Хрустальные Шрамы Лета

Хотелось спать. Невыносимо. Глаза слипались, тело требовало покоя. Но Саша ненавидела сон. Ненавидела его с того момента, как в лагере, в этой чужой, холодной комнате, он стал приносить ей не отдых, а мучительные пробуждения. Сон — это загадочная материя, кто-то говорил ей когда-то, что сон открывает другие миры, отражает самые потаённые уголки души, самые заветные желания. Возможно, это было так. Иначе, как объяснить то, что происходило с ней? Она помнила, как легла. Как привычное одеяло, тонкое, колючее, лагерное, укрыло её. И вот — дом. Уютный, тёплый, знакомый до мелочей. Смех младших братьев, их весёлые крики, их беготня по комнатам. Мама у плиты, встречающая её с самой лучезарной улыбкой, и этот еле уловимый, но такой родной запах кофе, который смешивался с паром из отцовской кружки. Всё это было таким реальным, таким настоящим. Она подошла к холодильнику, предвкушая утренний завтрак в любимой, привычной обстановке. В предвкушении заветного лакомства… И тут — пробуждение. Резкое, жестокое. Вместо мягкого, тёплого утра в давно привычной обстановке — холодные, выкрашенные бетонные стены. Пара кроватей по сторонам, на которых девчонки тихо посапывали, и совершенно противный, безжизненный белый потолок. Этот облом душил. Оставалось лишь мерзкое, липкое чувство разочарования, которое никак не хотело рассеиваться. Как же мозг, этот самый умный, казалось бы, механизм, способен строить такие жестокие обманы? После такого «облома» на душе ещё долгое время остается неспокойно. Саша, не могла назвать себя «домашним ребёнком». С детства она любила гулять с друзьями, проводить время на тренировках, быть активной. Но оказавшись здесь, в этом лагере, она была вынуждена полностью пересмотреть своё мнение. Теперь, лёжа на жёсткой кровати, глядя в этот безликий потолок, она понимала, что дом — это не просто стены. Дом — это чувство, это тепло, это родные лица, которые встречают тебя с любовью, даже после долгого отсутствия. И это чувство, такое простое и такое естественное, сейчас было для неё самым сокровенным желанием. Желанием, которое сон показывал ей так ярко, так соблазнительно, а потом жестоко отнимал. Она пыталась не думать. Пыталась сосредоточиться на дыхании, на тихих звуках ночи, которые доносились из-за закрытого окна. Но образ дома, смех братьев, улыбка мамы — всё это было слишком ярким, слишком реальным, чтобы просто исчезнуть. Это было мучительно. Быть так близко к тому, чего так сильно желаешь, и так далеко от этого одновременно. Она перевернулась на бок, пытаясь найти более удобное положение. Её сердце колотилось, как будто после долгой пробежки. Этот сон, этот «обман», как она его называла, не давал ей покоя. Он обнажал её уязвимость, её скрытую тоску, то, чего она так старательно не показывала даже себе. Подъём. Привычный ритуал, который из дня в день повторялся с особой точностью. Чёткое расписание, которое, казалось, не оставляло места для спонтанности, для чего-то нового. Подъём, зарядка, завтрак. Саша тихонько, стараясь не разбудить никого вокруг, оделась. Каждый раз, когда звучал этот резкий, лагерный звук подъёма, ненависть к нему лишь возрастала. Выйдя из корпуса, она окунулась в прохладный утренний воздух. На спортивной площадке уже собрались ребята. Сегодня зарядку вела Туктамышева. Саша, как обычно, постаралась встать где-то сзади, подальше от все, поближе к тем, кто, казалось, так же, как и она, хотел просто отбыть это время. Но Туктамышева, как будто почувствовав что-то, тут же обратила на неё внимание. — Котенок! — голос, разнёсся по всей площадке, а взгляд Туктамышевой был прикован к ней. — Ты что там, назад спряталась? В первую линию вставай! Саша закатила глаза, стараясь сделать это незаметно. Это такой бред… Все прекрасно знали, что если вожатый не запомнил имя ребёнка, они обращаются к нему «котенок», «зайчик», «лисëнок»… Что за зоопарк? Как будто дети — это не люди, а какие-то зверушки, которых можно просто назвать, не утруждаясь запомнить их имена. Это унижало, это раздражало. Ей вдруг почему-то хотелось крикнуть: «Меня зовут Саша! Саша Трусова!» Но она лишь молча, под тяжёлым, сонным взглядом Туктамышевой, передвинулась вперёд, в первую линию. Ей не хотелось. Совсем не хотелось. Спорить с Туктамышевой, привлекать к себе внимание — это последнее, чего ей сейчас хотелось. Она чувствовала, как к горлу подступает привычное раздражение, смешанное с неприятным предчувствием. И, главное, она не хотела портить этот новый день, который только начинался. Ещё один день тут. Как жаль что она не знала, что этот день уже испорчен.

