Цикл

Отец приходил с работы мрачнее тучи и, бросая взгляд на нетронутый поднос у двери, лишь сжимал кулаки и уходил в свою комнату, не в силах ни понять, ни смириться с происходящим. Дни слились в один непрерывный мучительный цикл: голод, слабость, тихий стук в дверь, плач матери, запах остывающей еды и немигающий взгляд, устремленный в темное дерево, которое стало единственным связующим звеном с тем, ради кого он себя уничтожал. Он снова уходил в себя, в прострацию, но на этот раз это был осознанный, яростный выбор — протест против всего мира, не желавшего принять его любовь. Тишина в комнате стала густой, звенящей, прерываемой лишь слабым, прерывистым дыханием Джиена. Он уже не плакал. Слезы высохли, оставив после себя лишь соленую стянутость кожи на щеках и пустоту, более страшную, чем любая боль. Голод из острого, режущего ощущения превратился в постоянный, гулкий фон, в глухое нытье где-то глубоко внутри, которое уже стало частью него самого. Он почти не двигался. Силы покидали его с каждым часом. Временами сознание уплывало, и тогда ему чудились шаги за дверью — не мамины тяжелые, а легкие, уверенные. Ему казалось, что по щеке скользнет знакомое прикосновение, а в ушах прозвучит тихий смех. Он шептал имя в полубреду, цепляясь за эти видения, как утопающий. Мама уже не стучала. Она подходила к двери и молча стояла несколько минут, прислушиваясь к тишине за ней, и уходила, не в силах вынести это молчание. Подносы с едой у двери сменялись с пугающей регулярностью, превращаясь в немой укор и свидетельство ее беспомощности. На третий день отец не выдержал. Он пришел с работы, увидел очередной нетронутый поднос, и что-то в нем сломалось. Он не стал стучать. Он уперся плечом в дверь — старую, непрочную — и с одного мощного толчка выбил ее. Джиен даже не вздрогнул. Он сидел, прислонившись боком к статуе, лицо его было серым и осунувшимся, глаза закрыты. Он был настолько легким, что отец, подхватив его на руки, ахнул от этого неестественного веса. — Вызывай скорую! — крикнул он жене, голос его хрипел от ужаса. Мир для Джиена снова расплылся, превратившись в кашу из чужих голосов, резкого света и тряски. Его везли куда-то, тыкали в руки капельницы, но он уже почти ничего не чувствовал. Физическая боль была ничтожна по сравнению с той дырой, что прожгла ему душу. Очнулся он уже в больничной палате. Белые стены, знакомый запах антисептика. В руке — катетер, от которого тянулась трубка к стойке с физраствором. Он был слаб, как муха, но сознание было пугающе ясным. В дверях стояла его мама. Она смотрела на него, и в ее глазах читалось не просто облегчение — там был животный, первобытный страх. Страх потерять его навсегда. — Мама, — его голос был едва слышным шепотом. — Я не сдамся. Она не стала его упрекать, уговаривать, плакать. Она просто подошла, села на край кровати и взяла его холодную, беспомощную руку в свои. — Я знаю, — тихо сказала она. И в этих двух словах была вся ее сломленная покорность и бесконечная, неизбывная любовь. — Я знаю, сынок. Она понимала, что никакие капельницы не вылечат его. Они вернут его тело, но его душа останется там, в той комнате, перед деревянной статуей, в цепких объятиях призрака. И она, мать, проиграла эту войну. Осталось только выбрать — потерять его совсем или принять его страшный, изуродованный мир, лишь бы он оставался живым. Она молча сидела и гладила его руку, а он смотрел в белый потолок, и в его ослабевшем теле вновь зрела та же самая, неизменная решимость. Он снова начал свой путь к ней — к госпоже Чхве, к ее согласию, к своему призрачному браку. На этот путь его толкала не сила, а последняя, отчаянная слабость. Он пролежал в больнице три дня. Три дня капельниц, безвкусной больничной еды, которую он механически проглатывал, и молчаливых визитов родителей. Они больше не пытались говорить о главном. Они говорили о погоде, о соседях, о пустяках — хрупкий мостик над пропастью, которая их теперь разделяла. На четвертый день его выписали. Дорога домой прошла в полном молчании. Мать смотрела в окно, отец — на дорогу. Джиен сидел на заднем сиденье, чувствуя себя чужим в собственном теле, в этой машине, в этой жизни. Дома его ждала та же комната. Та же статуя в углу. Но что-то сдвинулось. Сдвинулось безвозвратно. Мама помогла ему лечь в постель, поправила одеяло. Ее движения были осторожными, почти робкими. Она боялась его снова спугнуть, снова вогнать в то оцепенение. Она собиралась выйти, когда он тихо, почти беззвучно, произнес: — Мама. Она замерла у двери, не оборачиваясь. — Он не уйдет, — прошептал он. Его голос был плоским, лишенным эмоций. — Никогда. Я буду пытаться снова и снова. Пока не умру. Или пока вы… не согласитесь… Простите. Она обернулась. На ее лице не было ни гнева, ни ужаса. