Apocalipstick

      Когда Минхо вписывал своё человеческое — лишь наполовину — имя в книгу Зверя, ни в одном из прогнозов младшей сестры он не оказывался прижатым к стене в кабинке мужского туалета. Там, в её прогнозах, призванных его воодушевить и успокоить, Минхо усердно учился познавать тёмные искусства, встречался со смертным Джисоном и в целом особо не высовывался, чтобы не привлечь внимание, вышедшее бы ему боком. Уже тогда, всматриваясь в чёрную вязь кофейной гущи, на которой гадала сестра, Минхо знал, что всё это — чушь.       Он собирался учиться и встречаться с Джисоном, но не высовываться? Чёрта с два.       Нужно было держать язык за зубами, а кипучее любопытство заковывать в цепи, потому что за чередой острозубых стычек он и оказался здесь, где один рогатый чёрт его всё-таки настиг.       — Не шевелись, — предупреждающе зашипели сверху.       Пальцы с чёрными глянцевыми ногтями, похожими на спинки жуков, крепче стиснули его сразу в нескольких местах под челюстью. К превеликому сожалению Минхо, их длина это позволяла.       У него онемели уже все конечности от временного обездвиживания, но он умудрился в который раз демонстративно закатить свои глухо-чёрные глаза. Они, признаться честно, разбивались о чужое лицо, зависшее в считанных сантиметрах от его собственного, но позволить себе отвести их Минхо не мог. Потому что знал, что это будет засчитано за дрогнувшую несгибаемость. Поэтому не придумал ничего лучше, чем прожигать чужую скулу, пока та не задымится, как лучина.       Из-за полумрака кабинки то, что он наблюдал, искажалось. Сгустившаяся тьма отыскала приют в глазных впадинах и удлинила отчётливо подчёркнутые скулы. При свете дня, струящегося сквозь полупрозачные своды потолков учебного класса, на дне его холодно-кварцевых глаз играли бесовские огоньки, а их обрамляли пушистые ресницы, часто моргающие в минуты редкого смущения. Особенно выделялся высокий нос с еле заметной горбинкой.       Несмотря на трепещущие на стенах огни ламп, играющие с его ликом, Хёнджин не казался ни зловещим, ни заскучавшим, и это сильно нервировало. Он едва не прикусывал мелькающий за ровным рядом зубов язык от усердия.       Отыскал-таки занимательную игрушку. Мог ли Минхо посоперничать сейчас с печально известной среди ведьмовского сообщества своей заковыристостью конфигурацией Ахерона? Головоломкой великого ведьмака, об которую сотни их предшественников разбили лбы от потуги её открыть.       Минхо видел его таким погружённым в процесс и методично учитывающим все детали только в момент, когда они соревновались на занятиях. То, что происходило сейчас, соревнованием не было. По крайней мере, для Минхо. Хёнджина же обуяло яростное марево обиды, когда тот выяснил, что его бывший уже подыскал ему замену, и нашёл это достаточно оскорбительным, чтобы придумать бесхитростную месть.       Люцифера ради, мог бы снизойти до чего-то попроще — вылить на нового избранника парня, которого не мог забыть, варево для облысения, например. Всяко лучше, чем это. Приготовление необходимого зелья не требовало присутствия Минхо.       Но Хёнджин из кожи вон лез, чтобы заманить его в паучьи сети. Не из симпатии, не подумайте. Из чувства, ей противоположного.       Его скульптурно-вылепленные губы пружинисто сжались в особенно волнительный момент. Сейчас ни в коем случае нельзя было выйти за контур мрачно поджатых губ Минхо, с которых обычно то и дело слетали язвительные богохульства.       — Ну, надо же, сколько повеления в голосе, — хмыкнул Минхо, нарочно оттянув один уголок рта в сторону.       Помада в матовом чёрном футляре замерла в воздухе между ними, лишив уверенного давления на кожу. Хёнджин над ним застыл, как громом поражённый, а затем по-хищному сузил глаза, заполняющиеся сущ/чь/им недовольством. В его заострённом взгляде, подведённым чёрным, клокотала вся адская кавалькада, пробуждая его собственную ей вторить.       Каждый раз.       Это происходило каждый чёртов раз.       Под кожей разливался знакомый электрический ток, а пространство между ними полыхало пламенем ритуального жертвоприношения. Они отчаянно пытались выяснить, кто же агнец на заклание, а кто — верный послушник Церкви Ночи.       