камелия

— Отстань, что ты прицепился? — фраза, брошенная через плечо, ударила больнее, чем любой подзатыльник в детстве. Она прозвучала резко, отчуждённо, без намёка на прежнюю братскую снисходительность. Раньше Юичиро никогда не говорил ему ”отстань”. Он мог сказать ”дай руку” или ”иди за мной”. Но не ”отстань”. Муичиро замер на месте, ощутив, как изнутри поднимается ледяная волна, сковывая дыхание и сжимая горло. Он стоял посреди школьного двора, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Прежде его мир был прочным и цельным, потому что в нём всегда был Юичиро. Он никогда не знал отвержения, потому что кроме брата ему никто и не был нужен. Его единственный друг, его вторая половинка – тот, с кем они делили всё с самого детства. Он не мог понять, в какой именно момент всё переломилось. Может, когда голоса стали грубеть, а плечи – становиться шире? Когда в глазах Юичиро вместо привычной ласки и естественной половины строгости появилась эта новая, незнакомая усталость и раздражение? Их отношения, некогда неразрывные, стали холодными и отстранёнными, словно живую, тёплую связь между ними подменили на тонкую, хрупкую нить льда, вот-вот готовую лопнуть. Исчезли случайные прикосновения, короткие объятия, тихие разговоры перед сном. Теперь его брат отшатывался от его руки, отводил взгляд, отвечал односложно. Ласка испарилась, оставив после себя пустоту, которую Муичиро не знал, чем заполнить. Прежде они всегда были одним целым, поэтому теперь, когда Юичиро изменился, оказалось, что сам Муичиро пуст внутри, что всё, чем прежде приходилось дышать – было следствием заботы его брата. Лучи солнца пробивались сквозь густую листву старого клёна, деревянные скамейки и бетонные тропинки были разогреты до предела. Воздух был густым и сладким от запаха нагретой хвои, вязкая смола стекала по древесной коре. Лето стояло в самом разгаре, а мир казался бесконечным и полным приключений. Муичиро, задрав голову, недоверчиво смотрел на брата, уже устроившегося на толстой нижней ветви. — Я не смогу! — его голосок прозвучал жалобно. Высота казалась ему огромной, кора - слишком шершавой и ненадёжной. — Сможешь, — уверенно сказал Юичиро. Он свесил ноги, раскачивая ими, и протянул руку. Его ладонь была испачкана землёй, на ссадине у большого пальца краснела свежая ранка, но выглядел он при этом твёрдо и уверенно, — Дай руку. Я тебя не уроню. И Муичиро поверил. Он вложил свою маленькую ладонь в руку брата, и пальцы Юичиро крепко сомкнулись вокруг его пальцев. Карабкаясь на дерево, слабо царапая обнажённые коленки о кору, он залез, устроившись на ветке рядом с братом, прижавшись плечом к плечу. Они обменялись улыбкой, добрым хихиканьем, таким беззаботным и тёплым, что на душе стало вмиг спокойно и совсем нестрашно. Юичиро сорвал листик и принялся разрывать его на волокна, а Муичиро, задрав голову, следил, как сквозь листву пробиваются лучи солнца, такие яркие, что слезились глаза. — Мы всегда будем так? — вдруг спросил Муичиро, поворачиваясь к брату. — Как? — Юичиро не отвлекался от листика. — Вместе, — Муичиро вздохнул, нотка печали пронеслась в его глазах. — Всегда, — Юичиро серьёзно посмотрел на него и кивнул. Сказать было просто, но в твёрдости его голоса была клятва, обещание, — Я всегда буду с тобой. Теперь, спустя годы, Муичиро стоял у того же клёна. Дерево почти не изменилось, лишь стало чуть выше, ветви – чуть толще. Он прикоснулся к коре на том самом месте, где когда-то была его ладонь, оставшаяся в руке брата. Шершавая поверхность была холодной под пальцами. Он сжал веки, пытаясь удержать нахлынувшие чувства, но тёплая волна памяти обожгла изнутри, сменившись ледяной пустотой настоящего. Клятва, данная под сенью листьев, оказалась хрупкой, как прошлогодняя листва, втоптанная в промёрзшую тропинку. И он всё ещё стоял здесь, один, держа в руке лишь воспоминание о тепле, которого больше не существовало. Занятия в школе оставались неизменно монотонными. Они всё также