодня разговор окончен. Кайл перевёл дыхание, сунул руки в карманы. — Когда он очнётся, дай знать. — Конечно, — кивнул Сано. — Врачи говорят, завтра к утру придёт в себя. — Хорошо, — кивнул Кайл. — Ты тоже не сиди здесь слишком долго. Поезжай домой. Эмма и Манджиро, наверное, уже места себе не находят. Шиничиро усмехнулся устало: — Да, знаю… Просто хотел убедиться, что с ним всё в порядке. — Он выкарабкается, — тихо сказал Кайл. — Такие, как он, не ломаются с первого раза. Он развернулся, направляясь к выходу. Шиничиро проводил его взглядом — что-то в походке Кайла было неправильным. Слишком ровной, слишком спокойной, будто он не уходил, а закрывал за собой сцену.

***

Телефон зазвонил около восьми утра. Голос Шиничиро звучал хрипло, но с облегчением: — Он очнулся. Врачи говорят, к обеду можно будет разговаривать. После короткого «понял» Кайл ещё долго не двигался. Дом был тихим — только тиканье часов и всплески воды из декоративного пруда. Он сидел на подоконнике, рассеянно глядя, как внизу резвились его кои. Ханагаки Такемичи. Имя звучало как повтор из сна. Тот самый парень, из-за которого всё должно было пойти иначе — и всё же случилось почти так же. Он выжил. Шиничиро тоже. Это была новая, незнакомая петля времени — с взрослой версией Такемичи, которую Кайл никогда не видел в «каноне». И именно это вводило в заблуждение. Кайл провёл ладонью по лицу. Сказать или промолчать? Предупредить или оставить всё, как есть? Он знал, что такие разговоры не проходят бесследно. Но если Такемичи действительно «чужой» во времени… он должен понимать, во что ввязался. Иначе они оба будут идти по одному и тому же кругу, пока всё не рухнет снова.

***

Утром палата пахла лекарствами и хлоркой. Такемичи сидел на кровати, бледный, с забинтованной рукой, но уже с тем самым упрямым выражением лица — будто собирался извиняться за то, что жив. — Не дёргайся, — сказал Кайл с порога. — Я не врач. И не собираюсь читать лекции про осторожность. Такемичи вздрогнул, узнав его. — Ты… Кайл, да? Я помню, ты тогда был возле мастерской… — Был, — кивнул тот. — И, похоже, зря не вмешался раньше. Между ними повисла короткая пауза. Кайл подошёл ближе, взгляд скользнул по его лицу, по бинтам, по следам усталости. Он выглядел не как герой — скорее как человек, который слишком часто видел чужую боль. — Шиничиро сказал, что я успел прикрыть его. Повезло, наверное, — неловко сказал Такемичи. — «Повезло»? — переспросил Рейнольдс, чуть склонив голову. — Так не бывает. Он сел на край кровати, скрестив руки. Голос был ровным, но в нём чувствовалась странная твёрдость, почти тяжесть. — Ты же понимаешь, что теперь всё не будет так просто? Когда спасаешь одного — умирает кто-то другой. Вселенная не любит долги. Такемичи моргнул. В глазах мелькнуло непонимание, потом — растерянность. — Что ты… — он сглотнул. — Что ты имеешь в виду? — Ты ведь это чувствуешь, — тихо продолжил Кайл, не сводя взгляда. — Каждый раз, когда ты что-то «исправляешь», вокруг что-то ломается. Воздух в палате стал тяжелее. Такемичи инстинктивно сжал простыню здоровой рукой. — Откуда ты… — голос дрогнул. — Откуда ты это знаешь? Американец улыбнулся уголком губ — без тени радости. — Скажем так, я кое-что видел, и знаю к чему это ведёт. Такемичи отвёл взгляд, но дыхание сбилось. Он не понимал — боится ли этого парня или тянется к нему, потому что впервые за всё время почувствовал, что кто-то ещё знает. — Тогда почему ты… — начал он, но Кайл поднялся, прервав его. Он посмотрел на белую стену, потом на бинт. — Береги это, — сказал он тихо. — Следы от таких вещей остаются надолго. Он уже дошёл до двери, когда добавил, не оборачиваясь: — Но не смотря на всё… Спасибо. Шиничиро заслуживает жизни как никто другой. Дверь закрылась. Такемичи остался сидеть, глядя на белую стену, пытаясь понять — кто перед ним был. Слишком спокойный для школьника. Слишком знающий для чужака. И почему при всём этом он чувствовал не страх — а странное, давящее чувство déjà vu.

