и своими ласками меня исцели.

Сиын работал на электрозаводе в ночную смену — с полуночи до самого рассвета, пока небо не заливалось бледно-лиловым румянцем. Работа однообразная до тошноты, платили — сущие копейки, зато там никому не было дела ни до его прошлого, ни до его возраста; ему просто позволяли работать до полного изнеможения. На самом деле ему и деньги-то не нужны — однако для Сухо они будут не лишними. Поэтому Сиын трудился всю ночь напролёт, чтобы потом днём отсыпаться на уроках, а по вечерам — ухаживал за Сухо, часто оставаясь в больнице на ночь. Но сегодняшний день был особенным. Настала суббота — и Сухо наконец-то должны были выписать. Отработав смену, Сиын сидел под грязным стеклянным козырьком автобусной остановки. Солнце нежно целовало облака своими лучами, окрашивая их в пастельно-розовый, пока Сиын представлял, как Сухо вернётся домой. Как он будет дышать привычным воздухом — тем самым, с редкими подсвеченными пылинками, который сладко пахнет летом и беззаботным детством, — и жизнь вернётся в прежнюю колею, словно ничего и не было. Сиын бывал в доме Сухо и раньше — заходил забрать одежду и другие вещи, которые тот просил принести во время последних недель в больнице. Но остаться там на ночь ему предстояло впервые. — Он очень упрямый, — предупредила Сиына медсестра, перед этим отведя его в сторону. — Ему помогает бабушка, она очень старается, но и её силы не безграничны, — она многозначительно посмотрела на Сиына и добавила: — Следи, чтобы он всегда пользовался инвалидной коляской или ходунками. И чтобы не пропускал физиотерапию! Ему необходима ежедневная активность — это обязательный элемент восстановления. Я ему тоже всё это сказала, но он слушал вполуха и явно был недоволен всеми этими перспективами. К тому времени, как Сиын добрался до дома Сухо, небо уже очистилось до пронзительной синевы, а солнце медовым светом заливало старый кирпичный дом, отбрасывая за калитку густые, резкие, почти осязаемые тени. Сухо с бабушкой жили внизу, на первом этаже, а верхний этаж — настолько маленький, что он больше напоминал неуклюжую коробку — снимала какая-то семья. У кирпичного забора стояли разные, не сочетающиеся друг с другом горшки, из которых лезли вверх аляповато-розовые мальвы с увядшими от жары листьями. Калитка была открыта. Было заметно, что когда-то её красили в красный, однако краска выцвела на солнце и облезла, а на стёртых петлях проступила ржавчина. Сиын осторожно, чтобы не было скрипа, толкнул её и пересёк небольшой дворик. Дом Сухо был полной противоположностью квартире Сиына — стерильно чистой, аккуратно убранной и отполированной, подчинённой строгой палитре бежевого: он бурлил жизнью. У забора находились большая металлическая лейка и метла, на низком столике стоял перевёрнутый кверху дном пластиковый таз. Со специальной решётки, служившей опорой для вьющихся растений и оплетённой ими же, как лианами, свисали спелые фрукты, точно заманчивые украшения. Повсюду жужжали пчёлы, порхающие с цветка на цветок, которые были высажены в массивных кадках, а наверху, на крыше, сушилось бельё, глухо хлопая на ветру. В голове возникла непрошеная картина: вот Сухо — ещё совсем ребёнок — присел на корточки и, склонившись над пластиковым тазом, втирает пасту кимчи между слоями капустных листьев; вот он крадётся и проскальзывает через калитку наружу, зная, что бабушка не услышит её визгливого скрипа; вот вкатывает свой мотоцикл во двор, минуя низкую ступеньку порога. Внезапно горло сдавливает жгут вины, и Сиын тяжело сглатывает этот ком. Внутри дома царил похожий оживлённый беспорядок, как и снаружи: облупившиеся обои, тусклый, мигающий свет лампочек, натужно гудящих на последнем издыхании. Чашки громоздились по три ряда в шкафах без дверок; муха, пойманная в ловушку между стеклом и шторами, исступленно билась в окно в попытке освободиться и улететь. Бабушка Сухо была на кухне: помешивала что-то в большой кастрюле. Тонкие седые пряди выбились из её тугого пучка, собранного на макушке — как солома из тюка сена. Сиын скинул обувь у двери — бабушка посмотрела на него, и улыбка прорезала её лицо глубокими, лучистыми морщинами. — Здравствуй, Сиын, — тепло поприветствовала она, тут же опуская взгляд обратно и снова погружаясь в процесс накладывания рагу в пиалу, над которой клубился пар. — Вот, отнеси, пожалуйста, это Сухо. Он ещё не ел, — она поставила рядом с рагу маленькую мисочку с рисом и, шаркая, направилась к шкафчику, где хранились столовые приборы. — Только осторожно: очень горячее, — предупредила она, снимая с крючка на стене полотенце и протягивая его Сиыну. Устроив пиалу с рагу на ладони, прикрытой полотенцем, и взяв в другую руку рис, зажав ложку между пальцами, Сиын направился по тёмному коридору к комнате Сухо. Он заметил, что под дверью света не было — лишь зияла узкая полоска мрака. Сиын уже хотел было открыть дверь локтем, но остановился и сначала всё-таки решил постучать три раза миской с рисом. Ответа не последовало. Тогда он двинулся вперёд и вошёл в прохладный сумрак комнаты. В дальнем углу мерно работал вентилятор, потоками воздуха колыхая занавески на небольшом окне над изголовьем кровати. Сама кровать была низкой, с неровным матрасом и пёстрым одеялом с потрёпанными краями. Сухо лежал на спине, укрытый им, — молчаливый и совершенно неподвижный. Горло Сиына сжал леденящий холод страха. Взгляд забегал по пустому пространству вокруг Сухо, пока в ушах звенела оглушительная тишина. Не было слышно гудения специальных приборов, которые могли бы подтвердить, что сердце Сухо бьётся, не было кислородной маски, которая то и дело запотевала от его дыхания — достоверное доказательство тому, что Сухо жив и дышит. Сухо просто лежал на кровати — неподвижный и безмолвный, как в тот самый день, когда его нашли на боксёрском ринге. — Сухо, — позвал он. Его голос прозвучал хрупко и сорвано. В ответ — молчание. — Сухо. Ан Сухо, — снова, уже громче. Сиын прилагал усилия, заставляя свой голос прорываться через всю комнату, сквозь эту ужасающую тишину. Виски запульсировали тупой, ноющей болью, взор застила влажная пелена слёз. Дыхание застряло в