сидели за одной партой, но теперь не хихикали и не передавали друг другу записки на уроке. И хотя их успеваемость была одинаково отличной, больше они не помогали друг другу, если тема казалась несколько сложной. Они вообще почти не разговаривали, не желали друг другу доброго утра и спокойной ночи. Даже живя в общей комнате, между ними была бесконечная пропасть. Иногда ему удавалось наблюдать за братом. Он не был слишком очевидным и не следил чересчур откровенно, поэтому упускал многое, но порой удавалось увидеть, как Юичиро разговаривает с одноклассниками. Он не был добр, всё так же нейтрален, местами холоден и раздражителен, но отчего-то обладал популярностью среди остальных. Братья Токито всегда вызывали интерес своей замкнутостью и молчаливостью, вот только теперь Муичиро начало это беспокоить. Ему ни капли не нравилось, что братом интересуются не только как приятелем или другом. По ночам он часто лежал без сна, прислушиваясь к ровному дыханию брата. На самом деле, у них всегда были особые отношения, которые не вписывались в общественные рамки как "приемлемые". Просто это был их общий секрет, маленькая тайна, что поцелуи между ними могут быть не только в щёку. Темнота разжигала самые постыдные фантазии. Он вспоминал о том, как раньше мог тихо подойти к кровати брата. Как Юичиро просыпался и без слов позволял ему лечь рядом, как его руки – те самые, что сейчас холодно отталкивают – становятся горячими и требовательными. Как его голос, сейчас такой резкий и грубый, становился ниже, ласковее, шепча что-то грязное на ухо, отчего по коже бегли мурашки. Он стыдился этих мыслей. Они грызли его изнутри, заставляли краснеть своей внезапностью и неправильностью. Всё же, это неправильно, так быть не должно. Он не должен думать о брате так, не должен.. Муичиро стал заложником собственного сознания. И, к несчастью, единственный человек, который мог его спасти – был источником его погибели. Объектом воздыхания и тайным гостем каждого влажного сна. Его мир был чёрно-белым: и он в нём – грешник, а Юичиро – невинная жертва его мыслей, холодный и неприступный идеал. Уверенный, что его чувства – это одностороняя уродливая аномалия, Муичиро продолжал страдать в одиночестве. Порой ему казалось, что он упускает те едва уловимые сигналы, что подаёт сам его брат, сам того до конца не осознавая. Так, однажды, уткнувшись в учебник, он не ощутил на себе тяжёлого, задумчивого взгляда Юичиро, устремлённого на него через всю комнату. Он даже не думал, что брат может обращать на него внимание порой, когда сам Муичиро этого не видит. И отвлекло его то, как он молча поставил перед ним коробку с его любимым соком, сразу же удаляясь из комнаты. Прямо так, как он делал в детстве. Он никогда не говорил ”я заметил, что ты это любишь” или ”я помню”. Он просто делал, а потом отворачивался, его лицо оставалось отстранённым и холодным, но иногда можно было ощутить, как украдкой он продолжал поглядывать, словно следя за реакцией брата, за тем, притронулся ли он к угощению, сделал ли глоток. Юичиро никогда не искал его компании, но всегда необъяснимым образом оказывался рядом, когда Муичиро был особенно уязвим. Он не разговаривал, не вступал в беседу напрямую, но одного его присутствия – мрачного, молчаливого, со скрещёнными руками на груди – обычно хватало, чтобы оттолкнуть каждую потенциальную угрозу. А потом он уходил, не сказав ни слова, не дожидаясь благодарности, оставляя остальных в полной уверенности, что его просто раздражает шум. Он отталкивал его самыми резкими словами, и его глаза никогда не выдавали ничего, кроме раздражения и усталости. Он строил стены, но сам же постоянно нарушал их границы этими мелкими, почти невидимыми жестами заботы. И Муичиро был слишком ослеплен собственной болью и стыдом, чтобы разглядеть эти жесты. Одиночество было пыткой. Он знал, что Юичиро ушёл на дополнительные занятия, знал, что вернётся ещё нескоро, и всё же его сердце колотилось, когда он подбирался