Без перемен

      Два года назад он вспомнил о ней впервые после их расставания. Сколько лет прошло с тех пор? Никак не меньше сорока. У него не было сожалений о неслучившемся. Он был уверен, что её жизнь сложилась так же хорошо, как его.       В тот день, мельком увидев в новостях изломанное женское тело в белом пикапе, волну чёрных кудрей, разметавшихся по спине, он впервые вспомнил о ней. Далия. Яркая, свободная, жизнелюбивая. В глубине души Удо всегда знал, что она сильнее его, и оттого чувствовал к ней ещё большую нежность, видя, как ради его мужского эго она смиряет свою неукротимую энергию, будто горная река, с рёвом несущаяся по каменистым уступам, внезапно разливается тихой водой в долине. Он не стал смотреть дальше: какой-то неясный страх заставил его выключить телевизор.       С того момента он избегал новостей. В тихой деревне, в которой они жили с Моникой, это было нетрудно. Официально не работая, он предпочитал всё время проводить в своей столярной мастерской или в саду. Жена пару раз в неделю ещё ездила в Берлин. Встречалась с подругами, занималась волонтёрской работой в больнице, но он не горел желанием видеть большой город и редко составлял ей компанию в таких поездках. Увы, сегодня поездки было не избежать. На Рождество он с женой собирался на месяц к сыну, жившему на севере Бразилии. Моника решила обновить гардероб обоим, купить подарки сыну с невесткой и внуками. Было бы невежливо, если бы он не присоединился к этим счастливым хлопотам.       На Александрплац, около часов, бесновалась толпа. Моника ждала его в «Галерее Кауфхоф», а он намертво застрял на улице Карла Либкнехта, совсем рядом. Нетерпение, вперемешку с раздражением, закипало внутри. Он нервно барабанил пальцами по рулю и озирался по сторонам, как вдруг замер. У часов, в кольце рослых полицейских, стояла маленькая женщина в красном пальто с накинутым поверх него бело-голубым флагом. Именно вокруг нее бесновалась толпа. Память мгновенно перенесла его на сорок лет назад, в то солнечное тель-авивское утро. На тот момент он уже год провёл добровольцем в больнице Ихилов. Это была его альтернативная служба и его личный вклад в искупление того, что в Германии называли «коллективной виной». Спустя полгода он познакомился с Далией, и между ними быстро вспыхнул яркий роман.       А потом, в кафе на набережной, он сидел напротив её бабушки. Да, Шифра была бабушкой Далии, но вряд ли эту элегантную женщину, сидящую напротив него в строгом английском костюме, можно было отнести к категории «бабушек». Несмотря на жару, вокруг её шеи был повязан шейный платок, лёгкий макияж был безупречен. Ему даже стало неудобно за свои бриджи и закатанные рукава «попугайской» гавайской рубахи. Она неспешно пила кофе и, лишь закончив с ароматным напитком, позволила себе начать прямой разговор.       — Вы неплохой парень, Удо. Но всё-таки я настоятельно прошу вас бросить Далиньку, пока всё, что есть между вами, не переросло в нечто большее.       Она застигла его врасплох. О чём-то большем ни он, ни Далия пока и не помышляли. Им было хорошо вместе. Вместе острее чувствовалась жизнь, ярче ощущались её краски и вкус, и им обоим это нравилось. Но сейчас эта женщина, сидящая напротив, с её идеальной осанкой, с уложенными с утра в причёску лёгкими локонами волос, с манерами, больше подходящими берлинскому Митте, а не левантийскому берегу, разбудила в Удо упрямство.       — Отчего же? Я люблю Далию, нам хорошо вместе, и я не вижу причин для расставания. Мы пока не думали о чём-то более серьёзном, для этого нам обоим сначала нужно закончить службу. Или вы видите препятствие в моём происхождении? — сделал свой выпад Удо и где-то в глубине души уже стыдился сорвавшихся слов. Он знал от Далии, что Шифра прошла лагеря и что в те редкие дни, когда она позволяет себе платье с рукавом выше локтя, через браслет в три ряда крупных жемчужин проглядывает синий лагерный номер.       — Быть немцем не преступление, — спокойно возразила она и, словно предопределив незаданный им вопрос, добавила: — Равно как и не быть евреем.       Удо растерялся. Тогда в чём же проблема? В его семье? Но он был уверен, что если он и Далия решат, что между ними всё серьёзно, то его родители примут её так же, как и приняли его выбор места службы. А если нет… А если нет, то ничего не помешает ему переехать в Израиль насовсем.       Кажется, она уловила его растерянность и тот внутренний диалог, который он вёл сам с собой.       — Ты и Далия, даже семьи, которые стоят за вами, — это ещё не весь мир. А мир, поверьте мне, молодой человек, мир не меняется. Сейчас вы молоды, но потом, когда у вас будут дети, мир поставит их перед выбором, перед страшным выбором. Там, где мне повезло выжить, всех сложнее было полукровкам. С детства они осознавали себя немцами, а потом вдруг оказывались евреями. А по сути не были ни теми, ни другими.       — Но мир, мир поменялся. После того, что было, после всей страшной правды люди не дадут этому ужасу повториться снова, — горячо возразил он.       — Запомните мои слова, Удо, ведь я не доживу до того дня, когда вы увидите их правоту. Мир не меняется. Да, сейчас он мучим раскаянием. Но это ненадолго. Совесть заснёт ровно тогда, когда мы, жертвы и свидетели, оставим его и уйдём в лучший мир, если он, конечно, существует. Закончите этот роман, пока не поздно. Каждому — своё, Удо.       Её тонкая рука взметнулась в воздух, призывая официанта, и сползший рукав чуть обнажил синеватый номер, придавая зловещий смысл последним словам.       Нет, он не расстался с Далией, даже не рассказал ей об этом разговоре и сам забыл о нём спустя пару дней. Беспечность молодости взяла своё. Пусть прошлое остаётся в прошлом. Туда возврата нет.       Спустя три месяца в прошлом остался он. Далия предпочла вернувшегося из армии соседского парня, в которого была влюблена ещё школьницей. До конца его службы оставался месяц. Он вернулся в Берлин. Прожил жизнь, родил детей. Он был доволен своей жизнью. О том разговоре в кафе на далёкой набережной он не вспоминал больше. И лишь сегодня осознал, что чудовищное пророчество Шифры исполнилось. Шёл 2025 год. Свидетелей и жертв тех страшных лет почти не осталось, совесть мира засыпала, и он постепенно обнажал свою звериную сущность.       Вечером, изрядно вымотанный своими мыслями и уставший от шоппинга, Удо, лёжа в кровати, смотрел, как ловко жена наносит на лицо крем и энергичными, выверенными движениями втирает его в кожу.       — Моника, я тут подумал… Как ты смотришь на то, чтобы остаться в Бразилии подольше? — осторожный Удо не хотел высказывать полностью своё желание. Для себя он решил, что останется в Помероде навсегда.