7 days

Минхо проснулся абсолютно отдохнувшим. Он потянулся рукой к другой половине кровати, нащупывая там знакомое тепло, которое еле ощущалось спустя пару часов. Уголки его губ дрогнули в улыбке. Некоторые вещи не менялись: Джисон всегда вставал на рассвете. Минхо встал, накинул на плечи свою любимую, до невозможности мягкую льняную рубашку Джисона и подошел к окну. Их дом, каменный и прочный, стоял на склоне холма, утопая в зелени оливковых деревьев. А прямо за старым забором расстилалось маленькое пастбище. И там, купаясь в золотых лучах, был он. Джисон. В простых спортивных штанах, любимых кедах, с обнаженным торсом, по которому стекали капли пота. В каждой руке он вел под уздцы по лошади — мощного вороного Гектора и стройную, резвую гнедую Ласточку. Он что-то шептал Гектору, и тот, фыркая, терся могучим крупом о его плечо. Ласточка, нетерпеливая, тыкалась мордой в карман его штанов в поисках угощения. Минхо прислонился лбом к прохладному стеклу, наблюдая за этой картиной. Лошади появились у них через полгода после переезда. Идея пришла Джисону внезапно, после того как Минхо в очередной раз проснулся в холодном поту от кошмара. «Нам нужно что-то живое,» — сказал он тогда. И Джисон, как всегда, оказался прав. Уход за животными, долгие прогулки по холмам, когда единственным звуком было их дыхание и цокот копыт, — все это стало медленным, но верным лекарством. Гектор, упрямый и своенравный, словно видел в Джисоне родственную душу и подчинялся только ему. Ласточка, напротив, сразу привязалась к Минхо, чувствуя его скрытую нежность. Их будни последние два года были из таких простых моментов. Из совместного приготовления завтрака, когда Джисон учил его готовить пасту аль денте, а Минхо в ответ показывал ему корейские рецепты, по памяти восстанавливая вкус детства. Из вечеров, проведенных за книгами в тихой гостиной, где их ноги под одеялом переплетались, а на столе стояли две чашки остывшего чая. Из работы по дому и в саду, где они вместе красили ставни, сажали розы и мастерили новую скамейку у входа. Минхо намеренно держал тонкую ниточку связи с прошлым, в то время, как Хан оборвал все с концами. Через специально созданный, максимально защищенный канал Минхо трижды за эти два года обменивался короткими сообщениями с сестрой. «Я жив. Я счастлив. У меня все хорошо. Люблю тебя, Зайчонок». Последнее сообщение от нее было лаконичным: «Маме лучше. Я поступила в университет. Спасибо. Скучаю и люблю тебя». Вместо бракосочетания они заключили гражданский союз в мэрии соседнего городка. В Италии это считалось практически равнозначно браку. А вместо колец выбрали два тонких, идеально отполированных платиновых браслета, застегивающихся на запястье. Минхо посмотрел на браслет, платина холодно блеснула в солнечном свете. Прошло полгода с того дня. Иногда, в самые тихие моменты, ему все еще чудился звук выстрела и мысли снова возвращались к моменту «А что если бы…». Но тогда он поворачивался и видел спящее лицо Джисона, чувствовал его руку на своей талии, слышал за окном нетерпеливое ржание Ласточки, и призраки отступали. Он глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом. Сегодня они планировали объехать дальние поля. А вечером Минхо хотел наконец-то испечь тот самый яблочный пирог, с которым у него пока не складывалось. Он улыбнулся, отходя от окна. Минхо спустился на кухню, на столе лежала открытая поваренная книга с рецептом яблочного пирога, а рядом — список продуктов, который он составил вчера вечером. Минхо принялся готовить