горле, грудную клетку сдавило страхом. Поставив миски с едой на стол, он бросился к постели Сухо. Его руки дрожали, пока он пытался растолкать его, чтобы тот очнулся. Колени глухо ударились об пол — Сиын безвольной куклой осел рядом с кроватью, не ощущая боли от удара. Его захлестнула леденящая волна паники. Слёзы заскользили по щекам, оставляя на коже мокрые дорожки и тяжёлыми каплями срываясь с подбородка. Из горла Сухо вырвался сонный, глухой стон. Широко распахнув глаза, Сиын вцепился в его руки, с облегчением чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Он сдавленно всхлипнул и тут же зажмурился. — Сиын, — голос Сухо, который ещё не до конца проснулся и не понимал, что происходит, звучал хрипло. — Что такое? Что я натворил на этот раз? Сиын почувствовал, как ладонь Сухо — большая, с привычно грубой кожей — мягко скользнула вверх по его предплечью, под рукав рабочей рубашки. Другую Сухо уложил ему на затылок, слегка надавливая, чтобы притянуть Сиына к своей груди — тёплой, твёрдой, надёжной. Слёзы намочили футболку Сухо. Частое, прерывистое дыхание оседало на её ткани. — Что случилось? Сжимая и разжимая кулаки на рубашке Сухо в монотонном и вместе с тем тревожном ритме, Сиын постепенно успокаивался: сердцебиение выравнивалось, подстраиваясь под стук сердца Сухо, что теперь заполнял его сознание. Вдох-выдох — грудная клетка Сухо равномерно вздымалась и опадала, и звук его дыхания заполнил сознание Сиына. — Я не мог тебя разбудить, ты всё никак не просыпался, и я… — выдавил он, уткнувшись в грудь Сухо. В комнате воцарилось молчание, и лишь сухой шёпот кожи о кожу нарушал тишину: пальцы Сухо скользили по волосам Сиына, поглаживая и перебирая пряди. — Прости меня, — наконец произнёс Сухо. Это извинение ощущалось неуместно. На самом деле в нём не было нужды, и оно повисло в воздухе — объёмное, тяжёлое, почти осязаемое из-за не произнесённых чувств. За ним крылось нечто большее, чем просто просьба о прощении. Впрочем, что бы ни имел в виду Сухо — Сиын не желал этого слышать. По коже Сиына разлился жар смущения. Он попытался вырваться из чужих объятий, но, даже лишённый всей своей былой силы, Сухо смог его удержать на месте. — Тебе нужно поесть, — слабо запротестовал Сиын, хотя его тело уже окончательно сдалось: он весь обмяк, навалившись на Сухо безвольным грузом. — Поем, просто чуть позже, — пробормотал он в волосы Сиына. — Давай полежим вот так ещё немного. А потом уже поедим. Едва держась на дрожащих ногах, Сиын приподнялся и встал с пола, чтобы забраться на кровать и устроиться на ней, робко прижимаясь к телу Сухо. Тот тут же обнял его за спину и притянул ближе к себе. — Вот так, умница, — похвалил Сухо, и Сиын вновь ощутил то самое странное чувство: всё внутри как будто сжалось и перевернулось, а дыхание перехватило. Стало только хуже, когда Сухо прильнул к нему ближе и, по-дурацки вытянув губы трубочкой, чмокнул Сиына в макушку — липко-сладкий звук этого быстрого, почти мимолётного поцелуя эхом отпечатался в сознании Сиына. Тем не менее, он ничего не сказал — лишь закрыл глаза, вслушиваясь в призрак этого звучания и утопая в тишине, окутавшей их уютным коконом.

›

Сиын мыл посуду, размышляя под приглушённый наушниками скрип шагов, доносящийся откуда-то сверху. Он думал о губах Сухо, о том, как они касались его подбородка, его макушки. Думал о всех тех чувствах, которые до появления Сухо в его жизни ему были незнакомы: о трепетном волнении, будоражащим душу и щекотавшем нервы; о яростной потребности защищать, о леденящем кровь страхе за другого человека, который перерастал во всепоглощающую панику. О растерянности, постоянно преследовавшей его в последнее время. Думал о спокойствии, которое дарили объятия Сухо, хотя смущение всё ещё каждый раз, при каждом прикосновении жгло его изнутри. Думал о книгах, которых раньше он не мог понять; в них поступки героев вызывали у него недоумение: вспоминал Джульетту, убившую себя кинжалом Ромео, просто потому что она не представляла себе жизни без возлюбленного. До Сухо подобная страстная преданность была за гранью понимания. Внезапно сзади послышался глухой удар. Сиын тут же обернулся и успел увидеть, как Сухо, нетвёрдо держась на ногах, спотыкается о порог кухни. В следующую секунду он уже навалился на Сиына, обхватив его за талию и с силой прижимая к раковине. Сиын одеревенело замер. Ладони Сухо легли на живот, легко сжимая его мягкость, и напряжённые мышцы начали постепенно расслабляться под чужими прикосновениями. — Прости, — пробормотал Сухо, утыкаясь лбом в его плечо. — Мне до сих пор трудно ходить. Сиын вытащил наушники. Внутри бушевала буря противоречивых чувств. Из-за этого он забрызгал рукава — и ткань намокла от воды. Он терпеть не мог, когда одежда промокает и начинает липнуть к коже, скользкая и холодная. — Ты вообще думаешь своей головой? — резко спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Так ты можешь получить травму. Пользуйся ходунками при ходьбе — это указание врача. — Но сюда я же добрался без всяких проблем, — тихо возразил Сухо. Его губы двигались, слегка задевая шею Сиына — и эти прикосновения ощущались на коже обжигающими ожогами. — А эти ходунки заставляют меня чувствовать себя слабым. — Но ты и есть слабый. Поэтому они тебе и нужны. Не пренебрегай ими. В ответ Сухо ущипнул Сиына за живот поверх рубашки. — Пользуйся ходунками. Или зови на помощь. Ты же знаешь: я помогу. Сухо неразборчиво промычал — что-то скорее означающее «понял», чем «обязуюсь»; этот звук — глубокий и успокаивающий, словно эхо барабанной дроби, — приятной вибрацией осел на плече Сиына. Сухо пошатнулся, увлекая Сиына за собой — и тот почувствовал, как губы друга сжались в тонкую полоску. Сиын же положил наушники на стол и, не без отвращения отлепив от кожи мокрые рукава, взял тарелку и начал с неоправданной яростью натирать её губкой. — Прости, — в ответ сказал Сухо, впечатывая поцелуй в кожу его шеи вместе с извинением. Тарелка выскользнула из рук Сиына и с оглушительным грохотом упала в раковину. Затылок обдало жаром. И он прекрасно знал, что для Сухо это не пройдёт незамеченным: тот явно увидит