Пауза затягивалась до неприличных по их меркам минут, а Хёнджин всё ещё не спускал с него глаз, внешне оставаясь до ужаса спокойным. С таким спокойствием тётушки Минхо освежевали бы салемских судей.       — Целуй, — тихо отозвался тот, задрав подбородок одним плавным движением.       Он не подумал сделать и шага назад, чтобы предоставить место для манёвра. Только расслабленно выпрямился, подставив под слабый свет зачарованных ламп своё горло, и отдал приказ, как какой-то шавке из своей прислуживающей ведьмовской свиты, каждый член которой заглядывал ему в рот.       Именно в такой формулировке.       Минхо на ней настаивал.       Его левый глаз нервно дёрнулся. В следующий раз, когда Хёнджин обнажит перед ним своё горло, он без промедлений проведёт по нему холодным лезвием ритуального ножа.       — Давай, Ли, один чмок и разошлись. Или вы с твоим смертным парнем ещё не дошли до этого и я зря трачу своё время?       Минхо небрежно обхватил ладонью заднюю часть его шеи, не собираясь просить наклониться, и властно притянул к себе. Костяшки пальцев непроизвольно утонули в мягкости его вьющихся на затылке волос. В нос ударило свежестью обледенелых веток в покинутом всеми осеннем лесу и горькой сладостью соблазна.       Чуть приоткрыв рот, он крепко прижал свои губы к прохладной ткани воротника. Нужно оставить очевидные грязные следы. Таков их своеобразный карточный долг, ни разу не чести, который Минхо в гробу видал.       — Может, уберёшь уже свои ебучие пальцы? — умудрился глухо пробормать он.       Прохлада узловатых фаланг цеплялась за его горло, как бешеная псина, учуявшая сырое мясо. Наверное, Хёнджин тоже бы хотел с ним подраться, а не обхаживать, даже если это делалось во имя его идиотского отомщения.       С чего он вообще взял, что след от губной помады на его рубашке заставит в груди Бан Чана что-то, кроме насмешливого снисхождения, зашевелиться? И почему выбор в качестве того, чей это будет отпечаток, пал на Минхо, если Хёнджин при всей своей плутовской сноровке мог любого подбить на подобное, возможно даже самого первосвященника Пака. Надо-то было всего лишь пару раз кокетливо похлопать ресницами и посмотреть невинным взглядом овечки.       Под личиной которой оскаливался больной волк.       Ответ был до банального прост. И до клокочащего бешенства заставлял вскипать кровь.       Хёнджину нравилось превосходство. Минхо проиграл пари, а стало быть, это всецело триумф Хёнджина. Во всех плоскостях. Возможно, это ему нравилось ещё больше.       Что это не кто-то посторонний, не стоящий и крупицы времени, а сам Ли Минхо — так и норовящая застрять костью в горле помеха на пути к безусловному признанию его ведьмовского гения в стенах Академии Незримых Искусств.       — А ты — зубы с моей шеи? Я чувствую, как твои передние-кроличьи собираются вгрызться в мою сонную артерию, — голос Хёнджина завибрировал нагловато-расхлябанной хрипотцой, ощутимой даже сквозь ткань, где ворчливо кривящиеся губы Минхо оставляли ещё пару смазанных штрихов. — У тебя в родословной случайно не было кровососущих, пиявка?       — Ты только что подарил мне отличную идею.       — Чт?..       Желание утереть ему нос набатом зазвенело в голове, обратив в труху всякую благовоспитанность, какую ему с пелёнок прививала семья. Минхо пришлось чуточку приподняться на носочках и впечататься губами в алебастровую шею, оставляя на ней ещё один вроде бы вишнёвый оттиск пожиращей их, в теории, страсти. Просто касание, как пальцами к стеклу — не короткое и не длинное, приемлемое.       Ничего не значащее.       Оно не имело над ними власти.       Не имело бы.       Если бы Минхо не приоткрыл рот, касаясь, и не прикусил солноватую кожу, чуть оттянув её зубами. Тени вокруг них завращались. Хёнджин издал забавный звук. Что-то между криком ворона, которого отогнал вид соломенного пугала на фермерском поле, и полусмешком тихого восхищения. Заголтевшее сердце Минхо пошло пугливой рябью, а затем сошло с протоптанной колеи.       — Не переоценивай себя, Хван.       