кофе, достав их любимые зерна из местной обжарки. Звук кофемолки заполнил тишину. Пока машина шипела, готовя эспрессо, он достал молоко и начал взбивать пенку. За эти два года он научился делать это почти так же хорошо, как Джисон. Почти. Его сердечко на капучино все еще получалось немного кривоватым, а у Джисона выходили идеальные симметричные розетки. Дверь со скрипом открылась, и в дом вошел Джисон. Хан молча подошел к раковине, вымыл руки, а затем встал позади Минхо, обняв его за талию и прижавшись подбородком к его плечу. — Опять пытаешься сделать сердечко? — его голос прозвучал приглушенно, губы шевельнулись у самой шеи. — И снова кривое. Минхо фыркнул, отставляя чашку. — Зато от души. Джисон тихо рассмеялся, его грудь вибрировала у спины Минхо. Он отпустил его, чтобы взять свою чашку кофе, и прислонился к кухонному столу, изучая список продуктов. — Значит, сегодня великий день яблочного пирога? — он поднял на Минхо вопросительный взгляд. — Да, — Минхо сделал глоток своего капучино. — Но сначала нужно съездить в город за продуктами. У нас почти закончилась не только корица, но и оливковое масло. И кошачий корм для того рыжего нахлебника, что вечно торчит у нашего порога. — Это Дуни. Добавь в список еще гвозди, — сказал Джисон, указывая взглядом на угол веранды. — Доска на перилах совсем расшаталась. Ласточка вчера чуть не зацепилась за нее уздечкой. И, наверное, стоит купить еще пару саженцев лаванды. Там, у каменной стенки, земля пустует. — Знаешь, — начал Минхо, и его голос прозвучал тише. — Вчера, когда я составлял этот список, я подумал… — он запнулся, подбирая слова. — Я подумал о Ри. О том, как она всегда ворчала, когда мы вместе ходили за продуктами, потому что я вечно все забывал. Джисон поставил чашку, его внимание стало более пристальным. Он молчал, давая ему говорить. — И мне вдруг так сильно захотелось… чтобы мы увиделись, — он опустил голову. — Я знаю, что с ней и моей семьей все в порядке, но… Я так скучаю. Он боялся смотреть на Джисона, ожидая отказа, рациональных аргументов о рисках и безопасности. Но Джисон ответил не сразу. Он подошел к окну, глядя на Гектора и Ласточку, мирно щипавших траву. — Она ведь больше не в Корее, верно? — тихо спросил он. — Ты говорил, она поступила в университет в Милане. Минхо кивнул, его сердце заколотилось. — Да. Это всего в нескольких часах езды. Джисон повернулся к нему. Его лицо было серьезным. — Тогда пригласи ее, — сказал он просто. — На выходные. Мы можем организовать все максимально безопасно. Я позабочусь об этом. Она твоя семья. И… — он сделал паузу, — …если это твоя семья, то это касается и меня. Минхо резко поднял на него голову. — Правда? — прошептал он. — Ты уверен? — Я уверен, что хочу, чтобы ты был счастлив полностью, — ответил Джисон, подходя к нему и проводя большим пальцем по его щеке. — И твое прошлое, твоя сестра — часть этого счастья. Мы сможем это сделать осторожно. Он притянул Минхо к себе в объятия. — Спасибо, — выдохнул Ли, уткнувшись лицом в его шею. Джисон рассмеялся, и это был самый искренний звук на свете. — Это я должен благодарить тебя, — он отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — В тот день, на балконе… когда я увидел, что ты устранил того снайпера… я не просто понял, что хочу жить. Я понял, что хочу жить именно с тобой. Что бы ни случилось. — Я люблю тебя, — снова сказал Минхо. Джисон прижался лбом к его лбу. — И я тебя, — прошептал он. — Больше, чем свою прежнюю жизнь. Больше, чем все империи мира. Больше всего на свете.