румянец, контрастирующий с бледной кожей, почувствует исходящий от тела жар. — Зачем ты это делаешь? — в собственном голосе Сиын отчётливо уловил предательскую дрожь — но ничего не мог с этим поделать. — Что именно? — Постоянно целуешь меня. Снова и снова. В ответ Сухо вновь прильнул ртом к задней части его шеи, и Сиын буквально кожей ощутил, что в уголках его губ таится лёгкая улыбка. — Я уже и так упустил слишком много времени, — тихий ответ тёплым выдохом растёкся на коже Сиына. — Так я понял, что не стоит медлить с вещами, которые я всегда хотел сделать. К тому же… — его голос вдруг стал чуть более высоким, в нём появились игривые нотки. И… надежда. —Ты ведь не останавливаешь меня. Не запрещаешь это делать. Сиын понимал: это был намёк. Предложение — шанс вернуться к привычной, обыденной норме их отношений. Он боялся близости. Страшился привязанностей. Излишняя привязанность к человеку неизбежно ведёт к горю, к потере и к разбитому сердцу. Куда более безопасно сохранять дистанцию и держаться на расстоянии. Однако с Сухо это правило не работало. Никогда. Он был исключением. Сиын боялся потерь. Сухо молча ждал ответа — хоть какой-нибудь реакции. Сиын же продолжил мыть посуду: намыливал тарелку за тарелкой, ополаскивал их и расставлял в ровный ряд для просушки. Чем дольше длилось молчание — тем шире становилась улыбка Сухо. В конце концов она стала настолько широкой, что Сиын почувствовал, как нежную кожу слегка царапнули его зубы. Сухо сомкнул губы, только чтобы наградить Сиына ещё одним поцелуем, прежде чем сдавленно рассмеяться на выдохе — поток воздуха от этого смеха скользнул по затылку Сиына, и мелкие волоски на чувствительной коже встали дыбом. — Ты всё, закончил? — осведомился Сухо, когда Сиын отставил в сторону последнюю тарелку. Голос его при этом звучал чрезвычайно радостно и довольно. В ответ Сиын согласно промычал. — Тогда мне нужна твоя помощь ещё в одном деле. — И с чем это? — недоверчиво покосился на него Сиын. — Помоги мне помыться. Медсестра в больнице не отпускала меня в душ одного. Говорила, что я попросту поскользнусь и умру. — Она действительно так сказала? Сухо пожал плечами: — Ага. Ну или что-то вроде того. Я не особо слушал, о чём она там болтает, — Сухо закинул свои руки на плечи Сиына так, что его ладони безвольно повисли над раковиной. За показной небрежностью в его внезапно охрипшем голосе скрывалась уязвимость. — А теперь, давай, помоги мне добраться до ванной. Сиын послушно сделал шаг назад, и вот так вот вместе они поплелись по направлению к коридору. — А вот если бы ты изначально использовал ходунки — моя помощь бы тебе не понадобилась, — не преминул бросить Сиын эту сухую колкость. Так они и заковыляли — как странный робот-трансформер, шаркая босыми ногами по полу. Как только они добрались до открытой двери ванной, Сиын стряхнул Сухо с себя — тот опёрся о стену для поддержки и кое-как натянул на ноги белые шлёпанцы с чёрным силуэтом собачьей морды сверху. — Вот, тут есть ещё одни, — Сухо подопнул в сторону Сиына ещё одни шлёпки — на этот раз обычные, чёрные, — и, ухватившись за дверной косяк, переступил через порог на потрескавшийся кафель. Он нащупал на стене выключатель — тут же загорелся свет и, фыркая и треща, заработала вытяжка. Ванная представляла собой крошечную, тесную клетушку с низким туалетом и кренящейся от стены раковиной, под которой ржавели трубы. Рядом с потрескавшимся зеркалом с разводами от брызг висела лейка душа. Пол, выложенный уродливой желтоватой плиткой, уходил под уклон к небольшому сливу, расположенному прямо посредине комнаты. — Аккуратнее, — попросил Сиын, следуя за Сухо следом до тех пор, пока тот не уселся на высокий пластиковый табурет, учащённо и тяжело дыша. В таком положении — сгорбившись сидя на стуле — он был на несколько сантиметров ниже Сиына. Сиын молча наблюдал, как Сухо тянется к краю футболки, чтобы снять её, но тут его руку свело судорогой — мышцы болезненно дёрнулись под кожей. Он скривился, сдерживая рвущиеся с губ ругательства. — Тело не до конца восстановилось и всё ещё побаливает, — пожаловался он, обессилено роняя руки и позволяя им повиснуть вдоль тела. Сиын закрыл дверь в ванную, — прекрасно отдавая себе отчёт в том, с кем он добровольно запирает себя в этом тесном и небезопасном пространстве. Сухо сидел всего в двух шагах от него. Так как снять футболку у него не получилось, теперь он пытался развязать шнурки своих домашних штанов, а затем — стянуть их с бёдер. Он замер, когда понял, что ему не хватает сил, чтобы приподняться и окончательно избавиться от них. Из-под края штанов выглядывала полоска нижнего белья красного цвета. Сухо поднял взгляд на Сиына. Его язык упёрся во внутреннюю сторону щеки, а грудь тяжело вздымалась — он всё ещё не мог восстановить дыхание. — Подними руки, — скомандовал Сиын, подходя к нему ближе. Сиын знал: если Сухо затих и молчит, значит, он о чём-то думает. Его взгляд скользил по лицу Сиына: от одного глаза к другому и обратно. Однако он всё-таки поднял руки вверх — скорее, машинально. Всё внимание Сиына было приковано к собственным движениям: он сосредоточился на том, чтобы прикасаться исключительно к футболке, а не к коже под ней. Медленно потянул ткань вверх, минуя грудь, затем освободил плечи, снял её через голову и наконец высвободил руки. Теперь Сухо сидел перед ним голый по пояс. Все эти нехитрые махинации взъерошили его и без того растрёпанные волосы ещё больше. Сиын невольно заметил, что Сухо немного поднабрал в весе — он отложился на его животе и груди, скрыв очертания ранее болезненно выпирающих рёбер. Сухо окинул взглядом своё тело, прежде чем вновь поднять глаза на Сиына. — Теперь я получше выгляжу, правда? Сиын проигнорировал вопрос, вместо этого просто протянув к нему руки. — Вставай. — Бабуля кормит меня четыре раза в день, — продолжил Сухо, хватаясь за руки Сиына, и, используя их как опору, поднялся, тут же хватаясь за его плечи, чтобы удержаться на ногах. — А как она готовит! Её еда гораздо лучше и вкуснее противной больничной. Склонив голову и поддев большими пальцами тугую резинку боксёров Сухо, Сиын постарался снова впасть в то