к его постели. Волна стыда пресекла желание, и он лёг на кровать брата, прижавшись носом к подушке, вдыхая тонкий аромат. Грязь каждого его движения порочила чистые простыни, мысли бредно блуждали в самых потаённых нёдрах сознания. Они пользовались абсолютно одинаковыми уходовыми средствами для тела и волос, но Юичиро, как и любой другой человек, обладал своим особым запахом. Его рука сама потянулась вниз, под одежду. Он зажмурился, теряясь в греховных фантазиях, дышать стало тяжко. Пелена яркой фантазии поглотила его, и он издал сдавленный, почти неслышимый скулёж, пряча лицо в мягких перинах. Это было так приятно... В его воображении это была не его рука. Это была рука Юичиро. Он представлял её с постыдной чёткостью. Не ту руку, что отталкивала его прежде, а другую – сильную, с проступающими венами на тыльной стороне, с мягкими подушечками пальцев и шершавыми костяшками. Он чувствовал её так ярко. В его фантазиях Юичиро не был нежен. Он был груб, опасно требователен и властен, как и всегда, зная, в чём нуждается Муичиро без единого слова. Мысли были переполнены его низким, хриплым голосом. Если бы Юичиро спросил, принадлежит ли он ему, он бы без раздумий ответил “да”. Он бы не просто кивал своей беззвучной фантазии, захлёбываясь от стыда и наслаждения, он бы позволил собрать себя по частям, крупица за крупицей, не смущаясь своей раскрепощённости. Это то, каким можно становиться только с любимым братом. Его собственная рука двигалась быстрее, подражая тому ритму, который, как он представлял, задал бы Юичиро. Грубо, нетерпеливо, без намёка на нежность или пощаду в нём, но с больной концентрацией над каждым его вдохом и выдохом, будто он – хрупкий осколок фарфора в ладонях. Это сводило с ума. Если бы своей второй рукой он схватил его за волосы, если бы сжал до боли пальцы в них, притягивая к себе, чтобы поцеловать. Он был так поглощён этим образом, этой яркой, унизительной и невероятно возбуждающей его фантазией, что совсем потерял ощущение реальности, окружающей его. Когда дверь слабо скрипнула, он застыл в ужасающем холоде. Волна наступающего пика мгновенно отхлынула, мышцы стали тянуть вниз. Вся кровь отлила от лица, сердце колотилось уже не от возбуждения, а от страха, пульс стучал в висках. На пороге стоял Юичиро. Выражение его лица было нечитаемым, унция шока, взгляд прикован к растрёпанному виду брата, к его залитому румянцем лицу, к его руке, всё ещё застывшей в непристойном положении под телом, ко всей этой откровенной, неприкрытой картине похоти, что развернулась на его собственной постели. Первым тишину нарушил Юичиро: — Ты.. на моей кровати.. — это был не вопрос, констатация. Голос низкий, странный, словно вот-вот сорвётся на крик. — Прости, — он выдохнул, его голос сорвался на жалкий шёпот, — Я не.. Муичиро закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие, беспомощные слёзы. Как можно объясниться? Он не мог заставить себя вымолвить даже самое бредовое оправдание. — Думаешь обо мне.. прямо на моей кровати. Муичиро задушенно всхлипнул. Он попытался отползти, спрятаться в углу кровати, окутанный стыдом и ужасом, даже не пытаясь смахнуть с лица слёзы, когда Юичиро медленно подошёл к нему ближе. Казалось, земля уходит из под его ног. Казалось, это конец, казалось, сейчас он его ударит.. — Покажи, — он вновь заговорил, неожиданно, просьба не звучала даже с каплей ярости или отвержения. Только напряжение. — Нет... — Муичиро взмолился, закрывая лицо ладонью. Рука Юичиро вцепилась в его запястье и дёрнула в свою сторону. Муичиро ахнул от унижения, пытаясь вырваться, но Юичиро лишь сильнее сжал пальцы, заглядывая в глаза брату. — Вот как, — он прошептал, его голос звучал надломленно, со странной ясностью, — Вот, до чего я тебя довожу. Муичиро не мог ответить. Он мог только смотреть на него широко раскрытыми, полными слёз глазами, полностью побеждённый, разоблачённый и пойманный в ловушку собственного желания. Ответа и не потребовалось. Юичиро