Erstmalig

После гига все единогласно решили завалиться в дом, где жили Том с Крисом, но с фактом, что это была квартира родителей Криса, им было поставлено условие, что "Если вы тут всё разнесёте, меня убьют, и я вас всех убью, вы поняли?". Как-то так вышло, что Милле с Томом закинуло рядом в один угол. По крайней мере, они сделали вид, что это было случайно.  Милле полгода назад исполнилось восемнадцать, а Тому двадцать три. Глобально это ничего не меняло, разве что теперь Милле можно было на крайний случай послать за алкоголем — документы позволяли. Но всё же Том замечал, что в его приятеле становится всё меньше подросткового и всё больше юношеского; например, более уверенно проклёвывающаяся щетина на подбородке и под носом Милле, заостряющиеся черты лица, и в целом меньше максимализма и больше складности в его голове. Но подростковая угловатость и что-то мальчишеское, что было тяжело охарактеризовать конкретно, но что невооружённым взглядом проглядывалось, были заметны. Том же, в свою очередь, решил, что после демобилизации наконец-то оставит волосы в покое и даст им отрасти, что Милле заметил сразу же, и сразу же непроизвольно понял, что ему это нравится. Со старой короткой стрижкой он больше напоминал мальчика, и, как бы это странно не казалось со стороны, длинные волосы делали его мужественней и уверенней и в собственных глазах, и глазах окружающих.  — Ты чего так смотришь? — Спросил Том, и Милле только сейчас заметил, что всё это время пытался безуспешно сдерживать улыбку и делал странное лицо. Он поспешил моментально спрятать взгляд, и в ответ Том сам непроизвольно заразился этой странной улыбкой и букетом странных эмоций в животе. Смотря на Милле, в голове Тома всплывал их последний ужасно долгий долгий телефонный разговор, где он сам себя не узнавая накручивал спиральный провод трубки на палец, как какая-то школьница, и в конце даже на шутливое "обнимаю" от Милле ответил ещё более шутливым "целую". Мужчины так не общаются — крутилось в голове у Тома после этого, не давая ему спокойно существовать. И ещё более ужасные беспокойства вызывали мысли об их следующих разговорах.  — Тебе идёт эта причёска. — Ответил Милле, пряча лицо за пластиковым стаканчиком, отпивая из него.  — Правда?  — Да… ты с ней такой… Их диалог прервало то, что кто-то из парней включил Антракс на полную громкость, и Роб с Михаэлем повернулись к ним, чтобы сказать что-то наподобие "Чего стоите как вкопанные? Отлипайте там уже друг от друга!" (из-за громкости музыки было очень плохо слышно) и помахать им руками. Милле с Томом переглянулись. Милле качнул головой в сторону остальных парней с вопросом "пойдём?". Том в ответ потряс головой, из-за чего его отросшая чёлка упала на глаза, что означало "нет". Милле говорит что-то негромко, в конце надувая щёки в резко захлестнувшей улыбке. Том пытается прочесть по губам, и в животе путается ещё больший беспорядок, ладони оставляют пот на пластиковом стаканчике и греют пиво в нём. Все парни — Крис, Вентор, Роб, Михаэль — ждали, когда Милле с Томом наконец присоединятся к ним проводить этот вечер, но поняв, что всё бесполезно, после того, как они мялись друг рядом с другом у стенки уже целый час, никуда не уходя, решили, что оторвутся сами, и больше не будут трогать эту парочку.  "Выйдем?" — прочитал Том на губах Милле, и его сразу бросило в ступор и смущённый нервоз. Он понимал, что Милле не предлагал выйти покурить, потому что Милле не курит.