***

С момента того разговора на кухне прошло две недели. Ровно две недели напряженной, но радостной подготовки. И вот, спустя два года разлуки, машина с Ри внутри медленно подъезжала по гравийной дороге к их дому. Минхо стоял на пороге, не в силах сдержать улыбку. Джисон расположился чуть поодаль, в тени оливкового дерева, давая им пространство, но оставаясь на расстоянии вытянутой руки — старая привычка, от которой было трудно избавиться. Машина остановилась. Дверца открылась, и из нее выпорхнула Ри. Она почти не изменилась — те же живые глаза, та же стремительность в движениях. — Хо! — ее голос звенел от неподдельной радости. Она бросилась к нему, и их объятие было долгим, крепким, полным слез облегчения и счастья. — Я не верила своим глазам, когда получила твое сообщение! — Я знаю, прости, что так долго, — прошептал Минхо, гладя ее по волосам. Когда они наконец разъединились, Ри вытерла слезы и ее взгляд упал на Джисона. — Значит, это он? — тихо спросила она. Минхо кивнул, его сердце было переполнено. — Да. Это Пите… Джисон. — он показал ей тонкий платиновый браслет на своем запястье. — И теперь он мой муж. Ри улыбнулась, ее глаза блестели. — Я рада за тебя очень. И я помню, что все, что я тут вижу и слышу, никому и никогда нельзя рассказывать. — она сделала жест того, что застегивает рот и выкидывает ключик. Джисон приблизился, и его обычно строгое лицо смягчилось. — Добро пожаловать в наш дом, Ри, — сказал он просто. Они прошли внутрь, и Ри с восторгом осматривала просторную, уютную гостиную, наполненную книгами, итальянским текстилем и безделушками с котами. — Рассказывай все, — устроившись на диване с чашкой чая, потребовала Ри. — Мама и папа… они вроде как догадываются, что история с тобой не так проста. Они знают, что ты, скорее всего, жив, но… деталей не знают. И я им ничего не говорила, твое письмо было предельно ясным. Минхо глубоко вздохнул. Он посмотрел на Джисона, ища разрешения. Тот молча кивнул, давая ему понять, что доверяет его решению. — Я…Ты уже знаешь, что меня подставили тогда в армии, а потом…— начал Минхо, выбирая слова. — Из газет вы все уже поняли, кем я работал. Простите, что скрывал, но другого выхода не было. Моей последней целью был Джисон. Ри слушала, затаив дыхание, ее взгляд переходил с брата на Джисона. — Но… «One Corporation»… благотворительный фонд… — она медленно складывала пазл в своей голове. — Я занимался этим за пару лет до «своей смерти», — тихо сказал Джисон. — А завещание было сделано именно для того, чтобы исправить часть того вреда, что был причинен. В том числе и вашей семье. Слезы снова навернулись на глаза Ри. — Спасибо, — выдохнула она, обращаясь к нему. — За все. Они проговорили несколько часов. Минхо рассказывал о своем новом быте — о лошадях, Гекторе и Ласточке, о своих попытках освоить итальянскую кухню, о новой удаленной работе, хотя Джисон сказал, что денег им хватит на десять жизней вперед. Ри, в свою очередь, делилась новостями из дома — отец действительно завязал с выпивкой, мама чувствовала себя лучше с каждым днем, проходя стабильное лечение раз в квартал. Она с воодушевлением рассказывала об учебе в Милане и о своем парне, Феликсе. — Он хочет стать архитектором, — говорила она, сияя. — Мечтает строить красивые и умные дома. Когда солнце начало садиться, окрашивая гостиную в теплые, медовые тона, Ри с сожалением взглянула на часы. — Мне нужно возвращаться, — сказала она. — Но я теперь знаю, где ты. И я знаю, что ты счастлив. Пиши почаще, я завела новый телефон для этого. Кнопочный, представляешь? У порога они обнялись в последний раз. — Приезжай еще, — тихо сказал Минхо. — Джисон может устроить нечастые поездки сюда. — Обязательно, — она улыбнулась, а затем обняла и Джисона. — Позаботься о нем. — Всегда, — он ответил просто, и в этом слове был весь смысл. Они стояли и смотрели, как машина скрывается в сумерках. Воздух был наполнен ароматом вечерних цветов, которые они купили и