Минхо отступил поближе к двери, постаравшись сделать так, чтобы это не выглядело, будто он отшатнулся из-за предательских ощущений, заворочавшихся в солнечном сплетении. Было похоже на изжогу, которую пытались нейтрализовать тёплым молоком с дождевыми червями. Но только больно впечатался поясницей в кованую ручку двери и брезгливо вытер рот тыльной стороной ладони, наверняка размазав идеальную композицию. Назло её творцу, наблюдающему за ним из-под полуопущенных век.       Его грудь, обтянутая рубашкой, скрывающей за собой широкие плечи и не пропорционально тонкую, почти девичью, талию, прерывисто вздымалась. Привалившийся к той стене, к которой теснил Минхо минутой ранее, Хёнджин выглядел отчего-то не менее беспорядочным. С нечитаемым блеском в зрачках и растягивающейся по пухлым губам расслабленной улыбкой, чернокнижник защёлкнул крышку губной помады, заставив глухое эхо отскачить от стен. Выйди они сейчас одновременно и попадись в одном из извилистых коридоров на глаза студентам, хваново глупое пари мигом сделало бы их подельниками.       Любовниками, зажимающимися от выплёскивающегося нетерпения в злачных местах вроде этого. Это вздыбило волоски на затылке Минхо, осев неприятным льдом на дне желудка.       Он всего лишь оставил следы. В условия наказания не входило обнародование личности того, кому они принадлежали.       — Меняю ставку, — резюмировал Хёнджин, изящно встряхнув волосы пятёрней. — Может, в родословной были оборотни? Для вампира кусаешься скромновато.       — Так выбрал бы себе кого-то, кто отгрыз бы тебе шею.       — Я и выбрал. Мы оба знаем, что ты сдерживался. Да и наше пари было простым. Кто получает высший балл за эссе по демонологии, тот и загадывает желание. Раз уж это ты, — он хмыкнул, – сделал то, что я попросил, значит, я отлично преуспел.       — Разница была ничтожной, — отбил Минхо, схватившись за ручку.       Свою часть он выполнил. Никакого смысла вести эту светскую беседу больше не существовало.       — Но она была. Твоё эссе… — Хёнджин своей задумчивостью повесил интригу, заставившую Минхо прирасти к кафельной чёрно-белой плитке, — было неплохим. Если бы ты не расписывал его слишком подробно, особенно в части первопричин возникновения Лилит, которую профессор Найт не особо жалует, он не снял бы с тебя очки.       — Ты читал моё эссе?       — Конечно. Я помогаю профессору проверять их во внеурочное время.       — Поставлю вопрос иначе, — Минхо понизил голос, сделав его угрожающим. — Ты оценивал моё эссе?       — Я прочёл его, составил рецензию, поделился ею с профессором, который тоже с ним ознакомился, и только в результате часового спора мы пришли к компромиссной оценке.       Это было… любопытно. И создавало слой в личности Хван Хёнджина, о котором Минхо даже не догадывался. Он помогает профессору в свободное от учёбы время? Немыслимо.       Он бы хотел послушать этот спор.       — Что, не вяжется с моим образом, да? — Хёнджин хитро улыбнулся. — Я полон сюрпризов, Ли Минхо.       — Закончил? Свали уже, — Минхо дёрнул плечом, смахивая пробежавшие по спине мурашки, и толкнул дверь.       Кислорода катастрофически не хватало.       — Ли.       — Что?       Хёнджин задел его плечом, когда протискивался, чтобы выйти, и прошептал уже в движении. Присущая ему ребячливость перетекла в тягучую, как дёготь, серьёзность.       — Не стирай помаду. Тебе идёт.       Когда Хёнджин удалился из туалета стремительной походкой, а Минхо развернулся на пятках, чтобы оценить чужие художества, то не досчитался сорвавшегося с губ вздоха. Его иссиня-чёрная рубашка выбилась из-за пояса брюк, расслабленный ещё с утра галстук болтался особенно жалким образом, а рот был украшен розоватыми разводами, как будто его этим самым лицом возили по матрасу на протяжении нескольких часов.       Встряхнув головой (или всё-таки голову), Минхо открутил кран. Он умывался до тех пор, пока не уверился, что всё, оставленное лукавым, с него сошло. Но единственное, что сошло с его лица, когда он снова взглянул в мерцающую гладь зеркала, это краски.       Все, за исключением помады, при контакте с водой сменившей цвет с насыщенно-розового на кричаще-алый. Это была зачарованная помада, что и следовало ожидать от бесчестного чернокнижника.       И она не стиралась. Ни с первой попытки, ни с тринадцатой.       — Я убью тебя, Хван Хёнджин.