видел всё на его лице. Он видел правду, так долго томившуюся за пределами его глаз. Его рука не дрогнула. Наоборот, он двинулся дальше, постель прогнулась под весом его тела, когда он сел рядом. Пальцы медленно, со странным благоговением коснулись его волос, заправляя длинную прядь за ухо. Рыдания Муичиро медленно стихали, но слёзы продолжали катиться по щекам, падая на подушку под ним, впитываясь в ткань. Дыхание перехватило, когда пальцы Юичиро скользнули вниз, касаясь обнажённой ключицы. Он не договорил. Его взгляд, темный и тяжёлый, скользнул вниз, к его бёдрам, туда, где под тканью штанов всё ещё сквозило напряжение, влажность и стыдливая твёрдость. Это было мучительно и порочно. Рука Юичиро коснулась его живота через ткань футболки, Муичиро чувствовал, как его собственное тело, вопреки стыду и страху, отзывается на это прикосновение новой волной возбуждения. Медленно, давая время оттолкнуть его, Юичиро опустил руку ниже. Его пальцы скользнули под резинку штанов, туда, где кожа была влажной и горячей. Муичиро вздрогнул, издав сдавленный стон. Его глаза были полны слёз, стыда и мольбы, но он не издал ни слова, не оттолкнул его. Всё его естество отвечало с жаждой на каждое прикосновение брата, нуждаясь в том, в чём только что было уличено. — Молчи, — прошептал Юичиро, между ними сквозило напряжение. И его пальцы, наконец, коснулись его. Нежно, слегка неуверенно, но с той интимностью, в которой они оба нуждались. Казалось, Муичиро забыл, как дышать. Теперь это была не его рука. Это была рука Юичиро. Та самая, которую он представлял. И реальность была куда болезненнее, стыднее, и невыносимо желаннее любой фантазии. Он двигал рукой с той же медленной, невыносимой интенсивностью, с которой смотрел на него все эти месяцы. Каждое движение было и наказанием, и наградой. Муичиро скулил, ладони сжимались, тело разваливалось по частям, полностью отдаваясь воле брата. Стыд сгорал в огне нарастающего наслаждения. Юичиро наблюдал за каждым его вздохом, за каждым сокращением мышц. И тогда он наклонился, прижался губами к его шее, даря томный, влажный поцелуй. Как долгожданное утоление жажды, Муичиро не мог сдержать свои сдавленные, беспомощные стоны, ведомый каждым действием со стороны брата. Муичиро кончил с тихим, надрывным стоном, содрогнувшись в нахлынувшем удовольствии. Волна наслаждения, более интенсивная от осознания, чья рука его касается, наконец смыла страх, стыд, – одиночество. Он тяжело дышал, разомкнув покусанные губы, всё ещё чувствуя пальцы брата на себе. Их взгляды пересеклись вновь, с позволения Юичиро, с одобрения, они примкнули друг к другу в влажном поцелуе вновь, деля мгновение и долгожданное удовлетворение. Наконец, Юичиро убрал руку из его штанов. — Вставай, — его голос прозвучал хрипло, но без прежней резкости, — Иди умойся. Взгляд ненарочно проследил за рукой брата, испачканной его собственной спермой. Он не стал спрашивать больше. Казалось, теперь, когда стена преодолена, он стоит по другую сторону от этих порушенных руин, наконец, добившись долгожданного успеха. С того вечера Юичиро с ним так и не заговорил. Последующие дни напоминали хождение по осколкам. Они избегали друг друга, не успев даже осознать это всерьёз. Взгляды, случайно пересекшись, мгновенно разъединялись, обожжённые стыдом и вспышкой недавних воспоминаний. Избегать друг друга полностью было невозможно. За завтраком, стараясь делать вид, что всё в порядке, чтобы родители не задавали лишних вопросов, они вели себя более отстранённо, чем обычно. Каждое ненарочное столкновение их тел сопровождалось резким одёргиванием, как от удара током, перекидываться даже парой будничных фраз было невозможно. Иногда Муичиро ловил на себе его взгляд. Не отстранённый, не раздражённый, а растерянный. Такой же растерянный, как и его собственный. В их общей панике было небольшое утешение: он не был один в этом аду недопониманий и молчания. С наступлением новой ночи Муичиро, как и все