***

Аня проснулась от лучей солнца, пробивающихся сквозь щели в старых цветастые занавески. Она спала чуть дольше обычного — сегодня не её очередь вести зарядку. Это было редкое, но приятное явление. Первым делом она потянулась, ощущая лёгкую сонливость, которая ещё не успела уйти. Села перед зеркалом, и её длинные тёмные волосы, словно шёлк, легли ей в руки, когда она начала заплетать их в тугую косу. В этот момент на телефон поступило уведомление. Сообщение от Туктамышевой. Аня открыла его, и лёгкая улыбка, которая ещё играла на её губах, исчезла. «Ань, сегодня ты идешь в штаб. Они еще со вчерашнего вечера всю душу из меня вытрясли. С детьми работаешь сегодня ты». Аня прочитала сообщение, и вспомнила что еще вчера Туктамышева получила выговор на планерке из-за каких-то мальчишек. Точно она ничего не знала, только в общих чертах. Щербакова понимала, что Лиза сейчас точно не в лучшем настроении. Кто будет радоваться, когда его ругают? Тем более их директриса. Аня решила не отвечать, а лишь смиренно пойти в нужное место. Переобувшись в кеды, она направилась в сторону штаба. Проходя мимо спортивной площадки, она краем глаза заметила толпу детей, выполняющих зарядку. Её путь лежал к старому деревянному домику, выкрашенному в яркие, детские цвета. На его двери висела большая красная табличка: «Штаб». Будто предупреждение об опасности. Этот домик всегда казался Ане чем-то вроде «логова» высших сил лагеря. Здесь чаще всего заседали старший воспитатель, директор, и прочие «главные люди». Скрипучие половицы встретили её тихим стоном, когда она, тяжело вздохнув, отворила дверь. Внутри уже сидели все вожатые. Лицо главной директрисы, Этери Георгиевны, было хмурым. Кудрявая женщина, обычно, сейчас смотрела с явным укором на опоздавшую Щербакову. — И так, товарищи вожатые, — начала Этери Георгиевна, её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — У нас на повестке дня сегодняшнего — обсуждение недавних происшествий. И, к сожалению, они не очень приятные. Аня тихо заняла своё место, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Она чувствовала напряжение, которое висело в воздухе. — Начнем с того, — продолжила Этери Георгиевна, обводя всех взглядом, — что вчера, во время тихого часа, был зафиксирован факт самовольного покидания корпуса двумя ребятами из первого отряда. Я не понимаю… Если они самые старшие здесь, это что значит? Что им всё дозволено? Директриса посмотрела с укором на девушку, сидевшую в углу. Это была Евгения Медведева, вожатая первого отряда. Евгения была невысокого роста, с копной непослушных темных волос, собранных в небрежный пучок, из которого вечно выбивались непокорные прядки. Её лицо было миловидным, а большие, карие глаза сейчас были опущены вниз, глядя куда-то в пол. Но впрочем, было в её образе что-то такое… непосредственное, что заставляло «больших» детей её любить. Покорно свесив голову, виновато отвечала Евгения. — Следим, Этери Георгиевна, — немного сбиваясь, промолвила она. — Виновники уже наказаны, простите. — Смотри у меня, Медведева, — директриса перешла на более мягкий тон, одаривая Евгению особым взглядом. — Уж не первый год работаешь… Ты же знаешь… Можно было бы как-то, ну, по-другому… — она осеклась, видимо, решив, что не стоит вдаваться в детали. — Ладно, с этим закончим. Но не думайте, что я про остальных ничего не знаю. Аня, сидящая неподалеку оглянулась. Она узнала Женю Медведеву только в этом году и впервые слышала, что та уже давно работает вожатой. Но слышать, как её отчитывают, все равно было неприятно. — Теперь, — Этери Георгиевна снова вернулась к деловому тону, — что касается вашего распределения по станциям. У нас, как вы знаете, сегодня веревочный курс. Каждый из вас будет отвечать за свою станцию. Это потребует от вас не только руководства, но и умения поддержать, мотивировать, а порой и успокоить, особенно бушующих подростков. Да, Медведева? Она вновь взяла в руки список. — Туктамышева, — директриса обратилась ко всем, её взгляд скользил по рядам вожатых, ища нужного человека. Но, судя по всему, нужного лица она так и не нашла. — Я за неё… — отозвалась Щербакова, впервые обронив слово — А. Ясно. — Директриса кивнула. — Тогда Щербакова, твоя станция — «Качели». Аня подняла голову, удивленная. «Качели»? Что вообще это значит? Ну Лизе точно подошло бы, она любит всех катать на качелях, особенно эмоциональных. Посмеялась про себя Аннушка. Сегодня её напарница явно была не в духе, ещё с самого утра. — На этой станции, — продолжила директриса, не обращая внимания на её удивление, — тебе нужно будет помочь детям пройти так, чтобы один из них, возможно самый смелый, смог раскачать веревку и достать до специального флажка. А инвентарь для «Качелей» — это специальные канаты, которые принесут тебе из подсобки. Аня кивнула, принимая к сведению. Задача казалась не более понятной, чем была изначально. — Семененко, — директриса обратилась к Жене, который сидел с выражением полного внимания на лице, — тебе достается станция «Бревно». Нужно будет детям пройти по узкой доске. Цель — показать им, что доверие и поддержка — это основа. Инвентарь — само бревно, которое уже установлено. Женя с готовностью кивнул. — Медведева, — директриса повернулась к Евгении, — твоя станция — «Слепая тропа». Тебе нужно будет провести детей с завязанными глазами через змейку. Инвентарь — повязки на глаза и различные препятствия, которые мы расставим чуть позже. Евгения кивнула. — Остальные станции, — директриса продолжила распределять, — Вот в этом списке. У каждого из вас есть схема и список инвентаря, который вы можете забрать в подсобке. Задача у всех одна: сплотить детей. Каждый вожатый, получив свой список и инструкции, отправился к отведенным для их станций местам. Аня, с решимостью в глазах, пришла к своей. Высокое, раскидистое дерево, чьи ветви были необычайно крепкими, обещало стать ареной для предстоящего испытания. Она начала расставлять все необходимое. Упорно она подвешивала канаты на крепкие ветви. К каждому канату она привязывала обруч, создавая подобие самодельных качелей. Задача была ясна: раскачать этот канат с обручем так, чтобы обруч зацепился за отмеченную красным галстуком ветку. Испытание на ловкость или чувство ритма. Аня работала сосредоточенно. Ветер приятно обдувал её лицо, принося с собой запах свежей хвои. Солнце, пробиваясь сквозь высокие сосны, отбрасывало причудливые тени на землю. Когда она закончила подготовку, она присела к стволу дерева, облокотившись на него. Канаты с обручами свисали, словно необычные плоды, ожидая своего часа. В груди Ани разливалось приятное чувство предвкушения. Она любила такие моменты, когда могла создать что-то, что могло бы принести детям радость. Она посмотрела на раскачивающиеся под легким ветерком обручи. Это было красиво. Она вспомнила, как сама в детстве любила преодолевать подобные испытания и такого рода командные игры.

***

Пока дети из её отряда, получив краткое разрешение на «свободное время», разгуливали по территории, Саша отчаянно пыталась найти себе занятие. Ей хотелось выплеснуть эмоции, которые накопились после такого пробуждения, такой зарядки. Она шла вдоль высоких сосен, пиная шишки, которые с глухим стуком отскакивали от земли. Её взгляд был прикован к земле под ногами, словно она искала там клад. Она скучала по тренировкам. Ах, как же она скучала! По этому чувству, когда тело напрягается до предела, когда каждая мышца отзывается на команду, когда пот стекает по лицу, а в груди разгорается пожар азарта. По ощущениям борьбы, где важна не только сила, но и скорость мысли, реакция, интуиция. По тому, как перед началом тренировки она растягивалась, чувствуя, как тело готовится к работе, как каждый сустав разрабатывается, как мышцы приятно тянутся. Здесь, в этом лагере, не было даже намёка на что-то подобное. Лишь эти бесконечные, однообразные движения на зарядке, которые только раздражали. Ей хотелось не просто двигаться, ей хотелось драться. Хотелось выплеснуть всю эту накопившуюся энергию, эту смесь злости и отчаяния, в спарринге, в отработке ударов, в борьбе. Она представляла, как стояла бы на татами, чувствуя запах спортивного мата, слыша глухие звуки ударов, ощущая адреналин, который заставлял её забыть обо всём на свете. Вместо этого — эти шишки, которые она бесцельно пинала, лишь усиливая чувство. Как жаль, что здесь, в этом лагере, не было и намека на что-то такое, что было ей так дорого. Внезапно, пронзительный, задорный голос разнёсся по лагерю из громкоговорителя: — Внимание! Всем отрядом собраться возле штаба! Повторяю, всем отрядом собраться возле штаба! Чей-то весёлый голос звал всех к началу какого-то мероприятия! Саша, вздохнув, неспешно поплелась в сторону корпуса, к своему отряду. Она петляла между деревьями, беспечно перебирая ногами, как будто и не слышала призыва к спешке. Приблизившись, она заметила кучку своих соотрядников, уже собравшихся возле штаба. Она всё так же не спешила подходить, когда её окликнул знакомый голос. — Может поторопишься? — это была Туктамышева. Она вышла из-за толпы, скрестив руки на груди, и недовольно пялила на рыжеволосую. — Семеро одного не ждут! Быстрее… Саша лишь отвела взгляд, продолжая неторопливо приближаться. Спорить не хотелось. Не хотелось лишних слов. Дойдя до своей группы, она молча встала в самый конец строя. И тут же к ней подлетела Лиза, вожатая, её лицо было сосредоточено и немного нахмурено. — У нас вообще-то мероприятие, — сказала она, её голос был ровным, но настойчивым. — Можно быть как-то поскорее? Саша выдыхай. Сказала она сама себе. Что за день сегодня такой? Она случайно оформила подписку на повышенное внимание от вожатой? Это начинало раздражать. Что же. В целом же ничего критичного? Тогда почему Лиза смотрела только именно на неё таким взглядом будто бы она лично наложила ей кучу под дверь.