***

Они ушли по направлению к комнате, где обычно ночевали Том с Крисом, и захлопнули за собой дверь, решив не включать свет. Всё ещё была слышна громкая музыка, доносившаяся снаружи (дом был небольшой), но уже приглушённо. Они пересеклись взглядами. В свете луны, проходящим через окно, в их глазах мерцали маленькие голубые огоньки. "Я скучал по тебе" — сказал Милле, чувствуя себя одновременно и неловко и взбудораженно от происходящего. "Я.. м… тоже" — смог выдавить из себя Том, не зная, куда деть руки, пока справляется с ломкой в желании коснуться парня напротив. Хоть и всё ещё было не абсолютно тихо, тут можно было уже не повышать голос, чтобы слышать друг друга. Милле нравилось слышать голос Тома, и хоть у него и лежали дома все кассеты записей Содом, которых он регулярно переслушивал, в приоритете для него было всё-таки осязать голос приятеля вживую; Милле нравилось, что он такой нежный и умиротворённый.   — Наверное, у нас не так много времени, — Том прислонился к двери, скрестив руки. — А что?  — Если мы пропадём надолго, парни пойдут нас искать, и, думаю, нас до смерти ещё будут называть каким-нибудь прозвищем, типа "пидрилы". — А мы с тобой что, не пидрилы? — Ты дурак?  — Ладно, я согласен. Долго не будем тут. Хотя, знаешь, ты думаешь, они там ещё не слишком в говно будут, чтобы нас искать?  — Ну, Крису, например, и так и так на сто процентов похуй.  — Ха, ну да, а Роб и Юлле меня и из-под земли достанут… — Вы втроём такие близкие… я завидую. — Томас, но мы же с тобой уже больше года знакомы, — Том отвёл взгляд и продолжал потирать руки друг об друга в нервозном жесте, — Или ты имеешь ввиду, что хочешь быть ближе? — Милле с инициативой берёт ладонь Тома в свою. "Да" — негромко ответил Том, когда их лица уже находились всего в нескольких сантиметрах.  Они оба взрослели, и вместе с ними взрослели и их мысли насчёт друг друга. Мягкая щетина на лице Милле, больше напоминавшая твердеющий пушок, была такой уютной и нежной, что у Тома промелькнула мысль, что он хочет чувствовать это каждый день, целуя его. Том обнимал его плечи и гладил по волосам. Весь Милле был таким мягким, и твёрдость была в основном в его поведении и решительности; он первый решил схватить Тома за талию и заставить их вдвоём плюхнуться на кровать, не отрываясь от действий. Было нереально жарко. Ночной сквозняк из распахнутого настежь окна не спасал и не чувствовался, и сверчки из этого же окна были не слышны, почти не слышна была и громкая музыка из зала, потому что всё, что они ощущали — жар, исходящий от их тел, и голоса друг друга, приглушённые постаныванием через сомкнутые губы. Милле толкнулся бёдрами вперёд, выбив из Тома выражение лица мученика, так нравившееся ему в этой ситуации. Том в ответ сжал его там через деним, потому что чем больше трения ему давали, тем больше его хотелось. Милле тянется за ещё одним смазанным мокрым поцелуем, будто Том был его райским источником, его миражом, утоляющим жажду, Он думал об этом парне ещё со времён, когда был подростком; эти тонкие милые губы, которые он представлял на ощупь и вкус, которых Том имел привычку облизывать, пока разговаривает, что выводило Милле на кучу неуместных мыслей в своё время, широкие худые плечи, по которым ему хотелось провести руками, и неимоверный стыд за эти чувства. Он думал это странно, этого никогда не случится, и всё обязано остаться лишь в его фантазиях перегретого гормонами сознания, думал, симпатия к первому парню Гельзенкирхена пройдёт сама собой, но случилось ужасающее. Со временем Том для него становился только привлекательнее. Милле бы никогда не подумал, что будет сидеть на коленях и при этом брать инициативу в свои руки над парнем, которого всё время знал как "старшего товарища". Это его заводило.  Том таял от того, какой Милле был с ним напористый и такой приглашающий. Перед ним не тот слегка забавный мальчишка, помешанный на метале — на том, чтобы быть самой тяжёлой группой в мире; перед ним был молодой мужчина, только-только начавший крепнуть, но в котором большинство детского осталось позади. Неопрятный, слегка подвыпивший, потный, и такой красивый. Он был таким недосягаемым, но таким настоящим и реальным, что Том полез ему под футболку отчасти для того, чтобы убедиться, что он не спит, и может почувствовать это наяву. Том замечает шрам на его плече, который был ближе ко внутренней стороне локтя, и убеждается в реальности происходящего.  Они валятся на кровать окончательно, Том нащупывает "любовные рукавички" Милле через футболку, ведя руками всё выше и выше по спине, задирая ткань и в конце снимая её с него. Тому так нравилось крепкое подтянутое тело Милле, в котором было место и для мужественной твёрдости и для милой мягкости, ему нравилась его талия, его бёдра особенно… Ему одновременно стыдно и ностальгически вспоминать, как он ночами успокаивал рукой свой пыл с мыслью о том, как окажется между этих красивых стройных ног, хранил у себя все фотографии, где низ одежды (и верх тоже, но его это интересовало не сильно) обтягивал фигуру Милле, например, то фото, где с Вентором и Робом, Милле шестнадцать; размалёванные глаза (как и у Тома на фотосессиях с ранних лет), много шипов и заклёпок, узкие джинсы, не сумевшие скрыть округлость бёдер, и майка, не сумевшая спрятать талию… даже привычка Милле сутулиться его не спасла. Это фото хранилось у Тома в последней полке прикроватной тумбочки, от