пересадили около забора. — Она замечательная, — сказал Джисон, обнимая Минхо за плечи. — Спасибо, — Минхо прижался к нему. — Спасибо, что позволил мне пригласить ее сюда. Домой. Теперь, когда последняя ниточка, связывающая его с прошлым, была не разорвана, а бережно вплетена в ткань его новой жизни, Минхо почувствовал полное, абсолютное умиротворение. Сразу после подтверждения гибели Джисона, как и было задумано, в силу вступило завещание. Все легальные и теневые активы «One Corporation» были немедленно и беспрецедентно переведены в независимый международный благотворительный фонд «Новое Начало». Управление фондом взяла на себя команда неподкупных юристов и управленцев, нанятых Джисоном за годы до этого. Первым делом фонд обнародовал все данные о «Нирванале» и других сомнительных препаратах, вызвав грандиозный скандал. Производство было остановлено, а пострадавшим, включая семью Минхо, была выплачена колоссальная компенсация и предоставлено пожизненное медицинское обслуживание. Огромные средства были направлены на программы реабилитации жертв торговли людьми, на ликвидацию экологического ущерба от заводов империи и на поддержку регионов, пострадавших от деятельности черного рынка оружия. Обнародованные фондом документы содержали имена коррумпированных чиновников, судей и полицейских по всему миру, находившихся на содержании у Джисона. Это вызвало волну громких отставок и уголовных дел, встряхнув политические элиты нескольких стран. Бывшие конкуренты и «партнеры» Джисона пытались оспорить завещание, но его юридическая конструкция оказалась безупречной. Империя Хана не просто рухнула — она была сознательно и методично разобрана на части, а ее ресурсы обратились во благо, чтобы залечивать раны, которые она сама же и наносила годами. История Ли Минхо, одинокого наемника-убийцы, также получила неожиданное развитие. Через несколько месяцев после его «самоубийства» в руки независимых журналистов и правоохранительных органов стали поступать анонимные, но неопровержимые доказательства. Стали всплывать настоящие отчеты о роковом провале его подразделения. Выяснилось, что операция была санкционирована высшим командованием, которое сознательно пошло на риск, зная о возможности жертв среди гражданских. Когда операция провалилась, Минхо, как самого молодого и не связанного семейными узами члена команды, сделали козлом отпущения. Под давлением общественности и новых доказательств дело против Ли Минхо было пересмотрено. Его посмертно полностью оправдали и амнистировали, восстановив все гражданские права. Его имя было очищено. В прессе его теперь называли не «психопатом-одиночкой», а «солдатом, преданным собственным командованием». Его семье выплатили солидную компенсацию за судебную ошибку. Рынок, который десятилетиями контролировался империей Джисона, первое время бурлил в попытках передела сфер влияния. Но без своего лидера и большей части финансовых потоков, ушедших в фонд, некогда могущественная структура быстро распалась на мелкие, враждующие между собой группировки, не идущие ни в какое сравнение с прежним монолитом. Мир, шокированный масштабами раскрывшейся коррупции и последовавшим за ней актом искупления, постепенно приходил в себя. Фонд «Новое Начало» продолжал свою работу, становясь все более влиятельной и уважаемой силой в сфере глобальной благотворительности. Для двух мужчин, наблюдавших за всем этим из своего домика в итальянских горах, эти новости были лишь далеким эхом. Они видели заголовки на экране планшета, обменивались понимающими взглядами и возвращались к своим лошадям, к саду и вечерам у камина. Ли Минхо и Хан Джисон официально были мертвы. Один — оправданный герой, другой — падший титан, обративший свое состояние во благо. Их легенды были завершены. Но для двух человек, носивших теперь другие имена, жизнь только начиналась. Их грехи, настоящие и мнимые, были если не искуплены, то хотя бы сбалансированы этим странным актом справедливости.