самое состояние профессиональной отстранённости. В больнице медперсонал каждый день помогал Сухо с водными процедурами: в конце концов это всего лишь обычное человеческое тело — не больше и не меньше, верно? Сиын потянул ткань вниз, стаскивая с Сухо штаны вместе с нижним бельём — в конечном итоге одежда бесформенной грудой упала на пол. Член Сухо — мягкий, не возбуждённый в отличие от того раза — свисал между его ног. Пока Сухо окончательно высвобождался из штанин, его член слегка сдвинулся набок. Избавившись от одежды, он, полностью обнажённый, если не считать шлёпанцев, уселся на табурет и расслабленно откинулся спиной на стену, широко расставив ноги. — На что это ты так пристально смотришь? — спросил Сухо, растягивая губы в широкой, многозначительной ухмылке. Сиын поддел его одежду носком и быстрым движением ноги отшвырнул её в сторону выхода. — Ничего такого, чего ты раньше не видел, да, Сиын-а? — Ты вообще думаешь хоть о чём-нибудь, кроме секса? — Сиын строго посмотрел на него, прежде чем снять с крепления на стене душевую лейку и передать её Сухо. — Когда ты рядом — нет. С тобой не могу думать ни о чём другом. Сухо повертел краны: повернул один и грубо дёрнул другой — и ледяная струя воды хлынула из душевой лейки. Она с силой ударила Сиына по ногам, промочив его ниже колен. Сиын, повинуясь инстинкту, отпрыгнул. Мокрая ткань штанов неприятно прилипла к коже. — Упс. Лицо Сиына застыло: раздражение задребезжало на краю сознания. — Ой-ёй-ёй, как же так… Прости, Сиын-а, я просто не привык принимать душ с парнями, которые как-то вздрочнули мне по доброте душевной. — Тебе и не стоит привыкать к этому. Сиын знал, что его взгляд пугает людей: обычно в ответ на него смотрели с нежеланием, тревогой, страхом. Друзья замечали, как его лицо меняется: становится пустым и каменным — верный признак того, что его сознание заполняется белым шумом, пальцы начинают подрагивать от притока адреналина в крови, а в ушах уже эхом звучит щелчок ручки. Стоило им заметить малейший намёк на раздражение в его глазах, как они сразу отступали, пытаясь разбавить напряжение нервным смехом. Сухо же лишь расплылся в улыбке — ну точно слабоумный. Или слишком наглый. Он провёл языком по зубам — Сиын проводил это движение взглядом. Он понимал, что происходит: Сухо явно развлекается. Эта ситуация, похоже, вызывала у него веселье — и… желание. Крепко сжав пальцами душевую лейку, Сухо шустро взмахнул рукой вверх, а затем вниз — так быстро, что Сиын даже не успел увернуться и оказался мокрым от ступней до самых бёдер. Сухо прищёлкнул языком, всем своим видом показывая притворное сожаление. — Думаю, тебе стоит снять штаны. Мы же не хотим, чтобы ты заболел. Он поднял душевую лейку над своей головой, чтобы намочить волосы. С его губ сорвались ругательства: вода оказалась неожиданно холодной, — он отбросил лейку в раковину. Та, немного покатившись, принялась лить воду в слив. Сухо быстро провёл руками по лицу, затем по голове — брызги разлетелись с волос сверкающим веером. Безразлично взглянул в сторону, прежде чем схватить с края раковины шампунь и кинуть его в сторону Сиына. Тот поймал его. — Ну, давай же, помоги мне, — голос Сухо звучал почти злобно, насмешливо. И Сиын принялся помогать. Отнюдь не потому что был покорен Сухо, не потому что был готов выполнять любой его каприз — а просто потому что Сиын обещал помочь. Стиснув зубы от прикосновений мокрой ткани, неприятно холодящей кожу, и вместе с тем преодолевая внутреннее сопротивление: всё внутри кричало о том, что он совершенно добровольно идёт в клетку ко льву, — Сиын сделал шаг вперёд. Щелчок крышки шампуня — он выдавил на ладонь несколько густых капель, прежде чем убрать бутылочку обратно на раковину. Сиын замер в шаге от Сухо, встав между его широко расставленных ног, и занёс руку над его головой. Не сводя с Сиына взгляда своих наглых, совершенно бесстыжих чёрных глаз, Сухо просунул пальцы в передние шлёвки штанов Сиына. Ладонь того коснулась его волос — и тогда Сухо с силой потянул вниз. Штаны спустились и застопорились чуть выше колен, нижнее бельё немного съехало с бёдер. Сиын резко сжал пряди волос Сухо в кулаке — шампунь просочился сквозь пальцы. — Вчера ты возбудился. У тебя стоял, — Сухо спокойно, совершенно непринуждённо смотрел на него снизу вверх. Его подбородок находился примерно на уровне ключиц Сиына. Рот был слегка приоткрыт: Сиын мог разглядеть расслабленный, блестящий от слюны язык. Обычно вот такое вот выражение лица делало его похожим на растерянного, глуповатого щеночка. Сейчас же Сухо выглядел голодным. Движения руки Сиына стали резкими, почти грубыми, когда он начал втирать шампунь в волосы Сухо. Он пытался игнорировать ладони, нагло скользящие вверх по его бёдрам, поцелуй, влагой оседающий на его рубашке, пальцы, пробирающиеся под нижнюю часть его нижнего белья. Несмотря на то, что на Сиыне была одежда, под этим пристальным, внимательным взглядом Сухо он чувствовал себя абсолютно голым. Ведь он отдал Сухо так много. Ради Сухо он содрал с себя защитную броню кожи, вывернул наизнанку все свои даже самые потаённые мысли, обнажился до самого сокровенного — пока Сухо находился в коме. Теперь прятаться от Сухо было негде — да и смысла в этом не было. — У тебя ведь встал, пока ты дрочил мне, да? Неужели я настолько сильно тебе нравлюсь, а, Сиын-а? Вместо ответа Сиын резко дёрнул за волосы, запрокинув его голову назад. Они оба познали насилие во многих его ипостасях, но Сиын никогда не замечал, чтобы Сухо реагировал так: его член заметно напрягся в ответ на этот жест, казалось бы, жестокости. Сиын смотрел на него сверху вниз. Он чувствовал себя чёртовым безумцем и мог поклясться, что в его глазах отражается необузданная ярость. Низ живота продолжало стягивать незнакомое, сладкое чувство, которое он всё никак не мог идентифицировать, но которое упорно пытался побороть и аннулировать. — Кто бы говорил. В ответ Сухо лишь беззаботно пожал плечами: — А что я? Я ведь ничего не отрицаю. Не сопротивляюсь. Мне всё нравится, Сиын-а. Меня всё устраивает. С напускным равнодушием Сиын продолжал намыливать голову Сухо, пока шампунь в