I wish of never waking up.

Первое, что видит Дин, когда открывает глаза – голубое небо. Возможно, оно даже слишком голубое. Словно кто-то подкрутил фильтр яркости и насыщенности изображения, делая небеса издевательски мирными и спокойными. Там нет даже намека на облачко; лишь бескрайнее полотно, уходящие во все стороны. Дину приходится щуриться, потому что солнечный свет откуда-то с востока заливает глаза и вдобавок немного припекает левую щеку. Он осознает себя лежащим на капоте импалы; осознает, что, скорее всего, спал. Следующей ленивой мыслью в прогретой солнцем голове становится та самая, которая несмешливо замечает, что спать на кузове тачки – это больше прикол Сэма, чем Дина. Дин предпочитает жесткий, пахнущий кожей и до сих пор немного отцовским душным одеколоном салон. Но это ладно. Ладно? Ладно, надо встать. Дин встает. Конечности немного затекли, кровь начинает с бешеной скоростью пульсировать по венам после долгого времени без движения, создает легкое покалывание. Он, кажется, не испытывал ничего такого с самого детства. Возможно, дело в том, что с самого детства Дин и не спал крепко и долго в одной позе. Дальше приходится обратить внимание на то, что на ноге отсутствует гипс. Дин специально переносит на нее побольше веса, сонно, в недоумении разглядывая крепкое бедро в джинсах и кеды. Нога должна болеть, когда она сломана, это логично. Вообще-то, на ней еще и должен быть гипс, потому что он совершенно точно уверен в том, что Бобби кидал ему костыли, когда они сматывались с той проклятой больницы. Но гипса нет. Боли, как ни странно, тоже - нога это просто нога. Такая же, как вторая. Отчего-то Дин легко и хрипло посмеивается. В воздухе витает запах пыли, металла и озона. Озоном, как бывает, пахнет до или после дождя, но асфальт под ногами сухой и горячий. Трава вокруг желто-зеленая, уставшая, сухая и как будто не настоящая. Как декорация в дешевом кино. Сзади себя он обнаруживает жалкое подобие заправки. Две старые бензоколонки и малюсенький киоск. Что-то очень существенное щелкает в голове, начинает рваться из воспоминаний, и от этого начинает побаливать в висках; запах становится резким и душным, заползает в горло и легкие, скручивает все изнутри и заставляет закашляться. Когда Дина таки отпускает внезапный приступ, оставляя после себя лишь легкий звон в ушах, он оглядывает местность еще раз, и на этот раз воспоминание, таки нашедшее выход из черепной коробки, холодит где-то в районе солнечного сплетения. Это заправка, на которую он пришел, когда выбрался из ада. Когда его…вытащили. –Интересно, я умер или сплю? – равнодушно интересуется Дин в пустоту, сверля глазами заправку, замечая, насколько тихий и хриплый его голос. Словно он не разговаривал вечность. Он удивляется собственным порывам. Вернее сказать, их отсутствию: он не желает идти разбираться в чем дело. Не желает выяснять свое расположение, заводить машину и ехать домой к Бобби или Лизе или к кому бы там ни было домой. Странное спокойствие, витающее в воздухе и ровном сердцебиении чуждо, но в целом ощущается приятно. Дин не помнит, когда в последний раз он чувствовал себя таким расслабленным и почти ленивым. Скрипит дверь киоска. Внутри все выглядит вполне себе обычно; ни разбитых стекол и дверей холодильников, ни валяющихся предметов. Вполне себе ухоженный магазинчик. Чистые полы, протертые полки. Запах дерева, бензина и пыли. Дин достает пиво из холодильника и вновь выходит на душную улицу. Открывает прохладную бутылку. Делает первый глоток, второй, третий. Ладно, холодное пиво в такую погоду ощущается вполне себе по-божески. Ладно. Ладно, возможно, он действительно умер. Так чего теперь переживать? – С чего ты взял, что умер? Дин от этого голоса