предыдущие, ворочался без сна. Он гадал, когда же их пытливое молчание завершится. Было сложно подобрать слова, сложно даже смотреть на брата, и всё же, он не мог так продолжать вечность. Вновь и вновь он засыпал от усталости, когда не было сил больше думать, и этой ночью, казалось, придётся терпеть так же, если бы не.. — Не спится? — тихо спросил Юичиро. Его голос в ночной тишине звучал хрипло и глухо. Муичиро молча покачал головой, приподнимаясь на локте. Юичиро вздохнул и присел на край его кровати. Пружины мягко прогнулись под его весом. Они сидели в темноте, полосы лунного света, падающие из окна, слабо освещали комнату. — Я тоже не мог уснуть, — признался Юичиро, глядя на брата перед собой. Муичиро промолчал, боясь хрупкости возникшего момента. Он поднялся, выпрямившись, сел ровно. — Я.. Я сегодня вспоминал, как ты в детстве ложился ко мне в постель, когда тебе снились плохие сны, — продолжил Юичиро, его голос притих, стал печальнее, — И ты всегда засыпал, уткнувшись мне в бок. На губах Муичиро дрогнула едва заметная улыбка. — А ты ворчал, что я занимаю слишком много места. — Ворчал, — лёгкая усмешка прозвучала и в голосе Юичиро. Но она быстро сменилась прежней серьёзностью. Он повернулся к брату, и в его глазах в полумраке читалась неподдельная искренность, — Мне жаль. Я не хотел отстраняться. Муичиро почувствовал, как в груди от слов брата болезненно сжимается. — Я тоже не должен был... на тебя давить, — он вздохнул, опустив взгляд, — И я не хотел всё портить. — Ты ничего не испортил, — тихо, но твёрдо поправил его Юичиро. Его рука нерешительно потянулась через пространство, разделяющее их, и накрыла его руку. Ладонь была тёплой и мягкой, — Я испортил. Они замолчали, глядя друг на друга. Напряжение постепенно уступало место щемящему спокойствию. — Я не хотел, чтобы мы были чужими друг другу, — наконец прошептал Юичиро. — Я тоже, — Муичиро слегка сжал его пальцы, чувствуя, как что-то в сердце начинает теплеть от его слов. Юичиро медленно, давая ему время отпрянуть, склонился вперёд. Не встретив отторжения, он прижался к его губам, мягко сминая в поцелуе. Не было жажды или похоти – лишь тепло и примирение. — Всё наладится, — тихо пообещал Юичиро, его дыхание смешивалось с дыханием брата. — Но почему? — Муичиро вдруг спросил, не желая разминуться на этом, — Почему ты так отстранился от меня? — Мне казалось, что мои чувства не должны быть пролиты на тебя, — его голос дрогнул. Он слегка подался назад, опуская взгляд, — Когда мы были детьми, это не казалось чем-то странным. Но потом, повзрослев, я понял: ты всё ещё значишь для меня нечто большее, и братской любовью это назвать нельзя. Его голос, капля за каплей, лишал Муичиро последних сил, самообладания. Слёзы покатились по щекам вновь, тихое всхлипывание нарушило его молчание. — Я подумал, что, может, если начну меньше общаться с тобой, ты отвыкнешь... — он говорил с тоской и виной, каждое слово заставляло его сердце содрогаться, — Заведешь себе новых друзей. Найдёшь девушку, которая будет в твоём вкусе, и забудешь обо мне наконец. Чтобы я был для тебя просто братом, и не более. Они сидели так, два силуэта в лунном свете, соединенные руками. Казалось, в этом жесте запечатлен их целый мир, как когда-то в далёком детстве, когда всё было проще, а все проблемы решались одним объятием. Тишина после примирения была тёплой и окутывающей. Дыхание выровнялось, но напряжение никуда не делось – оно лишь сменило свою природу. Из отчуждения оно стало тягучим, сладким и желанным. Юичиро не отстранился. Его большой палец медленно гладил внутреннюю сторону ладони Муичиро. Он видел, как зрачки брата расширились в темноте, видел, как слёзы, капля за каплей, катятся друг за другом. — Ты всё ещё.. — Муичиро шептал, его взгляд, томный и печальный, скользнул ниже, к ключице брата, — Мне нравишься. Юичиро сглотнул, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от знакомого напряжения. Его собственное тело отзывалось