его руках не вспенился белыми пористыми облаками. Затем взял душевую лейку, оставленную в раковине, и начал промывать чужие волосы. Вода попала Сухо на лицо — ручейки поцеловали его щёки, стекая до подбородка и ниже по шее. Они теперь были тёплыми, почти горячими — настолько, что пар затуманил углы зеркала. Сухо расслабился, наслаждаясь этими приятными ощущениями. Сиын любил эстетическую красоту и умел ценить её. И Сухо был прекрасен — это было очевидно для Сиына с самого начала — стоило ему по-настоящему посмотреть на Сухо и увидеть его. Но только сейчас это осознание поразило его — резко и неожиданно, когда их разделяли считанные сантиметры; в этой жаркой, маленькой комнатке его невозможно было игнорировать, и Сиын не мог воспринимать это как обычный бесстрастный факт. Волосы Сухо были небрежно убраны назад, открывая лоб, глаза — прикрыты, а капли воды жидким жемчугом блестели на его пухлых губах. Сиын медленно, почти неосознанно, опустил лейку. Он заметил, как Сухо чуть приоткрыл глаза, как будто подглядывая, прежде чем открыть их полностью. И Сиын увидел саму красоту в её первозданном виде. Сухо же увидел иное — возможность. Он выхватил лейку душа из рук Сиына и развернул её против него, направляя удар струи точно на бёдра Сиына. Тот тут же отпрянул к двери, согнувшись чуть ли не пополам от неожиданности. Сухо в ответ на это рассмеялся — тихо, почти беззвучно. Тёплое давление струи воды ударило прямо по члену Сиына — и напор не ослабевал. Тянущая боль зародилась именно там, расползлась по всему телу, парализуя так, что Сиын даже не мог увернуться. Сухо пригвоздил его к месту этой блуждающей струёй: он направлял её вверх и вниз, — и вот уже неприятные ощущения сменились возбуждением. Сиын никогда не испытывал ничего подобного. Наплыв наслаждения. Пьянящее разум и затуманивающее мысли желание жгучим узлом закручивалось сильнее внизу живота. Член начал твердеть под напором воды. И вдруг, как только Сиын достаточно пришёл в себя, чтобы отпрянуть и прекратить это форменное издевательство — Сухо сам опустил лейку, позволив воде безобидно стекать в слив. — Снимай давай, — он кивнул в сторону промокших штанов Сиына. — И рубашку тоже. Возбуждение разжигало фантазию Сиына. Он представил, к чему их всё это приведёт. В голове вспыхнули воспоминания вчерашнего дня, и он был уверен, что вероятность, что сегодня всё может закончиться так же совсем не нулевая: Сухо, тяжело дышащий, раскрасневшийся, кончающий — а может и сам Сиын… Страх и азартное волнение устроили в его сердце — которое сейчас билось по-кроличьи быстро — настоящее сражение. Однако Сиын был настолько поглощен этой манящей неизвестностью, этими сладкими предположениями, что не мог даже представить, что он имеет право не следовать приказам Сухо. Дрожащими руками Сиын неуверенно стянул с себя тяжёлые и липкие от воды штаны, бросая их поверх одежды Сухо. Затем последовала рубашка — и вот в конце концов он остался почти полностью обнажён, в одном лишь нижнем белье. Взгляд Сухо неотступно преследовал каждый его жест. Он пожирал каждое его движение, каждый его сантиметр, скользя вдоль ног и исследуя его тело, как будто впитывая в себя образ такого Сиына. — Такой красивый, — прошептал Сухо так тихо, словно мысль сама сорвалась с его губ, минуя фильтры сознания. Обычно Сиын не краснел от комплиментов и в принципе не знал застенчивости — до этого самого момента, пока не обнажился почти полностью под этим пристальным, жадным взглядом. Он мог почти физически ощутить его. На него смотрели. Разглядывали. Его желали. Жар расползался по всему его телу: сначала опалил щёки, затем поднялся до ушей, вызывая в кончиках лёгкое покалывание, как от солнечного ожога. Он замер в нерешительности — а что дальше? И просто застыл, ожидая непонятно чего. Пальцы свисавших по бокам рук нервно подёргивались. Уголки губ Сухо тронула ухмылка. Он наконец-то оторвал взгляд от Сиына, чтобы потянуться за небольшой мочалкой и бутылочкой геля для душа. Выдавив небольшое количество геля на мочалку, он, скривившись, принялся намыливать сначала плечи, затем провёл под подмышкой и вниз по торсу. Переложив мочалку из одной руки в другую, он проделал всё то же самое с другой стороны. Пузырьки пены медленно сползали по широким плечам, чтобы затем устремиться вниз по рукам — уже быстрее. Он вымыл шею и грудь, и его взгляд вновь вернулся к Сиыну, в то время как рука скользнула вниз по торсу, втирая пену в тёмную поросль волос чуть ниже пупка, в самом низу живота. Сиын не мог отвести от него глаз. Мочалка скользнула по изгибу бедра, затем ещё ниже, по внутренней части, поднимаясь вверх и огибая основание члена. Сухо лениво провёл мочалкой по всей длине и обратно. Кажется, его член слегка дёрнулся и налился кровью — а может, Сиыну просто показалось: перед глазами всё плыло, происходящее представлялось немыслимым. Проделав всё то же самое с другой стороной бедра, Сухо произнес: — А теперь помоги мне с остальным. Сиын сделал два шага вперёд — глухое чавканье шлёпанцев по мокрому кафелю отдавалось в ушах гулким эхом. Он вновь оказался между разведённых ног Сухо — на этот раз неприлично близко. Потянулся к мочалке, что лежала на бедре друга. Внезапно, к неожиданности Сиына, тот проворно убрал её и спрятал за спиной, одновременно с этим другой рукой обвивая Сиына за талию и притягивая ближе к себе. Их тела столкнулись друг с другом — с губ сорвался синхронный резкий выдох, разделённый один на двоих, — и они замерли. Сухо уткнулся носом в щёку Сиына. Подбородком тот мог ощутить изгиб чужой улыбки — ощущение, ставшее уже едва ли не привычным. Сплошное сумасшествие. — Давай сначала ты потрёшь мне спинку, — распорядился Сухо. Его дыхание казалось таким же горячим, как и та самая вода, что лилась из душевой лейки. — Если ты не против, конечно. Он чуть отстранился, чтобы в следующую секунду уронить голову на плечо Сиына и уткнуться в нежную шею. Рука Сиына поползла вперёд — пока не нащупала мочалку, спрятанную за спиной Сухо, и не выхватила её из чужих рук. Ровно, размеренно выдохнув в попытке сосредоточиться, Сиын завёл руку за спину Сухо и начал протирать мочалкой