Искры над Элизиумом

Дверь каюты захлопнулась с финальным, безжалостным щелчком, словно захлопнулась крышка её прошлой жизни. Весельчак отшатнулся от неё, как от ожога, и, пройдя несколько шагов по холодному, пропитанному запахом озона и металла коридору, с размаху ударил кулаком в ближайшую балку. Глухой, одинокий стук отозвался эхом в пустоте корабельных переходов. Боль в окровавленных костяшках была ничто по сравнению с той всесокрушающей болью, что разрывала его изнутри. Он любил её. Все эти долгие, пустые годы, лишённые света, эта любовь горела в нём тлеющим углём — незаживающей раной, которая медленно гноилась, отравляя душу, пока не перебродила в тёмную, всепоглощающую одержимость. Он сожалел. Горько, до тошноты, сожалел о том роковом дне, когда ему пришлось в одиночку сесть в кабину звёздолёта и увести за собой пиратскую армаду, оставив её позади, на опалённой пламенем предательства базе. Он думал, что совершает жертву, что спасает её жизнь, её будущее. А в итоге потерял всё, что имело для него значение. Или нет? Теперь она была здесь, за этой самой дверью, всего в нескольких метрах, и её молчаливая, обжигающая ненависть жгла его изнутри сильнее, чем вспышка плазменного реактора. Его «гештальт» — эта дурацкая, не закрытая, не прожитая до конца история — была тем единственным топливом, что все эти годы поддерживало в нём жизнь, не давая окончательно превратиться в того монстра, которым его считали. И вот теперь, когда он был так близок к развязке, до смешного близок, до боли, до хрипоты в горле, он с ужасом понимал, что заплатить, возможно, придётся чем-то гораздо большим, чем он когда-либо предполагал. Ценой могла стать последняя, крошечная часть его души, ещё не съеденная мраком. --- В каюте, оглушённая гулкой тишиной, нарушаемой лишь ровным гудением систем жизнеобеспечения, Кира услышала мягкий, почти застенчивый щелчок. В казавшейся монолитной стене бесшумно выдвинулся люк, и в проёме, озарённом мягким светом, стояла тарелка. На ней лежала настоящая, свежеприготовленная пища, от которой поднимался вверх лёгкий, дразнящий пар. Рядом — высокий стакан с мутноватым, но явно свежевыжатым соком. Никаких сублимированных брикетов, никаких питательных паст. Это была еда, созданная чтобы доставлять удовольствие, а не просто поддерживать существование. Такая неожиданная, такая неуместная в её новом статусе пленницы, что от этого становилось вдвойне, втройне страшнее. Это была не забота. Это была иная форма пытки — пытки памятью о нормальности. Она медленно, будто во сне, поднялась с пола и подошла к люку. Её пальцы дрожали, когда она взяла тёплую, почти горячую тарелку. Пар коснулся её щеки, влажный и душистый, и этот простой, бытовой сигнал стал спусковым крючком. Память, сметая все внутренние заслоны, нанесла сокрушительный, тотальный удар. Вспышка. Не свет, а огонь. Она бежит по длинному, пылающему адским пламенем коридору, судорожно прижимая к груди не тёплое тельце дочери, а холодный, отливающий ядовитым сиянием металл космиона. Где-то там, далеко её маленькая Алиса и Игорь уже в безопасности. Но этот проклятый модуль… его нельзя было оставить. Цена его захвата врагом — не просто поражение, не гибель флота. Цена — целая планета, миллиарды жизней. И единственный способ спрятать его — активировать космион, запустить протокол, не предназначенный для живого существа. Перенестись. Не в пространстве, а во времени. Сорваться с якоря реальности и упасть на сто лет назад, оставив модуль там, в глухом прошлом, где ни Глот, ни сам Весельчак не додумались бы его искать. Добровольное изгнание. Не на дни или месяцы. На четырнадцать долгих, безжалостных лет. Четырнадцать лет. Она вернулась всего пару дней назад. Вернулась в мир, где её дочери, её маленькой, смешной Алисе с двумя торчащими хвостиками, уже исполнилось шестнадцать. Она исчезла, когда той было два. Она перенеслась в прошлое, вырвав из жизни дочери всё её детство. Она смотрела на тарелку, но видела не сочный стейк и не тушёные овощи. Она видела лицо дочери — крошечное, круглолицее, с ямочками на щеках и доверчивыми, широко распахнутыми глазами. А потом, накладываясь на этот образ, возникало другое лицо — почти взрослой, замкнутой девушки со строгим, холодным взглядом, которая смотрела на неё как на чужую, на нарушившую покой призрака из давно забытого прошлого. Четырнадцать лет нельзя стереть. Они не просто проходят — они вырубают между людьми пропасть, глубже и страшнее любой космической бездны. Она отвыкла от них. От материнских инстинктов, от роли жены, от простых ритуалов семейной жизни. Она представила как бы отчаянно, с надрывом пыталась наверстать упущенное, вернуть, встроиться в оставленную когда-то колею, но что-то главное, какая-то невидимая пружина в механизме её семьи, была безвозвратно сломана. Она бы стала чужой в собственном доме. Игорь… он был добр. Бесконечно терпелив. Но он ждал назад ту Киру, которая ушла. Ту, что смеялась на балконе Космоакадемии. А вернуться предстояло другой. Женщине, закалённой годами абсолютного одиночества, носящей в душе шрамы от звёздного холода и невыносимую тяжесть самой страшной в галактике тайны. А здесь, в этом стальном плену, в стерильной каюте пиратского корабля… здесь не нужно было притворяться. Здесь не было нужды снова и снова натягивать на себя шкуру той, прежней Киры, с улыбкой делать вид, что всё в порядке. Здесь можно было просто быть. Быть той, кем она стала за эти четырнадцать лет — сильной, яростной, одинокой, с оскалом боли в самой глубине души. И он, Весельчак… чёрт возьми, он видел её именно такой. Всегда видел. Ещё с той самой, давней академии, с того балкона, где их мимолётное соприкосновение породило искру, которая в итоге спалила всё дотла. Она с силой поставила тарелку обратно в люк. Еда была не нужна. Голод, терзавший её изнутри, был совсем иного рода. Это был голод по пониманию. По простому, человеческому праву быть увиденной — не удобной женой, не вернувшейся матерью, не героем-изгнанником, а просто собой. Со всей своей болью, своим гневом, своим одиночеством. И самым ужасным, самым парализующим открытием в этот миг было осознание, что единственным человеком во всей вселенной, который видел её настоящую — и тогда, в свете далёких звёзд, и сейчас, в мраке её отчаяния — был он. Тот, кого она должна была ненавидеть всеми фибрами своей души. Она закрыла глаза, чувствуя, как по её щеке, обожжённой солнцем далёких чужих планет, скатывается единственная, горько-солёная слеза. Она плакала не по дому, который оставила. Она плакала по тому дому, которого у неё, по сути, никогда и не было.