***

Солнце, казалось, решило испытать всех на прочность, беспощадно паля с полуденного неба. Ребята из второго отряда, сбившись в кучку, подошли к старому деревянному штабу. С балкончика, который, казалось, держался на честном слове, начала вещать кудрявая блондинка средних лет, чье лицо было настолько залито ярким солнцем, что напоминало скорее фарфоровую куклу. — И так, ребята! — её голос, усиленный микрофоном, казалось, дробил воздух. — Сегодня нам предстоит пройти испытания, которые помогут выявить самый сплочённый из вас отряд. Сейчас я раздам каждому Капитану путеводные листы, и по звуковому сигналу каждый отряд приступит к своему испытанию! Солнце нещадно светило в глаза, поэтому, стараясь что-то разглядеть, Саша слегка щурилась. Её взгляд скользил по листам, которые раздавали старшие вожатые. На её листе красовалось название первой станции: «Слепая тропа». Их отряд, шумно переговариваясь, выдвинулся в сторону первого испытания. Саша держалась позади, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания. На сегодня его и так было уже много. Её мысли были заняты не столько предстоящим испытанием, сколько ощущением жаркого солнца на коже, запахом пыли, поднимающейся от их шагов, и тихим, но настойчивым гулом в голове –который никак не отпускал. «Слепая тропа» Уже у начала полосы препятствий их ждала Евгения Медведева, с её весёлыми, хоть и слегка встревоженными, карими глазами. Сегодня она была в роли ведущей, её голос звучал на удивление спокойно, несмотря на шум и оживление вокруг. — Так, второй отряд! — её голос был чёткий, но дружелюбный. — Ваша задача — пройти эту «тропу» с завязанными глазами. Один из вас будет слепым, остальные — давать ему указания. Главное — доверять друг другу. Слушать и помогать. Первой вызвалась Вика. Высокая, стройная девочка с решительным взглядом. Ей повязали глаза. Саша наблюдала, как Вика, сначала неуверенно, начала делать шаги, прислушиваясь к указаниям ребят. Марк, оказался на удивление точным в своих командах: «Чуть правее, Вик!», «Осторожно, ступенька!». Артём, обычно шумный, сегодня сосредоточенно давал чёткие инструкции, его голос звучал приглушенно, но уверенно. — Ещё немного вперёд, Вика! — крикнул он. — Там препятствие! Саша видела, как Вика, доверяясь голосам, преодолевает какие-то ветки, объезжает невидимые препятствия. Когда повязка была снята, Вика облегчённо выдохнула, а ребята вокруг неё радостно загудели. Задание выполнено. Очки в кармане. «Бревно» Следующее испытание. Узкая доска, натянутая между двумя небольшими ступеньками, казалось, висела прямо над землей. Рядом стоял Женя Семененко, его лицо было сосредоточенным, но в глазах что-то засветилось, как только он увидел второй отряд. — Ну что, ребята, — его голос звучал ободряюще, — кто первый? Не бойтесь, пройти надо всем вместе, за руки. Камила, с её длинными, темными косами, шагнула первой. Она подошла к доске, почувствовав, как дрожат колени. Женя, заметив её сомнение, подошёл ближе. — Спокойно, — сказал он, его голос был тихим и уверенным. Женя взял её за руку. Его ладонь была тёплой и сильной. Он медленно, шаг за шагом, направлял её, поддерживая. Камила шла, сосредоточившись на каждом шаге, в то время как остальные шагали за ней. Саша шагала тоже. И вот ещё одно испытание пройдено. Сколько их ещё? «Качели» И вот, наконец, они добрались до станции Ани. «Качели». Высокие канаты с обручами, свисающие с дерева, и красная ветка, отмечающая цель. Аня стояла рядом, её взгляд был сосредоточен, но в глазах читалось ожидание. Когда к ней подошёл их отряд, она слегка улыбнулась. — Добро пожаловать на «Качели»! — сказала она, её голос был весёлым. — Ваша задача — раскачать эти обручи так, чтобы они зацепились за ту ветку. Для этого вам придётся работать вместе. У каждого по одной попытке. Саша подошла к станции, наблюдая, как другие ребята пытаются раскачать канаты. Это казалось сложным. Обручи были шаловливыми, и для того, чтобы раскачать их достаточно точно, требовалась аккуратная работа. Саша видела, как Марк и Артём взялись за один канат, пытаясь синхронно раскачивать его. Вика и Алёна помогали им, занимая очередь за ними. — Еще чуть-чуть! — подбадривала Аня. — Давайте! Каждый раз, когда обруч не долетал до цели, ребята не сдавались. Они снова подходили, снова пытались. Саша видела, как они учатся слушать друг друга, как они подстраиваются под ритм друг друга. Саша стояла в стороне, стараясь по возможности принимать участие. Голова почему-то давила, как будто её сдавливал невидимый обруч, который вовсе нельзя было откинуть подальше. Желание что-либо делать было на нуле. А раздражительность, с каждым новым гулом в черепной коробке, только повышалась. Что-то она чувствовала себя не очень. Палящее солнце лишь добивало. Туктамышева, заметив её отстраненность, опять подошла. Её лицо выражало явное недовольство. — Что так неактивно? Всё равно все должны будут пройти, — её голос звучал резко, перекрывая смех ребят, которые всё ещё праздновали успешное прохождение испытания. — Я…У меня голова раскалывается… — лишь тихо прошептала Саша, видимо себе под нос. Потому что точно не была услышана. — Небось, по ночам не спите, балуетесь с девчонками? Может, объявить вам особый отбой? На час раньше? Специально для шестой комнаты. — продолжала тираду Туктамышева. Сегодня почему-то всё только наседает и наседает. Она что глухая?! Какой к чёрту особый отбой? Это было унизительно. Ей обязательно было всё комментировать по отношению к ней? Она почувствовала, как к горлу подступает горячий комок. Лиза, хоть и была хорошей, но иногда её заносило. Отчаянно и бесповоротно. Просто потому, что человек имеет свойство уставать. Несложно было догадаться, что Лиза брала на себя больше, чем даже Аня. И это было вполне естественно, ведь она опытнее. За её спиной — ни одна смена и десятки, если не сотни, довольных детей. Наверное, сейчас она понимала — нет, она точно понимала, что перегибает палку в отношении рыжеволосой девочки. Но уже было поздно. Крайне поздно. Как жаль что, когда Лиза необдуманно это сказала, Саша, возможно, и проигнорировала бы это снова. Но её состояние, однако, перевалило за точку невозврата. За словом в карман она не полезла: — Объявите! — её голос прозвучал неожиданно твёрдо, перекрывая шум. — Объявите особый отбой! Если вам так будет легче. Только мне. Сегодня же. Только я вас не устраиваю же, да? Да и в принципе, видимо, не только сегодня. Козёл отпущения… Слова, вылетевшие из её уст, казались резкими, обиженными, но в то же время полными накопившегося гнева. Она видела, как лицо Туктамышевой исказилось от удивления, а затем от возмущения. Стоп. Минута. Лиза поняла, что не права. Возможно, всё ещё можно исправить, да? Она уже открывала рот, чтобы смягчить ситуацию, чтобы сказать что-то примирительное. Но Саша, охваченная волной эмоций, не дала ей шанса. Лиза не собиралась так отступать. Её голос, изначально был недовольным, теперь звучал жёстче, показывая свою явную авторитарность: — Это что за поведение такое? — руки в миг оказались скрещенными на груди, в брови свелись к переносице. Саша почувствовала, как её пронзило очередное чувство несправедливости. Девочка устремила острый взор прямо на вожатую, взгляд что обычно видели её соперники в ринге перед проигрыше, но сейчас проигрывала сама рыжеволосая. Она облажалась. Не сложно догадаться, что в неравном бою победу одержит Лиза, на её стороне был возраст, статус, положение и наверняка её напарница Аня. А вот двое против одного — уже нечестно. Как будто она сама виновата в том, что ей плохо, что её тело требует отдыха, а душа — понимания. Но видимо ни того, ни другого её здесь не ожидает. И вообще, кто сегодня наступил на хвост Туктамышевой? Иначе непонятно почему она так резко решила обозлиться на весь мир. Благо, наверное, именно поэтому все вожатые работают в парах, чтобы заменить сбредившего товарища, если тот окажется не в состоянии справиться с толпой упертых подростков. Аня с самого начала наблюдала за всей этой сценой издалека. Её взгляд мгновенно уловил всю напряженность ситуации. И что самое поразительное: девушка впервые видела, как Туктамышева, уставшая и раздражённая, переходит границы, её терпение, кажется, иссякло. Время пришло. Пора вмешиваться. — Лиза! — зыркнула на подругу Аня, её голос звучал одновременно резко и умоляюще. Пытаясь как-то смягчить ситуацию, она встала между Сашей и Лизой, хотя и не физически, а скорее морально. — Вы чего тут устроили?! Саш, ты правда какая-то уставшая… Ты как себя чувствуешь вообще? В её голосе звучала искренняя обеспокоенность, попытка перевести разговор в мирное русло. Она хотела, чтобы Саша видела, что её понимают. Аня знала, что в лагерях дети часто начинают болеть в первую неделю. Организм старается приспособиться к новым условиям: стресс от смены обстановки, непривычный климат, большая физическая активность — всё это может привести к временному снижению защитных сил. Поэтому в период адаптации многие болеют. Поэтому было бы очень важно заметить недомогание ребёнка сразу, что в будущем облегчит симптомы. Ведь впереди ещё много интересного, помимо изолятора в медпункте. Но Саша, повернувшись, одарила Аню лишь холодным взглядом. Сейчас было неважно, как она себя чувствует и что вообще происходит. Она проиграла. Неприятное чувство, и почему взрослые всегда получаю преимущество? Даже когда неправы… Что с этой Лизой вообще не так? Человек-настроение. В её глазах читалось не только раздражение, но и какая-то новая, неведомая растерянность. Руки опустились, сообщая о капитуляции. Трусова, казалось, увидела в Ане ещё одного оппонента, ещё одного человека, который будет против её стороны. Она чувствовала себя пойманной в ловушку, как маленький зверек, и любые попытки вожатой «понять» воспринимались как попытка обвинить. Не дожидаясь, пока Аня успеет произнести хоть слово, Саша развернулась. Она сдалась и ушла. Аня застыла на месте. Её взгляд, полный разочарования, остановился на Лизе. Она не произнесла ни слова, но её взгляд говорил: «Ну и что ты натворила?» В нём читалась не только претензия, но и глубокое понимание того, как всё могло бы пойти иначе. Туктамышева, ощутив на себе этот упрёк, лишь жёстко ответила, пытаясь оправдать свои действия, хотя и понимала, что зашла слишком далеко: — Она хамила. Нельзя такое позволять к старшим, — голос Лизы был жёстким, но в нём проскальзывала нотка отчаяния. Она чувствовала, что перегнула палку, но теперь пути назад не было. Её собственные уставшие нервы, перегрузка и желание сохранить порядок взяли верх. — А я то чего? — её голос стал ещё резче. — Мы не обязаны бегать за каждым. Пусть идёт… Даже сейчас Лиза продолжала наступать на те же грабли, пытаясь оправдать своё поведение, хотя внутренне, возможно, и понимала его некорректность. Но ведь Аня копала глубже. Для неё поведение юной девушки было не просто «хамством», а сигналом. Должна же быть какая-то причина всего этого поведения? Аня, молча разворачиваясь к своему отряду, удалилась. Слова Лизы, казалось, отскакивали от неё, не достигая цели. В голове она видимо продолжала переваривать случившееся. Сама же Аня была заинтересована в состоянии каждого в этом конфликте и пыталась логически понять истину каждого. Её профессиональная деформация, или, скорее, её призвание, заставляло её искать корни проблемы, а не просто бороться с её проявлениями. Её слова, обращённые к Лизе, были короткой, но болезненной точкой в этой сцене. Для Ани же оставалось только ощущение бессилия и острое желание исправить ситуацию, которую она, казалось, только усугубила своим вмешательством.

