Искры над Элизиумом

Кира пришла в себя, открыла глаза и ощутила, как её переполняет ярость. В памяти всплыл бой, каждая деталь — удары, напряжение, страх. Она ударила ладонью по стеклу капсулы, и гул прокатился по отсеку, отражаясь эхом в пустоте. Её глаза сверкали смесью слёз и гнева. Он стоял неподвижно, скрестив руки, будто готов был выдержать любую бурю. На уголках его губ мелькнула тень улыбки, но глаза оставались серьёзными, непоколебимыми. — Лучше бы ты меня убил… — пробормотала Кира, и её голос дрожал от сжатой ненависти. Весельчак шагнул ближе, и теперь его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от прозрачного купола капсулы. Голос стал ниже, почти хриплым: — Я люблю твою ярость. Она делает тебя живой. Кира почувствовала, как сердце рвётся в груди. Она ненавидела его и одновременно не могла отвести взгляд. Его пальцы медленно провели по стеклу, словно касаясь её кожи. Кира резко оттолкнулась назад, словно хотела убежать от его взгляда, но сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось. Она ненавидела себя за то, что каждое его слово прокалывало душу, оставляя боль, странно похожую на желание. — Я никогда… — прошипела она, дрожа, — никогда не прощу тебя! Весельчак улыбнулся. Спокойно. Уверенно. — Никогда — это слишком громкое слово для женщины, которая дрожит от одного моего дыхания у её лица. Она закричала, ударяя по стеклу снова, пальцы побелели от усилия: — НЕНАВИЖУ! Он не отстранился. Его тень накрыла её, голос стал тихим, почти ласковым: — Ненавидь. Кричи. Ломайся. Я подожду. Кира зажмурилась, ощущая, как сердце рвётся в груди. Слёзы текли по щекам, но сквозь ненависть проступало нечто, что она боялась признать самой себе. Он смотрел на неё терпеливо, как охотник, который знает: дичь сама придёт в капкан, если не рвать верёвки, а ждать. Весельчак слегка склонил голову, прислушиваясь к её бешеному дыханию. Его пальцы скользнули по панели управления капсулы. — Ты слишком устала, Кира, — сказал он тихо, почти нежно. — Слишком много злости для одного сердца. Раздался лёгкий щелчок. Внутри камеры зашипело, воздух наполнился мягким голубоватым туманом. Кира резко обернулась к индикаторам, глаза расширились. — Ты!.. — попыталась она ударить по стенке, но движения стали вязкими. Веки налились свинцом, голос сорвался на шёпот: — Ненавижу… Весельчак наблюдал, как её руки бессильно опустились. И только тогда тихо прошептал: — Я знаю. Кира очнулась от ощущения мягкой ткани под спиной. Не холод стекла, не жёсткий металл — простыня. Запах каюты был иной: живой, с примесью чего-то пряного, мужского. Она резко села, сердце ухнуло вниз. Комната была небольшой, стены мягко освещены. На кресле у стены сидел Весельчак. В руках у него был бокал с янтарным напитком. Он смотрел на неё спокойно, взгляд цепкий, почти хищный. — Доброе утро, — сказал он. — Ты спала, как младенец. Кира резко вскочила на ноги, но тело ещё дрожало после газа. — Ты… посмел… — её голос дрожал между яростью и страхом. Он сделал глоток, поставил бокал на стол и встал. — Я посмел дать тебе отдых, Кира. То, чего ты сама себе не позволяла все эти годы. Она отступила к стене, сердце гулко стучало. Весельчак шагнул ближе. — Теперь у нас нет стекла между нами.