которой, по сути, они сейчас находились в метре, фото, которое сопровождало его на протяжении многих бессонных ночей… И пока Том вспоминал о своих происках прошлого времени, не заметил, как сам уже стал возвышаться над Милле, пока тот бесцеремонно держит его за задницу… Том шустрым армейски отточенным движением снимает и свою футболку, и мысленно осознаёт слегка неприятную для себя вещь; у Милле волос и мышц на торсе больше, чем у него. Но от одного лишь ощущения того, как парень под ним на него смотрит, будто уже пробуя на вкус острым взглядом карих глаз, Тому хотелось ластиться и быть во власти его рук. Рук, которые напоминали ему бархатные оковы, незамысловатыми движениями очерчивающие форму и небольшие изгибы, поглаживая большими пальцами на талии. Милле закусил губу. Том чуть не задохнулся.  Они целовались как юнцы; с закрытыми глазами, не попадая по губам через раз, и когда Милле выдохнул в поцелуй с приглушённым стоном, Том понял, что уже слишком бесцеремонно трётся об его бедро своей твёрдостью в штанах. Под ним было то самое тело, которое он представлял очертаниями под одеждой, представлял, какое оно на ощупь, ощущение, пытался ухватить каждый миг и каждый кусочек силуэта, когда удавалось коснуться; сухое мужское прощание, похлопывания по спине, которое Том всегда хотел бы заменить на нежные объятия талии, зарываться лицом в мягкие пушистые каштановые кудри, чувствовать его запах, а не только призрак касания на ладони и глупое разочарование. Но для среднестатистического мужчины задержать рукопожатие на слишком долго — уже было стыдным жестом. И Том страдал, так, что иногда хотелось выть. Пугало и то, что как быть с парнем — он не знал. Всё что было в представлении Тома о симпатии основывалось на знаниях об отношениях с девушками для чайников; букеты, конфеты, поцелуи в щёчку, и все дела. Милле бы такое точно не оценил. По крайней мере, чуйка Тома так говорила. И было страшно подойти, страшно сделать, сказать лишнего, страшно быть в его глазах словами на букву Д: деревенщиной, девственником, дебилом… Но об этих вещах так не хотелось вспоминать и думать, в такой момент, когда Милле толкается навстречу, усиливая контакт, выбивая из него все мысли. Становится ещё жарче и ещё невыносимей, им хочется стянуть наконец джинсы, освободиться от ткани, прилипшей к мокрой раскалённой коже. Но сначала нужна небольшая передышка.  Милле оттащил Тома за волосы с успевшего стать влажным изгиба трапециевидной мышцы и шеи, и сверкнул пронзительностью тёмных глаз, выбив его из колеи. Милле бы пришлось побороться со стеснением быть нижним, если бы он был не с Томом. Том смотрел на него глазами восхищённого мальчика, деля с ним одну отдышку на двоих, и от приливающего чувства нежности Милле дотянулся до чужой худой щеки, поглаживая.  Том смотрел, почти не моргая. Эти черты лица, которые он пытался сфотографировать в памяти навечно, уже казались такими родными, такими прекрасными, что ему вмиг стало стыдно, что раньше он даже не пробовал туда засматриваться — постоянно смотрел ниже — но сейчас бы он всё отдал за то, чтобы просыпаться и видеть Милле перед собой каждый день. Не тело Милле — а его самого. Всё бы отдал за то, чтобы видеть эту странноватую, уголками вниз, улыбку, но такую искреннюю и счастливую, что Том не мог не заразиться. Милле нежно убирал влажную налипшую чёлку с его лица, и чувствовал, что сейчас нет ничего важнее; его не заботила приглушённая, но громыхающая музыка, всё ещё доносящаяся из-за двери, шум и сквозняк из распахнутого окна — это никак не мешало. Он притянул Тома к себе снова, держа за затылок, чтобы продолжить целовать, спускаясь ладонями вниз, как ручьём, по шее, выраженным плечевым мышцам, крепкой широкой спине. Том сказал ему что-то невнятное в поцелуй, кажется, "там что-то…" но Милле не расслышал.  Резкий звук открывающейся двери. Резкий звук выключателя. Резкая вспышка света. Резкое понимание того, что их прервали. И увидели.  Они моментально слезли друг с друга, как ошпаренные кипятком, и повернули головы, готовые принять свою "смерть" от вошедшего. Кто бы мог подумать — это был Крис. Однако, как раньше и было сказано Томом, ему было всё равно; он посмотрел на парней, устроивших беспорядок на одной из кроватей, от силы полсекунды, и ничего не сказал, даже взглядом не показав своего отношения к происходящему. "Ой, извиняюсь" — послышалось от него слегка заторможенным голосом. Крис вышел так же резко, как и вошёл, взяв что-то с полки и покинув комнату.  Том смотрел на Милле огромными зелёными глазами, пропуская пары адреналина через нос в быстром темпе, понимая, что, наверное, пронесло. Милле не сдержал смеха, уткнувшись лбом Тому в грудь.  "В следующий раз надо не забыть про замок…" — Выдал Том, ища руками их футболки на ощупь, которых они разбросали где-то по комнате.  — Может, пойдём закончим в туалет? — Ответил Милле, чуть подумав, — Ага, предлагаешь трахнуть себя на унитазе, что ли? — Приглушенно послышалось ему в ответ. Том натягивал на себя футболку, застряв в её горловине, — Эй, а кто сказал, что это ты меня трахать будешь, а не я тебя, дрыщ? — Почти ненаигранно возмущаясь Милле тыкнул Тома в пока ещё оголённый живот, отчего тот забавно дёрнулся, рассмешив парня.  — Ладно, в любом случае, это всё останется на следующий раз.  — То есть, могу пока не беспокоиться за свою жопу?  Том кинул Милле в лицо его футболку. Он рассмеялся.