***

Отряд, довольный завершением испытания, весело кричал у штаба, ожидая объявления результатов. Музыка гремела, создавая атмосферу праздника. А Саша… Саша, как скрылась, так и не вернулась. Она петляла вдоль различных детских площадок, по опустевшей территории, будто бы стараясь укрыться от всеобщего веселья. Ей было плевать. Действительно, её задело. А кого бы не задело? Она слышала каждое слово, которое сказала Лиза, вплоть до обвинения в том, что она «невоспитанная». Злость кипела, хотелось высказать всё, но сил не было. Голова лишь сильнее раскалывалась. Знала ли она как она воспитана? Какую честь имеет за пределами этой территории? Как умеет уважать? Ответ был очевиден — нет. Никто здесь не знал о ней ровным счётом ничего, тем более вожатые. Тогда какое право они имели осуждать? Да и ладно. К чёрту! Рыжеволосая, наконец, нашла скамейку, расположенную подальше от шумных мест. Она опрокинула голову вверх, устремляя взгляд в бездонное небо, проглядывающее сквозь верхушки высоких сосен. «А тут красиво, — подумала она, — Высокие сосны уходят в небо, куда-то так далеко…» Это была какая-то горькая красота. «Почему же у меня не получается нормально находиться здесь? Всё время какие-то неприятности. Теперь ещё эта чертова Лиза.» Её мысли возвращались к недавнему инциденту из раза в раз. Слова Лизы, этот осуждающий взгляд — всё это казалось несправедливым и жестоким. «Натворила ты делов Александра…» — эти слова эхом отдавались в её голове, причиняя новую волну боли. Хотелось кричать, разбить что-то, или кого-то… Но тело не слушалось. Казалось, вся её энергия иссякла. Глаза невольно защипало. К горлу начали подступать самые запретные эмоции — слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. «Ну почему я не могу быть как все? — её внутренний монолог был полон отчаяния. — Почему не заслуживаю такого отношения, как ко всем?» Это было неприятно, унизительно, но и сделать что-то уже вряд ли бы можно было. Чувство собственной никчемности усиливалось с каждой минутой. Как она умудрялась везде найти проблемы? Даже вторая вожатая, Аня, и то туда же… Саша чувствовала себя так, будто её со всех сторон окружили враги, а сама она, безоружная, не знала, как защититься. Но ведь если драка неизбежна — бить надо первым? Её пальцы нервно теребили край футболки. Она мечтала о том, чтобы просто исчезнуть, чтобы её не видели, не слышали, никогда не знали здесь. Почему то вдруг захотелось на татами, где она могла бы выплеснуть все эти эмоции, превратив их в силу. Такая вот была у неё занимательная физика превращения негатива в работу. Жаль, но здесь, под этими высокими соснами, не было ничего, кроме её собственных, разбитых, в клочья представлений о веселом детском отдыхе. Она прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Вдыхала запах хвои, пытаясь заглушить в себе бурю. Но это было бесполезно. Боль проникала слишком глубоко. Она чувствовала себя одинокой, потерянной, и всё, чего ей хотелось — это исчезнуть. Такой позор на весь отряд. Но все же ещё будет хорошо. Ведь будет же…?