шарахается. Проливает немного пива на асфальт, давится остатками последнего глотка, закашливается. Запах озона становится сильнее. Он почти агрессивный. Даже хлоркой немного отдает. По правую сторону стоит Кастиэль и смотрит на него с едва заметной улыбкой. Приходится взять себя в руки, выдохнуть раз, два, три раза, прежде чем он стирает с себя это совершенно шокированное выражение и находит в себе силы глянуть на родное лицо. В самом деле, Кас. Живой, здоровый, целый. С обычным, не изуродованным миллионами душ чистилища лицом, в чистом – не мокром, это очень важно! – плаще и без крови на одежде. – Кас, – Дин хрипит. Опять. – Здравствуй, Дин. Дину приходится отвернуться. Смотреть на него больно чисто физически. Бывалого спокойствия словно и не было никогда. Он смотрит куда-то за горизонт, и слышит стрекот насекомых в жухлой траве. Слышит, как он дышит. Как дышит Кас. В последний раз, когда они виделись, Кас не дышал. – Ты ненастоящий. Ты мертв, – констатирует Дин, возможно, слишком жестко. Отрезает себя от этой иллюзии. – Да, это уж точно, – с привычным ангельским спокойствием отвечает Кастиэль. В его голосе нет ни грамма злости или обиды за столь холодный прием. Они молчат какое-то время. Дин пьет пиво, ангел просто стоит рядом. Непонятно, сколько проходит: пара минут или пара часов, прежде чем Дин находит в себе силы заговорить снова. Молчать еще тяжелее, чем разговаривать с тем, кто уже умер. – Так значит я сплю, да? – Верно, – боковым зрением Дин видит как Кас кивает, – просто спишь. Скоро проснешься. – Зачем ты пришел, Кас? – Дин таки смотрит на него, и у него сжимает тисками все тело. Он слишком настоящий для мертвеца. Голубые глаза слишком живые. От этого почти тошнит. – Не знаю, – ангел смотрит в ответ, – наверное, хотел убедиться, что ты в порядке. – Я в порядке, – подтверждает Дин. – Вот оно как. Это хорошо. Молчание неправильное. Они не должны молчать. Не в этой ситуации, в которой так или иначе задействованы оба; не на этой “нейтральной территории”, где их так или иначе никто не услышит. Наверное, Дину стоило бы разозлиться. Спросить у Каса кучу “зачем”, “почему”, “в курсе ли ты что на самом деле натворил” (как будто он может быть не в курсе), обвинить во всех смертных грехах и возможно пару раз съездить тяжелым кулаком по лицу. Для профилактики. – У меня в багажнике лежит твое пальто, – произносит он вместо всего, что за секунду пронеслось в тесной голове, и сердцебиение вдруг делает странные кульбиты, как будто он говорит что-то мерзкое или запрещенное, – я его высушил, но не стирал. Так что оно лежит там, в пластиковом пакете. В твоей крови, черной грязи и бог знает чем ты еще его вымазал, пока играл в эти “Я ваш новый босс” игрушки. Кас посмеивается. Этот смех режет изнутри, сжимает легкие и сердце. Дин сжимает зубы, чтобы не застонать от боли. – Зачем ты его оставил? “Чтобы отдать, когда ты вернешься” не говорит он, а лишь делает новый глоток. Ангел словно понимает все без слов. Почему “словно”? Он же ангел. Конечно, он понимает. – Я не вернусь, Дин. Ты же знаешь это. – Да, знаю, – подтверждает он, и не верит в собственные слова. Он не мог такого сказать. – Ты пахнешь алкоголем, – Кас делает это обеспокоенное выражение лица, и Дину хочется стереть его, как ластиком. – Конечно, я же пью пиво. – Не пивом. Крепким алкоголем. Смею предположить, что ты начал больше пить. – Куда уж больше? – Видимо, есть куда, – ангел выдыхает, и Дина отчего-то дергает. Кас не дышал, когда он видел его в последний раз, это неправильно, – разве тебе становится от этого легче? – Мне было бы легче, если бы ты не умирал, – неожиданно честно говорит Дин, смотря прямо в глаза ангелу, и чувствует, как от безысходности начинает просто пусто злиться, – если