кожу. Грубая ткань слегка царапала ладонь, пока он тщательно водил вверх-вниз по позвоночнику Сухо. И тут он почувствовал, как рука Сухо скользит по обнажённой коже живота, в то время как другая до сих пор держала его в плену хватки — всё ещё непозволительно близко. Сухо мягко, почти нежно и одновременно ненасытно исследовал его тело: почти невесомо провёл ладонью по мягким, плюшевым бёдрам, тут же сминая их в своей хватке, затем двинулся выше — большой палец скользнул в пупок Сиына — это оказалось немного щекотно, но по-странному приятно. Губы Сухо прильнули к ключицам Сиына — и там он и замер. Сухо не торопился: целовал медленно, нежно, смакуя каждый момент; язык оставлял влажные дорожки на коже Сиына — снова и снова, и снова, и снова — голова шла кругом. Прикасался без спроса, клеймя по праву. Делал то, что хочется, то, что на самом деле надо. Им обоим. В какой-то момент Сиын вдруг понял, что неосознанно вытягивает шею, запрокидывая голову назад — чтобы Сухо было удобнее. Взгляд беспомощно забегал по потолку в поисках ответа — Господи, и как они оказались в этой позорной, совершенно бесстыдной ситуации? Дыхание стало тяжёлым, почти густым — как патока. Возбуждённый член оттопыривал нижнее бельё. И самое парадоксальное: с его губ сорвался тихий, воздушный смешок. — Тебе же нравится, да, Сиын-а? — повторил ранее уже озвученный вопрос Сухо. В его голосе плясали смешинки. Рука Сухо скользнула ниже, ладонь легла на пах Сиына — тот мгновенно попытался отстраниться. Однако Сухо грубо, не церемонясь притянул его обратно — и их тела столкнулись. Сквозь тонкую ткань трусов Сиын мог почувствовать жар ладони Сухо — тот сначала прикасался почти легко, словно давая возможность всё прекратить и отстраниться — при желании, — а затем настойчивее, надавливая на возбуждение Сиына и сжимая. И вот: знакомый жар распространился дальше по телу, грудь сладко сдавило в предвкушении. Сухо обхватил его член, кончиками пальцев надавливая на мошонку — и Сиын вздрогнул, непроизвольно приоткрывая губы. Сухо сжал пальцы — Сиын исступленно стиснул мочалку в ладони, свободной рукой цепляясь за плечо Сухо, согнув локоть — чтобы оттолкнуть его. Но… этого толчка, который означал бы отказ и положил бы конец всему происходящему, так и не последовало. Вместо этого он, наоборот, подался навстречу Сухо: бёдра дёрнулись вперёд в попытке прижаться ближе. Они столкнулись с бёдрами Сухо, зажимая его руку между телами. — Тебе нравится. Не нужно отрицать, Сиын-а, — повторил Сухо. Его голос хрупко звенел от улыбки и надежды — нужды в которой не было, потому что теперь Сухо был уверен. Реакция Сиына была слишком очевидной и однозначной. Сухо снова сжал, но в этот раз ещё и немного потянул вверх — и застонал, когда почувствовал, как член Сиына в его руке дёрнулся. Этот стон звучал для Сиына по-новому: совершенно не похож на те хриплые, недовольные звуки, которые Сухо издавал, зевая, когда его будили; не похож и на полные боли всхлипы, срывающиеся с его губ во время физиотерапии. Этот стон был тихим, полузадушенным, глубоким, урчащим, идущим из самого нутра. Сухо начал двигать ладонью в неровном, прерывистом ритме, а его поцелуи — тяжёлые, влажные от смеси слюны и воды — вновь обрушились на грудь Сиына. И он принимал всё это. Нижняя часть тела предала его, поддавшись наслаждению, как опасной инфекции: оно захватывало организм и порабощало тело, блокируя любые мысли о сопротивлении. Сиын до боли прикусил щёку изнутри и напряжённо выпрямился, чуть запрокинув голову — словно пытался удержать её над водой. Для Сухо же уже не было спасения: он совершенно добровольно и с наслаждением тонул, наплевав на всё. Спина Сухо сгибалась, превращаясь в выгнутый мост, а его губы неуклонно опускались ниже: он ненасытно целовал, жадно облизывал, иногда прикусывая чувствительную кожу, как будто хотел съесть Сиына — целиком и полностью. В конце концов он остановился у груди — и прильнул к соску. Острая вспышка удовольствия прошибла Сиына насквозь, пронизывая низ живота и отзываясь в и без того возбуждённом члене. Сиын затрепетал в чужих объятиях. Под руками Сухо он чувствовал себя податливой глиной: рёбра, дрожавшие под кожей, расслабились под напористыми касаниями, плавнее двигаясь в такт учащённому дыханию, голова безвольно откинулась назад — теперь Сухо мог лепить из него всё, что ему заблагорассудится. Он стал открыт, податлив, гибок — только для Сухо, лишь для него одного. Тот же промычал — удовлетворённо. Его губы снова коснулись того же места — и он вобрал затвердевший сосок в рот, слегка посасывая. Сиыну сорвало крышу: он принялся толкаться бёдрами навстречу ладони Сухо — ещё. Ещё. Ещё. Рука Сухо неумолимо двигалась вверх-вниз-вверх-вниз, а затем ниже-ниже-ниже. В конце концов он накрыл мошонку Сиына ладонью и, растопырив пальцы, вжал её в ткань боксеров, надавливая на его пах. Сиына окутало мягкое, почти ласковое наслаждение, глубокое и дурманящее — совсем не похожее на ту резкую вспышку удовольствия, когда Сухо ласкал его грудь и соски. Мелко дрожа в руках Сухо, Сиын судорожно выдохнул, чувствуя, как его кожа, наверняка алеющая румянцем стыда, — пылала. Член Сухо — толстый и очевидно возбуждённый — прижался к его собственному. С губ Сухо сорвался очередной стон — его дыхание пьяняще обжигало грудь Сиына. Пальцы продолжали массировать пах, останавливаясь буквально в нескольких сантиметрах от того самого интимного — того, о чём Сиын и помыслить не мог. Он был не в состоянии контролировать реакцию своего тела. Его член напрягся и оттопыривал ткань нижнего белья, соприкасаясь через неё с членом Сухо. Тело к телу, жар напротив жара — нестерпимо горячий, но не причиняющий боли. Неизбежный. Неумолимое удовольствие толкало Сиына вперёд — и он льнул к Сухо, грудью прижимаясь к его щеке, всем телом вжимаясь в чужое — они скользили друг напротив друга, промокшие, разгорячённые этим моментом, в блаженном единении. Сухо выругался. Затем отнял руку, зажатую между их тел, чтобы вновь просунуть её обратно, на этот раз скользя ниже, глубже. Ладонь остановилась на ягодицах Сиына и грубо надавила, притягивая того ближе-ближе-ближе, пока