***

Наступил долгожданный тихий час. Солнце, наконец, смягчило свой гнев, уступив место полуденному зною. Аня упорно что-то расписывала в вожатской, заполняя какие-то данные по таблицам, но её мысли не давали покоя. Она то и дело ошибалась, старательно замазывая свои описки на заполняемых листах. Шатенка понимала, что Туктамышева, скорее всего, действовала на пределе. Несколько смен подряд работы вожатой, постоянный стресс, необходимость быть для детей не только наставником, но и другом, а иногда и родителем — всё это сказывалось. Лиза, пытаясь сохранить контроль, вероятно и авторитет. Её резкое поведение скорее было попыткой удержать равновесие. Лиза восприняла это как личный вызов, как подрыв её авторитета. Страх потерять контроль, страх перед «непослушанием» детей — всё это могло толкнуть её на резкие слова. Но это никак не оправдывало её действий. Тогда как Саша, со своей стороны, переживала сложный период адаптации. Стресс от новой обстановки, возможно, отсутствие привычных вещей усиливали её эмоциональную уязвимость. Когда Лиза начала давить, девочка, не имея достаточных навыков саморегуляции, сорвалась. И когда она попыталась вмешаться, Саша восприняла её своим врагом. Её уход был очевиден. Щербакова размышляла о подростках в целом. Этот возраст — время переломных моментов, когда они ищут себя, пробуют границы, сталкиваются с эмоциональными бурями. Их поведение часто кажется нелогичным, но оно всегда имеет под собой причину. Неуверенность в себе, потребность в одобрении, страх отвержения — всё это сплетается в сложный клубок, который взрослым, окружающим их в тот момент, стоит помочь распутать. Важно было не подавлять их, а направлять, помогать им находить конструктивные способы выражения эмоций. Аня в принципе размышляла всегда — это было её суперспособностью и кармой одновременно. Её способность многократно просматривать ситуацию с разных сторон и точек зрения, находить компромиссы и делать выводы — это было её врождённое качество, которое нельзя было остановить. Она частенько «крутила» всё по несколько раз, обдумывая и анализируя. Эта склонность к рефлексии, к глубокому погружению в суть вещей, ещё в юности определила её выбор. Поэтому, когда она выросла, она ни на шаг не смутилась в выборе дела своей жизни: Психология — интересная наука, потому что никогда не предусматривает ни одного точного ответа на поставленный вопрос. Разнообразие мышлений — это подтверждает. Её привлекало именно это отсутствие жёстких рамок, эта возможность исследовать бесконечное поле человеческой психики. Возможно, это сложно, но жутко интересно. Поэтому, примерно ещё в юношеском, как раз подростковом возрасте, маленькая Аннушка для своего возраста она тогда была необычайно остра на ум. Её не пугали сложные темы. Наоборот, она тянулась к ним, пытаясь понять, как работают люди. Перепутав очередной пункт в списке, девушка наконец-то отмахнулась от мыслей и потянулась за замазкой снова. Лиза же в это время, пытаясь успокоить детей после мероприятия, ходила по комнатам. Таинственно появляясь в дверном проеме каждой комнаты откуда был слышен шум во время тихого часа. Наконец, спустя полчаса, когда все, казалось, улеглись, Лиза вернулась в вожатскую. Аня молча сидела за деревянным столом, продолжая что-то напряженно выписывать, но её взгляд был рассеянным. Лиза, тяжело вздохнув, поставила чайник. Громкий звук, когда она взяла кружку и бросила туда ложку, казалось, отдавался эхом в тишине. В каждом её движении была какая-то пассивная агрессия, словно она вымещала её на предметах. Аня, наблюдая за ней, старалась подобрать слова, чтобы правильно начать диалог. Она понимала, что прямые обвинения лишь усугубят ситуацию. Нужно было создать атмосферу спокойствия. — Лиз… Как у тебя дела? — спокойно начала Аня, откидывая ручку и разворачиваясь на стуле к подруге. Её голос звучал мягко, но в нем была особая важность. Она старалась создать атмосферу доверия, показать, что готова выслушать. — Нормально. А что? — Лиза лишь повела бровью, хмуро отвечая на поставленный вопрос. Её поза, скрещенные руки, отведённый взгляд — всё говорило об обратном. Что же все-таки не так? — Ты какая-то напряженная сегодня, — кареглазая все-таки решила идти вперёд, но осторожно. — К детям цепляешься… Я, конечно, не знаю всей ситуации, но для меня это показалось перебором… Лиза вздохнула, её плечи опустились. Наконец-то, завеса приоткрылась. — Да потому что эти подростки — это вообще что-то с чем-то! Одни неприятности сплошные. — Что-то случилось? — спокойно спросила Аня. Что-то тут явно было нечисто. Лиза, конечно, была особо эмоциональной, но списывать такое поведение на что-то простое, вроде ПМС, было бы бредом. Тут скрывается что-то более интересное, если можно было это так назвать. — А ничего, — Лиза поставила кружку на стол с громким стуком. — У нас оказывается курит тут один товарищ. А наша кудрявая Малифисента лично спалила его вчера вечером, за клубом. На что он ответил: Да я Париж … Нет блин Лондон. А из меня всю душу вытрясли. Позвали на ковёр, где в совсем в не приличных позах отымели всё что могли. Ну и написала я объяснительную, у меня уже вторая! А я тут еще работать хочу! Аня слушала, пытаясь осмыслить информацию. Здесь действовало довольно простое правило: Три объяснительных и чемодан, вокзал, аэропорт…. Ну конечно, подростки мальчики и курение — это было делом уже привычным, но вот реакция Лизы казалась непропорциональной. Причём тут рыжеволосая девчонка? — И что, ты раньше мне не сказала? Почему? Мы же вроде бы напарники, я бы провела беседу о вреде курения. Мы бы обсудили всё по душам… я бы объяснила, что здесь этого делать не стоит… — Не всё так просто, Ань, — Лиза снова вздохнула, её голос звучал устало. — Ты думаешь, всё можно решить словами? Но это не так. Подростки они своенравные и дерзкие. Они не то что даже слушать не станут, они тебе ещё и выскажут, мол, «не твоё дело», и «тебя это не касается». Ты слишком наивная что-ли… Поставь себя на их место, разве бы ты стала слушать кого-то? — Даже если это и так, Лиза. К каждому можно найти подход, войти в доверие, стать авторитетом и объяснить всё. — Аня приняла защитное положение. — Но даже если ты права… Это же не значит, что все такие. Ты сегодня выплеснула свою злость на совершенно невиновного человека. Разве это правильно? Туктамышева задумалась, плеская кипяток в кружку. Она пыталась вспомнить, с чего вообще начался её конфликт с юной девицей. И поняла, что особых оснований со стороны девочки, имя которой она так и не запомнила, в целом и не было. Что же получается? Она действительно просто попала под горячую руку. Осознание этого, как ни странно, не облегчило её состояние, а наоборот, добавило новую нотку — вины. — Ань, — её голос стал тише, в нём появилась определённая усталость, переходящая в просьбу. Возможно даже мольбу. — Давай не сейчас. Без твоих вот этих практик психологических, пожалуйста. Мне и так мозги уже вынесли и занесли обратно. Лиза говорила не просто из усталости. В её словах проскальзывала некоторая обида, попытка дистанцироваться от слишком, как ей казалось, глубокого погружения Ани в ситуацию. Её уже достаточно взрослую и сформировавшуюся личность сейчас отчитываются как нашкодившего подростка, что накричал на маму с папой. — Ты студентка, а не кандидат психологических наук, — добавила Лиза, и в её голосе появилось нечто, похожее на снисхождение. — Я понимаю, ты хочешь помочь. Но иногда… иногда всё проще, чем тебе кажется. Не надо копать так глубоко. Это лагерь и дети. Здесь день прошёл и всё забыли. — она отмахнулась рукой, проходя к шкафу. В словах Лизы было ясное желание закончить неприятный разговор и лёгкий упрёк, попытка принизить авторитет Ани, поставив под сомнение её компетентность. Ну конечно, она, с её многолетним опытом, видела в Ане ещё зелёную студентку, чьи знания пока что остаются в пределах учебников. Для Лизы, чьи методы основывались на практическом опыте, для Ани казались либо глупыми, либо неэффективными. Таким же способом защититься, Лиза сейчас пыталась сохранить своё лицо. Не ударить им в грязь. Аня, услышав это, почувствовала, как внутри неё поднялась волна. Цунами. Конечно, она была ещё студенткой и относительно молодой. Но это не значит, что её взгляды были «бредом». Её подход, основанный на эмпатии и поиске причин, может помочь, в то время как жёсткость Лизы, как показал сегодняшний день, может только создать очередную проблему. — Лиза, — начала Аня, её голос стал твёрже, но без агрессии. Она была ни к чему. — У меня есть глаза, и я видела сегодня то, чего ты, возможно, не замечаешь. Сегодня ты просто так прицепилась к ребенку, хотя она вовсе была не виновата, в том что ты сегодня не в настроении. И да, я студентка, но это не значит, что мои методы бесполезны. Это значит, что я только учусь применять их. И я верю, что это правильный путь. Аня не собиралась вступать в спор, но и молчать, когда её обесценивают, она не могла. Она знала, что в работе с подростками, особенно в условиях лагеря, нужен баланс. «Ругать нельзя хвалить!» — они, как наставники, сами выбирают куда здесь ставить запятую. Туктамышева лишь взглянула, на разгоревшуюся напарницу. Она была слишком истощена, чтобы вести эти дискуссии. Ей хотелось просто покоя, или, по крайней мере, возможности справиться со своими эмоциями без внешнего давления. — Ты должна извиниться, — пробубнила Аня, вновь отвернувшись к бумагам, но её взгляд был направлен куда-то в пространство, словно она не видела перед собой не канцелярский стол. Лиза вновь помолчала. В её глазах мелькнуло смятение, а затем — что-то ещё. А что надо было говорить? Признать, что она была неправа? Это было тяжело. Для взрослого тяжело. Принципы, рамки и границы… — Извиниться? — её голос был тихим, но в нём не было раскаяния, скорее — недоумение. — За что? За то, что я сказала правду? Это лагерь, здесь день прошёл и всё забыли. — Не за правду, Лиза, — мягко возразила Аня, не поднимая глаз от бумаг. — А за то, как ты это сказала. И за то, что ты сделала это на глазах у всех. Это был удар ниже пояса. И нет, не забудут. Ты забудешь, но не тот кого ты «ударила». Лиза закусила губу. В словах Ани была доля правды. Она вспомнила взгляд той девочки. Такой острый и хищный, но с долей обиды, такой горькой.