бы ты не оставил после себя сходящего с ума Сэма и миллионы тварей, которых я хрен знает как пристрелить. Если бы ты послушал меня, и не возомнил из себя ебучего Господа-Бога. – Мне жаль, – тихо говорит Кас. – Еще бы тебе не было. До боли знакомый ком застревает в горле, и Дин не хочет этого чувствовать. Хочет залезть себе в глотку и вырвать его, выкинуть, как мусор, но выкинуть этот ком значит выкинуть собственную душу. Он уже видел, каково это – без нее. Хуже всего та часть, где Дину начинает казаться, что это не так уж и плохо. – Зачем ты меня бросил? – почти шепотом спрашивает Дин, сжимая бутылку так крепко, что та по ощущениям вот-вот треснет. – Я не бросал тебя. – Нет, ты бросил! – он бьет ладонью по стеклу заднего сиденья, и импала недовольно дребезжит, не желая участвовать в этих разборках; пиво падает куда-то под нее, – В гниющем мире, которому вот-вот конец, оставив после себя только несчастный плащ, на котором единственное напоминание, что ты когда-то был – это кровь, ты именно это и сделал! – Дин… – Кас, я же не железный, ты понимаешь это? – он скрещивает руки на груди, поворачиваясь к Кастиэлю всем корпусом, – Вернее, ты-то конечно понимаешь, теперь, когда умер. Но я понял это только недавно, и хочу тебе сказать, что это не самое приятное осознание, которое я когда либо испытывал. Ангел вновь замолчал. Дин же продолжил говорить, словно какая-то дамба, сдерживающая весь этот мрак внутри, сорвалась. – В нашу первую встречу ты говорил, что легко можешь забросить меня обратно в Ад. Зачем ты это сделал? – он почувствовал, как твердый голос ломается на куски, а в глазах появляется влага, – За что ты вернул меня туда, чем я провинился? – Дин, прошу, перестань, – Кас кладет обе руки ему на плечи, и эта тяжесть вдавливает его в землю. – У меня же никого не было кроме вас троих. Тебя, Сэма и Бобби. Теперь ты мертв, гребаный Люцифер сидит у Сэма на плече и пытается внушить ему, что он все еще там, в клетке с ним и Михаилом, а с Бобби в любой момент может случиться что угодно. Он же человек, Кас, мы все люди, и отнюдь не любимчики ангелов и вашего папаши. – Дин сглатывает, отворачиваясь, не дает первой слезе потечь по щеке. Он не должен плакать. Не здесь, не сейчас, – Я просто предупреждаю, что я не выдержу. Случись что с Сэмом или Бобби, я отправлюсь в пекло за ними меньше чем через час. – Ты самый сильный человек из всех, что я когда-либо видел, – мягко говорит Кастиэль, перебирая пальцами футболку на плечах Винчестера, – сильнее, чем ты можешь себе представить. Ты со всем справишься. – Я тебе не верю, – хрипит Дин, хватаясь за руки Каса, как за единственное нечто, что может удержать его здесь, – я живу в гребаном аду. Я ломался там однажды, сломаюсь и второй раз. Это просто вопрос времени. – Это не так, Дин. – Я не хочу жить в этом аду, Кас, я устал. Я так устал, просто- Ангел не дает ему договорить. Он мягко прижимается к его губам своими, сжимает плечи, и это тот момент, в который Дин ломается окончательно. Из его глаз рекой льются слезы, и кажется, это все то, что копилось в нем всю его жизнь. Они безостановочно текут по щекам, по носу, попадают на губы, придавая горькому поцелую соленый вкус, и Кас нежно сцеловывает их, кладет руку ему на шею, сдерживая трясущееся тело от того, чтобы оно окончательно повалилось в истерике. Дин углубляет поцелуй, чувствует лишь на секунду в этом нечто человеческое и живое, обманывает себя снова и снова. Он держится за плащ Каса, сжимает его так сильно, что тот жалобно трещит, хочет удержать себя в этом моменте, удержать Каса, но эти губы, этот мягкий язык, эти вздохи и его собственные слезы все равно не ощущаются реальными, как бы он ни старался. – Я ненавижу тебя, – хрипит Дин, набирая