они не начали тереться друг о друга в безостановочном, ритме, от которого сбивалось и учащалось дыхание. Сквозь тонкую ткань Сиын чувствовал Сухо. Чувствовал, как его член пульсирует, пачкая бельё самого Сиына липкой смазкой, чувствовал, как Сухо поднимает голову, чтобы в следующее мгновение устроить подбородок на изгибе шеи Сиына. — Сиын, — выдохнул Сухо рядом с его ухом. Его дыхание такое же неровное, как и у него самого. — Я их снимаю. Это было предупреждением. Шансом отказаться. Отстраниться. Сбежать. Кончики пальцев миновали резинку чужого белья — и остановились. Сухо ждал. Сиын отпустил плечо Сухо — рука дрожала, а на коже самого Сухо остался бледно-белый отпечаток, который тут же начал заливаться алым, стоило Сиыну отнять ладонь. В конце концов он, отбросив мочалку в сторону, обвил руками голову Сухо, давая чёткий, прозрачный, пусть и невербальный ответ. Сухо расплылся в улыбке — и со всей дури дёрнул: резко и бесцеремонно, ткань неприятно спустилась вниз, больно задевая член — и вот между ними не осталось ничего, кроме обнажённой кожи и разгорячённого воздуха. Вот так: Сухо напротив Сиына, тело к телу — скользят, трутся друг напротив друга — яростно и неистово двигаясь в погоне за наслаждением. Дыхание Сиына участилось и стало поверхностным. Лёгкие как будто наполнились вязкой, густой субстанцией вместо воздуха, спина выгнулась ломкой дугой, мышцы живота судорожно напряглись. Он стремился к финалу — который представлялся для него чем-то смутным и неизведанным, ранее непознанным, и его движения становились всё более нетерпеливыми и отчаянными. Слюна тянулась с губ Сухо блестящими, прозрачными нитями, пока он жадно покрывал шею Сиына поцелуями, то и дело натыкаясь на кадык — тот дрожал под тонкой кожей: Сиын безмолвно сглатывал слюну и сдавленные стоны. Сиын крепче обвил руки вокруг Сухо, щекой прижимаясь к мокрым, пахнущим сладковатым гелем для душа волосам. И только когда ладонь Сухо скользнула между телами и обхватила оба их возбуждения, смыкаясь вокруг них, к Сиыну наконец-то пришло осознание, чем всё это закончится: смутный, неясный финал стал понятен. Прикосновение чужой обнаженной кожи к его чувствительному члену. Он — напротив Сухо, который продолжал ритмично двигать рукой. Его член был больше, даже твёрже Сиына; по комнате разлетались пошло-влажные, липкие звуки, на головке члена Сухо проступили капли предэякулята, которые тот тут же размазал движениями пальцев — лишь улучшив скольжение. Острое, жгучее удовольствие пронзило Сиына насквозь, искрой болезненного наслаждения отдаваясь в кончике члена, возбуждение неотвратимо нарастало — и не было пути назад. Сиын мелко сотрясался в руках Сухо, его мышцы судорожно сокращались, все мягкие участки на его теле вибрировали дрожью. Рука Сухо стёрла последнюю возможную грань между ними — и… довела Сиына до предела. Удовольствие накрыло оглушающей волной, разрывающей на части: оно было таким внезапным и ошеломляюще приятным, что буквально почти лишило Сиына чувств — и тот рухнул на Сухо. Белые капли спермы вязко стекали по его груди. Сиын в инстинктивном, судорожном порыве впился ногтями в спину Сухо — и заскользил вниз, оставляя на полотне распаренной кожи красные полосы. Из самого нутра непрекращающимися волнами продолжали расходиться бесконечные спазмы удовольствия — и всё из-за ладони Сухо, всё ещё касающейся его члена, туго сжимающей, быстро двигающейся, ненасытной — именно так, как нужно. Сиын самозабвенно подавался вперёд, затем — чуть назад, в такт этим волнам удовольствия, в такт прикосновениям Сухо. Он горел, не сгорая; наслаждаясь этой экстатической, мучительной, сладкой пыткой. Наконец он оттолкнулся от Сухо ослабевшими руками, тяжело дыша. Тело приятно, довольно вибрировало, а его волосы спутались с волосами Сухо — но вот он отстранился, и они разъединились. Вид такого Сухо завораживал: испачканный белёсыми каплями — очевидным свидетельством только что произошедшего, — он откинулся спиной на кафель ванной. Напряжённый член, зажатый в его руке, краснел; брови сведены в ломкую арку, губы приоткрыты, подбородок блестел от слюны. Его тяжёлый, тёмный взгляд скользнул вниз по телу Сиына — и остановился на его плоти, прослеживая, как с головки скатывается, поблёскивая, остаточная жемчужная капля. Сухо полузадушенно простонал — низко и голодно. Он задвигал кулаком в быстром темпе, живот напрягся. И вот: сперма брызнула, расплескиваясь горячими каплями на нижней губе Сиына и на его подбородке, на всё ещё твёрдом соске, который совсем недавно мучили и терзали; на покрытых редкими, тонкими волосками животе, на уже мягком, расслабленном члене и на побелевших костяшках пальцев. Оба тяжело дышали, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание. Вода шумела: вопль брошенного душа заполнял тишину, но никто не обращал на него никакого внимания. Сухо и Сиын просто смотрели друг на друга. Разгадывая. Они видели друг друга — и оба понимали, что наконец-то оказались увиденными. То самое чувство — уже знакомое, сладострастное нечто — вновь скрутило внутренности Сиына жгучим узлом. Он медленно оторвал взгляд от груди Сухо и поднял к его к лицу, чтобы встретиться с глазами — тёмными, почти насмешливыми, довольными и удовлетворёнными. Их взгляд проникал в самую его суть. И тогда Сиын смог назвать это неизведанное чувство, которое уже становилось привычным и родным: то было влечение. Сухо посмотрел на губы Сиына. Он выпрямился на табурете — его ладонь поднялась, чтобы коснуться щеки Сиына — и всё это томительно, мучительно медленно. Он притянул Сиына вниз, к себе, его губы сложились в ожидании предстоящего поцелуя, хотя уголки всё ещё были приподняты в лёгкой улыбке. Сиын потерялся в этом моменте — казалось, что время вокруг остановилось. С широко раскрытыми глазами, он отсчитывал ритм сходящего с ума в груди сердца и заторможено осознавал происходящее. Он резко уклонился в сторону, роняя голову на плечо Сухо и пряча лицо в изгибе его шеи. Немая пауза повисла между ними. Сиын безвольно замер в ожидании. И спустя несколько мгновений, отмеренных частыми ударами сердцебиения, Сухо просто обнял его.