***

После разговора с Такемичи подросток чувствовал себя опустошённо и немного расслабленно. Будто выдохнул всё, что копилось за последние сутки, и теперь внутри осталась только тишина. Не спокойствие — именно тишина, уставшая, вязкая, как после долгого шторма. Он шёл по улицам без особой цели, просто двигаясь вперёд, пока мысли не рассыпались в фон шумного Токио. Серое небо, прохладный ветер, скрип велосипедной цепи где-то за спиной — город жил своей жизнью, и в этом было странное утешение. Когда он свернул на знакомый переулок, где обычно ошивались близнецы, всё словно стало на свои места. Кавата были знакомой территорией. Хаос — но привычный. Они шумели, спорили, смеялись и постоянно придумывали самые идиотские шутки. И, что бы ни происходило, рядом с ними всегда было ощущение: мир всё ещё держится. Кайл заметил их издалека — Соя сидел, лениво раскачиваясь на перилах, а Нахоя, как обычно, жестикулировал так, будто спорил с невидимой публикой. Когда они увидели Кайла, реакция была моментальной. — Эй, гляньте, кто воскрес, — протянул Нахоя, увидев его издалека. — Я уж думал, тебя похитили святые и не вернули. — Или как минимум выжали и высушили, — добавил Соя, хохоча. — Ты выглядишь, будто неделю не спал. Кайл фыркнул: — Спасибо за поддержку, как всегда. — Мы просто переживали! — с притворной серьёзностью сказал Нахоя. — Хотя… теперь тебе переживать не стоит. Ты стал легендой, блонди. Кайл поднял бровь: — Это ты к чему? Рыжий хищно улыбнулся, глаза блеснули озорным светом: — У тебя кличка появилась. Даже слишком красивая, чтобы быть уличной. — Только не говори, что снова «Призрак». — Хуже, — ухмыльнулся Нахоя. — «Падший ангел». Соя прыснул со смехом: — Говорят, ты дерёшься как демон, но выглядишь как с обложки журнала. Парни решили, что ты, наверное, сбежал с небес после драки с Богом. Кайл приподнял уголок губ: — Я в восторге. Осталось только нимб отполировать. — И крылья надуть, — добавил Нахоя. — Мы можем, если хочешь, даже спреем серебристым разрисовать. Кайл фыркнул, наконец позволив себе легкую улыбку. — Вы оба — ходячие катастрофы. Приятно, что хоть кто-то стабилен в этом мире. — Ха! — Нахоя театрально вскинул руки. — Слышал, брат? Нас назвали стабильными! Теперь я точно могу умирать спокойно. — Лучше не проверяй, — лениво заметил Кайл. — Ты же тот ещё кандидат на памятник из переработанного металла. Близнецы хмыкнули, а когда речь зашла о чем-то другом, Рейнольдс слушал Нахою вполуха. Рыжий что-то оживлённо рассказывал — про новую стычку, про парней из соседнего района, про то, как Соя умудрился порвать куртку в самый неподходящий момент. Всё звучало привычно, громко, почти уютно. Но Кайл чувствовал себя будто вне этого круга — наблюдателем, а не участником. Смех доносился глухо, как из-под воды. Он смотрел на близнецов — такие же безбашенные, живые, шумные. Их энергия напоминала ему, зачем вообще стоит цепляться за этот мир. Мысленно он вернулся к утру. К бинтам на руке Такемичи. К усталому лицу Шиничиро. К тёмным глазам Манджиро, в которых всегда отражалось больше боли, чем он позволял показать. Все они — связаны, запутаны в петлях чужих выборов, и теперь где-то среди этих линий оказался он сам. Кайл провёл рукой по лицу и выдохнул. Может, завтра всё снова пойдёт наперекосяк. Может, мир опять треснет по швам. Но сейчас — они смеялись. И этого хватало. Он позволил себе лёгкую улыбку, едва заметную, почти усталую. Каким бы ни стал следующий день, он знал одно: он сделает всё, чтобы те, кто рядом, были живы. И, может быть, этого уже достаточно.