***

Мероприятие закончилось, и остаток дня пролетел просто молниеносно, утонув в шуме и суете. Для Саши этот остаток дня был лишь размытым пятном, из-за пережитого. На тихом часу она лежала на кровати, пялясь в тот самый холодный, безликий потолок своей комнаты. Стараясь несщадно унять головную боль, которая, казалось, стала её верной спутницей, она тщетно пыталась найти облегчение. А потом, неведомо для себя, провалилась в сон. Кажется, девочки по комнате — Алёнка и Камила, сфотографировали её в этот момент. И уже после тихого часа, за полдником, они втроем, невольно хохотали над этим снимком. — Смотри, — показывала Алёнка, смеясь, — ты как с головой закуталась в это покрывало! Только рыжий хвост торчит… Камила, сидевшая рядом с ней за столом, тоже улыбалась, глядя на фотографию, переданную на телефоне из рук в руки. Саша, впервые за этот долгий, тяжелый день, почувствовала, как легкая, почти незаметная улыбка тронула её губы. Её рыжий хвост, торчащий из-под одеяла, выглядел забавно. Снимок, сделанный в момент её сна, конечно вызывал легкий стыд, ну и какую-то странную, робкую радость, в том что кто-то находил это милым. Алёна продолжала: — А ты так сладко спала! Будто бы малыш, пупсик… Саша слушала их и напряжение постепенно ослабевало. Этот снимок, эта маленькая, смешная деталь её сна, стала чем-то вроде «мема» их комнаты.

***

Вечерние часы промелькнули, как вспышка и вот уже настал ужин. Аня, похожая на взбудораженную белку, металась между штабом и столовой, пытаясь объять необъятное. Станции после мероприятия нужно было разобрать, вечерняя планерка по завтрашнему дню уже маячила на горизонте, а еще оставался насущный вопрос с Лизой. Все таки сегодня здорово вымотается, зато спать будет точно, как убитая. Возвращаясь из штаба, Аня чувствовала, как в голове гудит рой мыслей. Завтра — президентские состязания, потом, если повезет с погодой, открытие бассейна и соревнования по водному поло. А если нет — баскетбол или настольный теннис. И, конечно, тематическая дискотека сегодня вечером — детям нужно было об этом сообщить. На улице темнело. Алый, сочный закат разливался по небу, раскрашивая облака в немыслимые оттенки. Такой закат мог бы быть моментом умиротворения, но Аня видела в нем лишь спешку, необходимость успеть всё до наступления полной темноты. Шагая вдоль тропинки, ведущей к корпусу, Аня остановилась. «Чудесный все-таки закат…» Задумалась на мгновение Аня. В жизни порой важно видеть чудесное в мелочах. Забегая на крыльцо Щербакова опешила. Лиза? Её коллега сидела на ступеньках крыльца, активно перелистывая какие-то бумаги. О Господи! Аня совсем забыла, это был сценарий на вожатский концерт в середине смены. Чёрт! Ведь свою роль она еще даже не открывала. Кажется этой ночью сон ей не светит. Опять. — Это сценарий сценки? — спросила Аня, подойдя и присев рядом. Лиза подняла веки, и в глазах её мелькнуло подтверждение. — да, он самый. А ты скачала музыку к нашей сцене? — поинтересовалась Туктамышева снова вчитываясь в текст, — завтра уже на репетиции полный прогон будет. Щербакова хлопнула себя по лбу. Все таки она что-то забыла. М-да, за двумя зайцами погонишься, музыку скачать не успеешь. Усмехнулась Аня. — Не переживай. Я сейчас пойду, попробую поймать сигнал. И скачать. Всё будет сделано! С этими словами Аня, не теряя ни минуты, взяла телефон и отправилась к той самой поляне. Место, которое считалось «зоной покрытия», было известно всем вожатым и многим детям. Это была небольшая полянка на краю лагеря, где иногда, если повезет, можно было поймать слабый, еле уловимый интернет. Путь к поляне был уже погружен в наступающие сумерки. Воздух был пропитан ароматом хвои и влажной земли, смешивающимся с особым запахом вечера. Аня чувствовала, как её собственное напряжение немного ослабевает под этим вечерним спокойствием, но о предстоящих делах не давала расслабиться до конца. Придя на поляну, Аня увидела, что она не одна. Несколько ребят, уже освоивших «секрет» этого места, сидели на траве, уткнувшись в свои телефоны, с сосредоточенными лицами. Аня присела на лавочку, в стороне от них, и включила мобильник, что ослепил её своей яркостью экрана. Индикатор сети был едва заметен, пару палочек. Время тянулось медленно в попытках загрузить этот файл. Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, и над поляной сгустились синие сумерки. Вокруг стало прохладнее. Аня иногда слышала, как вздыхали другие ребята, радуясь очередному пойманному сообщению. Прошло, наверное, около получаса. Аня, наконец, закончила «интернет-дела». То, что в обычной жизни она сделала бы за доли секунды, здесь требовало уйму времени. И нервов, после каждой провальный попытки скачивания.