на слова брата приятным теплом, концентрируясь ниже живота. — И ты мне тоже, — он прошептал, его лицо было так близко, что Муичиро мог почувствовать тёплое дыхание на своей коже. И тогда Юичиро вновь пресёк дистанцию между ними. Они примкнули друг к другу в новом, в этот раз жарком, нуждающемся поцелуе. Муичиро застонал, несдержанно и искренне под порывом брата, жаждая его ласки вновь. Влажный, мокрый поцелуй был почти некрасив своим нетерпением, их желанию не было предела. Голод, копившийся годами, наконец нашёл своё освобождение и прорвался наружу. Юичиро оторвался, его грудь вздымалась, а глаза горели. Прежде чем Муичиро успел что-то сказать, он накрыл его своим телом, прижав к постели, их тела были друг к другу так близко, как никогда прежде. — Покажи мне, — он прошептал, его рука уже пробиралась под резинку штанов брата, — Покажи мне, как ты это делал, думая обо мне. Он не ждал разрешения. Его пальцы оттянули ткань, обнажая влажное, горячее возбуждение прохладному ночному воздуху. Муичиро ахнул, вздрагивая, но не от страха, а от невыносимого возбуждения. Его собственная рука потянулась к штанам Юичиро, дрожащие пальцы проникли под ткань, сжимая твёрдый, горячий член. Не было необходимости раздеваться. В полумраке, напряжённые и готовые, они касались друг друга между ног, несколько неуверенные, но горячая нужда быстро сменяла собой робость. Юичиро сжал его член в ладони, и Муичиро застонал, забросив голову назад. Его собственные пальцы с жадностью касались брата, чувствуя, как он пульсирует у него в ладони. Движения не были нежными, а требовательными, нетерпеливыми, ровно такими, как Юичиро сказал ему сделать. Они жарко дышали в кратких перерывах между поцелуями, больше похожими на равноценный обмен слюной. Глаза были устремлены друг на друга, смущение и жар, топившийся в их общем наслаждении сводил с ума. Воздух наполнялся тихими, прерывистыми стонами, скрипом кровати и влажными, откровенными звуками их прикосновений. — Вот так? — хрипло дыша ему в губы, Юичиро продолжал ласкать его быстрее, увереннее, — Ты представлял себе это так? — Да... — выдохнул Муичиро, его тело сковало приятное напряжение, — Только.. только тебя.. Признание, вырванное наслаждением, стало их последней каплей для освобождения. Юичиро издал низкий, сдавленный стон, и, прижавшись лбом к его плечу, кончил в его руку, его тело содрогнулось в наслаждении. Муичиро последовал за ним, с тихим, надрывным стоном, сходя с пика своего напряжения. Они тяжело дышали, последующие мгновения пытаясь успокоить колотящееся сердце. Юичиро медленно открыл глаза и взглянул на свою испачканную ладонь. В его взгляде было безошибочное влечение. Он медленно, не глядя на него, поднёс ладонь к лицу и провёл языком по коже, слизывая с неё следы освобождения Муичиро. Бесконечно интимный и горячий жест заставил Муичиро замереть на месте, без возможности издать хоть слово. Юичиро поднял на него глаза, его губы слегка поблёскивали от влаги слюны. — Чтобы убрать беспорядок, — тихо прошептал он, его губы тронула дразнящая улыбка. Он упал рядом с ним на кровать, их тела соприкоснулись в приятной тесноте. Руки обвились друг вокруг друга, объятие дарило ощущение безопасности. Какое-то время они просто лежали так, приводя мысли, голову в порядок. Послеоргазменная нега сразила всё тело приятной усталостью. Веки становились тяжёлыми, сон подбирался вплотную. — Я тебя люблю, — напоследок перед тем, как заснуть, сказал Муичиро, не размыкая глаз, — Братик. Тяжёлая рука Юичиро натянула на них одеяло, накрывая. Рука легла поперек его тела, сохранив объятия. — Я тебя тоже, — он шепнул, позволяя откровенности вырваться из его груди в этот раз, — Люблю. И они заснули. Вместе. Общее дыхание, два сердца, бьющиеся в унисон. Возможно, их ждут сложные разговоры и решения на следующий день. Но сейчас, в их тихой, общей комнате, они продолжат лежать рядом, продолжат делить один сон на двоих, окутанные теплом, заботой, и любовью.