›

На полу посреди комнаты Сухо лежало розовое шёлковое постельное бельё с истончившимся от времени швами — оно было похоже на пушистый ковёр с узором выцветших цветов. Сухо спал, приняв на кровати полусидячее положение: чистая мешковатая футболка свободно болталась на нём, рот был слегка приоткрыт. Сиын потянулся, чтобы накрыть его ноги одеялом, как Сухо отодвинулся на дальний край кровати, оставив рядом с собой узкую полоску свободного места. — Ложись сюда, — предложил он, кивая рядом с собой. — Тут же удобнее. — Ты горячий как печка. Жарко будет, — отказался Сиын, прежде чем, скользнув под одеяло, усесться на узорчатом розовом поле, пытаясь устроиться на полу, жёсткость которого смягчал только тонкий матрас. Обычно ему не удавалось провалиться в сон сразу. Усталость ощущалась ноющей тяжестью в его костях; он был измождён и даже не мог пошевелиться, обессиленно лёжа на полу. И в то же время его мозг не переставал работать ни на секунду, всё внутри бурлило новыми эмоциями: он разрывался между возбуждённым волнением и беспокойной тревогой. Сухо изредка похрапывал — и Сиын жадно прислушивался к этим редким звукам его жизни, нетерпеливо ожидая следующего: совсем как в те времена, когда он днями сидел в больнице и напряжённо пялился в монитор, отслеживающий сердцебиение Сухо, в надежде увидеть, как линия вновь вздрогнет, вырисовывая единственно верную неровную дугу. Когда тишина затягивалась и становилась тревожно долгой, Сиын приподнимался на одной руке и заглядывал через край матраса, поверх складок старого, потрёпанного одеяла, чтобы увидеть лицо спящего Сухо — почти беззаботное, если не считать мягкой морщинки между бровей. Лишь увидев, как грудь Сухо размеренно вздымается и опадает, Сиын успокаивался достаточно, чтобы опуститься обратно на своё импровизационное ложе. Но сон всё равно не шёл к нему. Снаружи, за окном, проезжали машины. Свет их фар скользил по стенам комнаты, приглушённый тканью штор и рассеченный оконной рамой. В углу мерно гудел вентилятор, его лопасти безостановочно трепетали, разгоняя по комнате потоки прохладного воздуха. Сиын безучастно смотрел на белый потолок, покрытый желтоватыми разводами былых протечек, однако перед его взглядом кружился стремительный вихрь мыслей. Влечение. Желание. Паника. Отговорки. Бегство. Ему казалось, будто его кровь ещё не восстановила привычную скорость. Она, пульсируя, быстрым потоком бурлила по венам: от сердца к подушечкам пальцев рук, возвращалась снова к сердцу и затем торопливо текла к пальцам ног — и снова обратно, а потом к ушам, отдаваясь в них громким, нестройным гулом. Сухо повернулся — в тишине комнаты раздался едва слышный шорох одеяла, — и его рука безвольно свесилась с края кровати, пока он, вздыхая сквозь сон, устраивался поудобнее. Сиын повернул голову, наблюдая, как пальцы Сухо вздрагивают и замирают, чтобы снова вздрогнуть. В голову пришло сравнение: совсем как лапы у собаки, что видит сны. Повинуясь порыву внезапной нежности, Сиын, отпустил край одеяла и протянул руку — только для того, чтобы замереть в считанных милиметрах от прикосновения. Поколебавшись несколько секунд, он осторожно обхватил запястье Сухо двумя пальцами, и его с головой накрыло облегчением — всего лишь благодаря тихому, равномерному «тук-тук-тук», проступающему сквозь тонкую кожу Сухо. Чем дольше он так лежал — цепляясь за Сухо, вслушиваясь в ровный ритм его сердцебиения, чувствуя под пальцами заветную пульсацию, — тем сильнее его клонило в сон: веки начали потихоньку закрываться, дыхание выровнялось. И наконец-то он заснул.

›

Проснувшись, Сиын обнаружил свою руку лежащей на полу, а ладонь — холодной и пустой. Руки Сухо поблизости не было: она больше не свешивалась с края кровати. Будильник должен был прозвенеть через двадцать минут. Под одеяло прокрался ночной холод, волосы на руках встали дыбом, а кожа покрылась мурашками. Тусклый лунный свет едва проникал в окно. Двигаясь вяло и медленно, будто всё ещё во сне, Сиын поднялся со своего ложа и коленями опустился на край матраса Сухо. Тот, неподвижный и безмолвный, спал на спине. Сиына снова захлестнула паника, покалывая затылок тонкими и острыми иголками тревоги. Он осторожно опустился вниз, приникнув ухом к его груди — совсем как вчера, — выслушивая такой нужный ему звук. Тело Сиына мгновенно расслабилось, обмякнув на Сухо, и так они и лежали, прижатые вплотную друг к другу. Всё растворилось в успокаивающую симфонию: хриплое дыхание, шёпот волос о подушку, ноги, скользящие по простыне в редких подёргиваниях. Когда из груди Сухо вырвался храп, Сиын резко поднял голову и, руководствуясь неожиданным любопытством, начал разглядывать его лицо: полные губы казались едва ли не серыми в темноте комнаты, щёки слегка опухли от долгого прижимания к грубой ткани подушки. Сиын приподнялся на локте и склонился ближе, чтобы чувствовать призрак дыхания Сухо на своей коже, чтобы видеть каждую трещинку на сухих приоткрытых губах и перламутровый отблеск передних зубов между ними. Сиын склонился ещё ниже, утыкаясь носом в тёплую мягкость щеки Сухо — жест совершенно нежный и полный безграничного доверия. Они были так близко, что делили одно дыхание на двоих. Ясно осознавая это, Сиын сделал вдох, пока внутри него бушевало разноцветное море чувств: цветы любопытства, страха и желания распускались в его сердце, пёстрым садом разрастаясь в теле и заполняя его. Сиын поцеловал Сухо. Губы осторожно сомкнуты, глаза полуприкрыты — всего лишь лёгкое прикосновение. Просто близость — тело к телу, кожа, к коже, губы к губам. Не больше и не меньше. Но это обычное по своей сути действие возымело на Сиына поразительный эффект: тело затрепетало, а в сердце встрепенулось нечто, похожее на счастье. Поморщив нос, Сухо приоткрыл один глаз — совсем немного, на щёлочку, — затем второй. Сонно поморгал. Что-то в груди Сиына сжалось, сердце ушло в пятки — и он рванул назад в попытке отстраниться. — Уже встал? — голос Сухо прозвучал низко и хрипло со сна. Одной рукой он почти машинально обнял Сиына за спину, не позволяя сбежать. — Мне пора собираться на работу. — Так рано? — он с трудом разлепил глаза шире, чтобы посмотреть в сторону окна, за которым ещё темнела ночь. Снова зажмурился и притянул Сиына обратно к себе. Сиын позволил себе расслабиться и обмякнуть в объятиях Сухо. Снова прильнул к груди, вслушиваясь в уже знакомую мелодию его сердца. — А когда вернёшься? — голос Сухо низко вибрировал напротив щеки Сиына, успокаивающим гулом отдаваясь в его мозгу. Сиын не стал отвечать сразу. Из-за идиотского графика он мог работать до самого утра и задержаться ещё на целый день — свыше своей обычной смены. Подобная перспектива отозвалась в сердце тупой болью. — Через несколько часов, — наконец-то шёпотом ответил он. Сухо одобрительно хмыкнул. — Если кто-то будет приставать к тебе или как-нибудь донимать — сразу скажи, — произнёс Сухо, целуя его в макушку — будто закреплял этим поцелуем нерушимое обещание. — Я их прикончу. Уголки губ Сиына поползли вверх, растягиваясь в улыбке, щёки чуть приподнялись, глаза прищурились, отчего вокруг них собрались морщинки. Несмотря ни на что, Сиын верил каждому слову Сухо. — Знаю, — тихо и легко, с ощущением полного покоя, ответил Сиын. И это звучало почти как признание. Их больной, извращённый способ сказать «я люблю тебя». Абсолютно устраивающий обоих.