***

После ужина, когда многие шумно собирались на очередную вечернюю дискотеку, разбредаясь по корпусу. Саша, как обычно, пошла звонить. Её путь лежал к той самой поляне. Ей нужно было кое-что другое — связь. Связь с тем миром, который остался за пределами этих лагерных стен, где её знали, где её любили, где она не была другой. Саша шла медленно. Закат, ещё недавно такой алый и торжественный, теперь лишь подчёркивал состояние души. Деревья, густые и молчаливые, казалось, сжимались вокруг неё, превращая её в крошечную точку в огромном, чужом мире. Взяв телефон, она с надеждой посмотрела на экран. Заряжен. Ещё бы связь ловило. Мама. Она ещё не звонила маме. Не получалось. А вдруг… вдруг сейчас она сможет поговорить с ней? А ведь рассказать было чего… Пальцами Саша набрала номер. Каждый гудок отдавался в её ушах, словно предвещая либо долгожданное облегчение, либо новое разочарование. И вдруг… послышался ответ. — Алло? — знакомый, такой родной голос. Сердце Саши сжалось в предвкушении. — Мам, — вырвалось у Саши. И в этом единственном слове было столько всего: и усталость, что пропитала каждую клеточку её тела, и обида, жгучая, словно незаживающая рана, и та глухая, ноющая боль, которую она так долго пыталась скрыть. — Саша? Это ты! — голос мамы мгновенно стал более мягким. — Ты как? Что-то случилось? Совсем мне не звонила. Как дела? И тут, словно дамба прорвалась. Слова, которые она так долго, так отчаянно сдерживала, ринулись потоком, вырываясь наружу с неудержимой силой. — Понимаешь… у меня не получается, — начала Саша, её голос дрожал, уже не столько от желания скрыть слезы, сколько от настоящей, подступающей истерики. — На меня тут все злятся. Они… Пожалуйста, забери меня отсюда, мам! Я лучше дома буду одна сидеть, чем здесь… эти вожатые они… ну, они вообще собаки какие-то… — последние слова вылетели с такой горечью, что Саша сама испугалась их резкости. Слезы наворачивались сами. Она несколько дней пыталась дозвониться до мамы, столько раз врала ей в сообщениях, что всё хорошо, пыталась быть той самой «крутой» и «самостоятельной» Сашей, которую, как она думала, от неё ждут. И вот — такой крах. Это было неправильно. Так несправедливо. Ведь они хотели лучшего, чтобы она не сидела дома одна во время их командировки, чтобы она «получила новый опыт». А вместо этого… — Мне тут так плохо… — возможно, это звучало как детская истерика и недовольство. Как избалованный ребёнок в магазине, требующий игрушку. Но нет. Это было то самое, щемящее чувство в груди, которое она ощущала, когда понимала, что совершила ошибку. Что всё это — не её, что она здесь чужая. Голос мамы, казалось, ни капли не дрогнул. Неужели ей всё равно? Неужели она не слышит, как сильно её ребёнок страдает? — Саша… — она выдохнула в трубку, и в этом выдохе слышалась долгая пауза, как будто мама подбирала слова. — Ну не всё же так плохо? Есть же что-то и весёлое. Что не так с вожатыми? Ты можешь мне нормально рассказать, пожалуйста? Рыжеволосая, петляя, облокотилась об ствол сосны, которую нашла по пути. Нет, здесь вовсе нет ничего положительного. Она чувствовала, а отрицательное даже перевешивает, захватыевает и будто берет на удушающий. Она не знала, что делать. Казалось, что дальше будет только хуже, что она застряла в этом кошмаре, и нет никакого выхода. Оставалось только сдаться. — Всё плохо, мам, — её голос снова повышался, становясь эмоциональным, надрывным. — Вожатая вообще взъелась на меня просто так! Я не хочу тут эту смену торчать. Я бы столько всего успела бы сделать за это время… дома… Вы можете забрать меня? Пожалуйста! Я… я не доживу до конца смены… Я просто не выдержу этого. Чья-то рука пугающе опустилась ей на плечо. Саша, вздрогнув, резко отложила телефон, который едва не выскользнул из её хватки. Её глаза метнулись вверх, устремляясь в лицо напротив. Вожатая. Аня. Сердце ёкнуло. Слава богу, не Лиза. Иначе, тут бы точно разразилась драма, или, чего хуже, физическая стычка. Саша была не из тех, кто молча терпит, особенно когда её загоняют в угол. Но взгляд Ани… почему у неё было такое выражение, будто она вот-вот заплачет? Это было настолько неожиданно, что даже Саша, в последнее время привыкшая к резким перепадам настроения окружающих, на мгновение растерялась. Ей никогда не нравилось, когда кто-то показывал слабость, особенно когда это касалось кого-то выше по статусу, например вожатых. Это воспринималось как уязвимость. Чего она, как спортсмен, инстинктивно не любила. Откуда она вообще тут взялась?!