воздух, когда Кас, чуть сместившись, нежно целует его куда-то в висок. – Я знаю, – мягко отвечает ангел. – Я не хочу, чтобы ты уходил, ты мне нужен, – прежде чем Кас вновь прижмется к его губам. – Я знаю, – Дин трясущимися руками хватает его за щеки, рассматривая умиротворенное лицо. Желает запомнить каждую морщинку, каждую деталь, каждое синее вкрапление на радужке небесно-голубых глаз, – Дин, пора просыпаться. – Пошел к черту, – рычит он, задыхаясь от слез, не успевая их сглатывать; запускает руки в копну темных волос, слегка сжимая у корней, – пошел к черту, слышишь? Я никуда не уйду. Я не ты. – Прости меня. – Закрой рот, – Дин целует его везде, где попадется; лоб, щеки, шея, нос, губы. Кас принимает эти поцелуи, лишь нежно поглаживая его по плечам. – Мне правда жаль. Если бы я мог исправить все то, что сделал, если бы я мог искупить свою вину, я бы сделал все возможное. – Я знаю, придурок, – Винчестер посмеивается сквозь пелену рыданий, и это уже истерическое. Он уверен. Родное лицо начинает покрываться маленькими язвочками. Слишком знакомые, чтобы не узнать, предзнаменованием чего они являются. Истерика подкатывает с новой силой. Если бы не руки ангела, он бы давно рухнул на пол. – Дин, надо проснуться, – по его лицу начинает стекать кровь. Жуткий образ с каждой секундой приближается к тому апогею, в котором Дин запомнил его. Запах железа начинает душить. – Нет, нет, нет, пожалуйста, – Дин кладет руку на его щеку, и та пачкается в крови. Кастиэль осторожным движением убирает ее, в следующую секунду начиная кашлять. Изо рта его течет черная грязь. Он складывается пополам, и это тот кошмар, который Дин не хочет видеть второй раз, но он не может позволить себе проснуться. Он не может оставить Каса в этом ужасе в одиночку, даже если он не настоящий. – Дин, просыпайся, – хрипит ангел, и Дину хватает сил лишь на то, чтобы в ужасе прикрыть рот ладонью. В конце концов ангел падает наземь. Дин подбегает к нему, падает на колени так резко, что те отдают болью в ноги, во все тело, но ему все равно. – Я хотел, чтобы это был приятный сон, – шепотом говорит Кас, смотря прямо в глаза Дину, – прости. Я снова оплошал. – Ты можешь помолчать хоть секунду? – шепчет Дин в ответ. – Просыпайся. Хватит, Дин. Просыпайся. Его вырывают из сна почти насильно.

***

Он больше не видит голубого неба. Тут Сэм и Бобби с этими человеческими, обеспокоенными, настоящими лицами, когда он открывает глаза. Брат выдыхает с облегчением, падая на колени рядом с диваном, на котором Дин уснул. – Мы подумали, у тебя припадок, – поясняет Бобби, когда Дин, кряхтя, принимает сидячее положение. Сэм садится рядом, – ты не просыпался. Мы будили минут пять к ряду. Только сейчас приходит осознание, насколько мокрые его щеки. Дин поспешно стирает слезы, на самом деле лишь размазывая их по лицу. – Ты в порядке, приятель? – осторожно спрашивает Сэм, и Дин впервые в жизни не желает отвечать нечестно. – Да, – все же лжет спустя какое-то время, когда Бобби приносит ему пиво, и эта ложь почти царапает глотку. Жадно делая пару глотков, он отставляет бутылку в сторону, – просто кошмар приснился. – Ты нас здорово напугал, – качает головой младший брат, и у Дина не хватает сил на то, чтобы отвечать. Он понимает, что он все же не смог запомнить того самого Каса. В его голове он задыхается от крови и черной грязи, умоляя проснуться. “Я хотел, чтобы это был приятный сон. Прости. Я снова оплошал.” Позже, когда он уже снял этот чертов гипс и грохнул кицунэ, Дин будет лежать на капоте импалы и смотреть вверх. Он не найдет в себе силы достать плащ Каса из багажника импалы, чтобы сказать то, что собирается, не в пустоту, а хотя бы чему-то. – Это был приятный сон. Там был ты. Здесь тебя нет.