***

Кое-как, почти молитвенно шепча слова, словно уговаривая сам аппарат, Аня добилась своего. Музыкальное сопровождение к их номеру, такое важное и такое капризное в плане загрузки, наконец-то скачалось. Шатенка, облегченно выдохнув, уже собиралась вернуться в корпус. Через час отбой, а значит, нужно будет обойти все комнаты, проверить, чтобы дети не засиделись, не шумели, собрать телефоны, чтобы сон их был спокойным. На обратном пути, отойдя от поляны, она нечаянно наткнулась на чей-то эмоциональный диалог. Приближаясь к лавочкам, Аня услышала надрывные, полные обиды слова, и инстинктивно замерла, стараясь не спугнуть. Тихо обойдя кусты, она увидела знакомую рыжую макушку, склонившуюся с телефоном. …Вожатая вообще взъелась на меня просто так! Я не хочу тут эту смену торчать. Я бы столько всего успела бы сделать за это время… дома… Вы можете забрать меня? Пожалуйста! Я… я не доживу до конца смены… Я просто не выдержу этого… Голос звучал так надрывно, с такой явной обидой, что Ане самой стало не по себе. Эти слова, коснулись её сердца. Осторожно, чтобы не спугнуть, Аня сделала шаг ближе, протягивая руку. Рыжеволосая обернулась. Её глаза, и без того пугающие своей пронзительностью, сейчас расширились от испуга и удивления. Она явно не ожидала здесь кого-то увидеть, тем более во время такого откровенного разговора. В тот момент, когда напряженное молчание стало почти невыносимым, Саша, словно пытаясь скрыть своё смущение, рискнула его нарушить. — Я просто с мамой разговаривала… — отмахнувшись, бросила она, делая вид, будто её ничего не волнует, будто этот разговор — пустяк, незначительная мелочь. — Я так и поняла… — Аня опустила свои грустные, карие глаза в пол, словно ища там что-то. Рубль уронила что ли? Она не знала, как реагировать. С одной стороны, это был очень личный разговор, но с другой — она чувствовала, что должна помочь разобратьсяс этим. Она тут наставник, родитель, как вторая мама. — Саш… пойдем поговорим? Где-нибудь, где нам никто не помешает? Саша опешила. Разговаривать? С Аней? Казалось, у них не было ничего общего, кроме статуса «вожатой» и «ребенка». Девочка выдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Она всё ещё чувствовала себя растерянной, но что-то в спокойном, понимающем взгляде Ани подсказало ей, что здесь, возможно, не было варианта отказа. Поэтому она лишь кивнула. Аня развернулась, зазывая Сашу следовать за ней. Саша пошла за ней, её походка была краткой, порывистой, сердце в груди билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу. «И что за день сегодня такой?» — промелькнуло в её голове. «Очень странный день». Они вышли на свет фонарей, освещающих аллею у корпуса. Аня выбрала место чуть в стороне, за углом корпуса, подальше от посторонних глаз, но всё ещё под присмотром лагерной ночи. Она развернулась, её взгляд, мягкий и внимательный, бегал по фигуре напротив. Саша стояла, всё ещё немного сжавшись в себе. Ане хотелось что-то сказать, объяснить, но она не знала, с чего начать. Она не могла извиниться за Лизу, за то, чего не совершала сама, но чувствовала, что ей нужно как-то разрядить эту атмосферу вражденности между соотрядником и вожатым. С таким их совместным отношением, дело бы дальше не пошло. — Саш… тебе больше не стоит перекаться с Лизой. Что? — Опять туда же. Да я уже поняла, что во всем виновата я! — Саша вскинулась, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение. — Можно не повторять по сто раз, как будто я не слышу? — Она окончательно разочаровалась в этом месте. И в людях, которые здесь работали. Хотелось уже развернуться и уйти, забыть об этом нелепом разговоре, но рука вожатой скользнула по её локтю, мягко, но настойчиво. — Подожди, пожалуйста… Ты не в чём не виновата, — на глазах Ани выступила пелена солёной жидкости. Она понимала, понимала, как сейчас чувствует эта девочка, и сама ощущала абсурдность всей этой ситуации. Её, обычно такую сдержанную, сейчас прорывало. Она была из тех, кто может расплакаться над трогательным видео с котиками в ТикТоке, и сейчас эта сентиментальность выплескивалась наружу. — Понимаешь… просто Лиза перешла границы. Такого не должно было произойти. Это я виновата. Я её не остановила. Саша смотрела на Аню, пытаясь понять, не лукавит ли она. Но в глазах Ани не было фальши. Было лишь сочувствие и неподдельное участие. Это обезоруживало. — А вы-то тут при чём? — Саша возмущённо вскинула брови, совершенно не понимая, почему старшая вожатая берёт вину на себя. Что это за игра? — Ну, мы же не зря вместе работаем, — Аня усмехнулась, смахивая слезу с ресниц. — Чтобы полагаться друг на друга. Ты говорила, что тебе тут не нравится? Это всё из-за Лизы? — Да причём тут она… Тут и без неё всё идёт через одно место… Ой… — Саша осеклась, испугавшись, что сказала лишнего. Но было поздно Саша смотрела на Аню, и впервые за весь этот долгий, тяжёлый день, в её груди появилась крошечная, но ощутимая игла. Она ошибалась в ней. В этой вожатой было что-то такое, что успокаивало, что давало почувствовать себя услышанной. Эта оказалась милая, правильная вожатая. — Ты… Вы правда не думаете, что я просто истеричка?» — спросила Саша, её голос стал тише, почти шепотом. Аня отрицательно покачала головой. — Ни в коем случае. Кто вообще вложил такую мысль в твою светлую голову? — возмутилась шатенка, шутливо взъерошив её волосы. Эти эти действия, сделанные так просто и искренне, заставили Сашу почувствовать что-то новое. Не жалость, не осуждение, а настоящее, человеческое участие. Возможно, это был первый шаг к тому, чтобы начать смотреть на это место по-другому. И, возможно, к тому, чтобы увидеть, что не всё вокруг настроено против неё. К счастью Аня, своим добрым сердцем и пониманием, давала ей эту возможность. Аня заметила эту грусть в зеленых глазах. — Эй… Ну чего ты… Это ещё только начало, — Аня попыталась улыбнуться, и эта улыбка, хоть и была немного натянутой, казалось вполне искренней. — Всё интересное ещё обязательно будет впереди, не надо так категорично… — попыталась воодушевить Щербакова, — А Насчёт Лизы… Забудь это, пожалуйста, зайка. — На этом прозвище Саша скривилась. Что за кринж? Это было странно, но Аня продолжила, стараясь смягчить впечатление. — Я обещаю, что такого больше не повторится. Она обязательно извинится перед тобой. Саша недоумевала. Что же, подобное её удивляло. Даже поражало. Её, привыкшую к резкости и прямолинейности, такие мягкие, хоть и немного наивные, обещания ставили в тупик. — Завтра у нас Президентские старты, — Аня попыталась перевести разговор на позитивную ноту, её глаза загорелись. — Я видела, ты спортом занимаешься. Вот и поучаствуешь? Правда же? Не всё так плохо, как ты думаешь… — Она потянулась к Саше, приобнимая её за плечи, тихо прошептав: — Не надо уезжать, свыкнешься. Ещё будешь плакать в конце смены. Саша была удивлена, но, к своему собственному удивлению, не отстранилась. Она приняла объятия, чувствуя тепло Аниного тела. — Не буду, — буркнула она. Отчего-то все эмоции, бушевавшие внутри, начали медленно сходить на нет. Оставалось лишь детское, слегка обиженное недовольство. — Ну, это мы ещё посмотрим, — Аня улыбнулась и подмигнула, пытаясь развеселить. — Все так говорят сначала… Её слова, произнесённые с неподдельной теплотой, словно развеяли последние остатки обиды в душе Саши. Улыбка Вожатой была такой искренней, в ней не было натянутости, только доброе лукавство. Саша, в свою очередь, лишь слегка буркнула в ответ, но её плечи расслабились, и внутреннее напряжение, начало отступать, а в голове было тысяча вопросов. Как она видела, как глубоко её их ранят неосторожные слова? Неужели это было так явно? А впрочем, разве это важно? Понимающий вожатый… Это редкость или базовый минимум? Вот уж вопрос… кажется, что это как лотерейный билет. Иногда выпадает, и ты чувствуешь себя так, будто выиграл джекпот — вот как с Аней. Но чаще… чаще кажется, что это большая редкость. Как будто взрослым проще всего раздавать команды, диктовать, или просто игнорировать. Может, это и есть базовый минимум — чтобы тебя хоть как-то слышали. Но вот чтобы по-настоящему понимали… Это, скорее, редкая удача. Как повезти в лотерею. Сегодня вот повезло. Но что завтра? Ведь лагерь продолжал жить своей жизнью. Не останавливаясь ни секунды. Завтра будут новые испытания, новые радости и, возможно, новые трудности. Но сегодняшний день, с его бурей и затишьем, с его слезами и робкими улыбками, оставил свой след. След, который, возможно, в будущем, станет частью той самой победы, выигранной лотереи, джекпота… Но будет ли это победой? Однозначного ответа нет.