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. Усталость от войны, которую она проиграла, еще не начав ее. — Что ты хочешь от нас, Джиен? — спросила она, и ее голос звучал надтреснуто. — Чего ты ждешь? Чтобы мы сказали «да»? Чтобы мы подписали бумаги и благословили тебя на… на это? — Да, — одинокое, короткое слово прозвучало как приговор. Она медленно подошла к кровати, опустилась на край. Она смотрела не на него, а на свои руки, сцепившиеся в тугой узел на коленях. — Я не понимаю, — сказала она тихо. — Я никогда не пойму этого. Для меня это… неправильно. Ненормально. Но… — она сделала глубокий, дрожащий вдох, — но я вижу, что иначе я тебя потеряю. Совсем. Она подняла на него глаза, полные слез, которые так и не пролились. —Я не могу тебя потерять. Ради призрака, ради твоих фантазий… я не могу потерять своего сына. Джиен замер, не дыша. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, немыслимый момент. — Я поговорю с отцом, — выдохнула она, и казалось, что с этими словами из нее уходит последняя сила. — Я не знаю, как его уговорить. Не знаю, что сказать. Но… я попробую. Ради тебя. Только… — ее голос сорвался, — только обещай мне. Обещай, что больше не будешь так делать. Что будешь есть. Что будешь жить. Хотя бы внешне. Он смотрел на нее, и впервые за долгое время в его опустошенных глазах что-то дрогнуло. Не радость. Не торжество. Что-то вроде щемящей, горькой благодарности. — Обещаю, — прошептал он. Она кивнула, быстро встала и вышла из комнаты, не в силах больше сдерживаться. За дверью он услышал ее сдавленные, душащие рыдания. Джиен остался один. Он лежал и смотрел в потолок. Он добился своего. Вырвал у жизни эту жуткую, немыслимую уступку. Но на душе не было легко. Была та же тяжесть, та же пустота, лишь прикрытая тонким слоем хрупкого перемирия. Он повернулся на бок, лицом к статуе. —Слышишь? — прошептал он в тишину. — Мы победили. Но статуя молчала. И в ее молчании было больше правды, чем во всех его победах. Он сдержал слово. На следующее утро он вышел на кухню. Бледный, исхудавший, тень прежнего себя, но — он вышел. Он молча сел за стол и стал ждать. Мама, с красными, опухшими от слез глазами, поставила перед ним тарелку с кашей. Руки ее дрожали. Он взял ложку и начал есть. Механически, безвкусно, но — ел. Отец вошел на кухню, увидел его за столом, и его лицо исказилось сложной гримасой — облегчение, смешанное с горечью и непроходящим ужасом. Он молча налил себе кофе и сел напротив. Никто не говорил ни слова. Звук ложки о тарелку казался оглушительно громким. После завтрака Джиен поднял на отца взгляд. —Я поеду к ней сегодня, — сказал он тихо, но твердо. — К госпоже Чхве. Мне нужно знать ее решение. Отец отпил кофе, поставил чашку с глухим стуком. —Твоя мать все рассказала мне, — его голос был низким, подавленным. — Я не… я не понимаю этого, Джиен. Для меня это против природы. Противно Богу и здравому смыслу. — Он посмотрел на сына, и в его глазах стояла неподдельная боль. — Но я вижу, что иного выхода у нас нет. Иначе мы похороним тебя по-настоящему. Он отвернулся, глядя в окно. —Делай что хочешь. Я… я не буду мешать. Но и благословлять не стану. Просто… — он сглотнул, — просто делай то, что должен делать. Ешь. Спи. Не заставляй мать сходить с ума от волнения. Это было не согласие. Это было капитуляция. Признание поражения в войне за здравомыслие собственного сына. Джиен кивнул. Этого было достаточно. Час спустя он уже шел по знакомой дороге на холм. Его ноги еще подкашивались от слабости, но он шел, подгоняемый новой, холодной целеустремленностью. Он позвонил в звонок у ворот. Госпожа Чхве открыла ему почти сразу, словно ждала. Она окинула его внимательным, оценивающим взглядом, заметила его болезненную худобу, синяки под глазами, но ничего не сказала. Просто молча впустила. В гостиной пахло тем же чаем. Они сидели друг напротив друга, как в тот первый раз. —Мои родители… не против, — сказал Джиен, не в силах скрыть дрожь в голосе. Она медленно кивнула, ее лицо оставалось непроницаемым. —Я чувствую, что ты заплатил за это высокую цену, — заметила она тихо. Он опустил глаза. Ответа не последовало. Он и не ждал вопросов. Госпожа Чхве вздохнула. —Хорошо. Я исполню твое желание. Я дам согласие на посмертный брак. Но не жди от этого чуда, Джиен. Бумага не воскресит мертвых. Не исцелит раны. Она лишь… узаконит твое горе. — Я знаю, — прошептал он. — Мне нужно только это. Она встала, подошла к старинному секретеру, достала оттуда несколько официальных бланков. —Это нужно будет подписать твоим родителям. И мне. И тебе. После этого мы подадим заявление. Юридически это… сложно, но возможно. У меня есть связи. Она положила бумаги перед ним. Они лежали на столе, белые и бездушные, но для Джиена они значили больше, чем все в этом мире. — Спасибо, — выдавил он, его горло перехватило. — Не благодари, — она покачала головой. — Я делаю это не для тебя. И не для себя. Я делаю это для него. Для его покоя. Может быть, это… наконец, позволит ему успокоиться. А тебе… — она посмотрела на него с бездонной печалью, — …найти в этом силы жить дальше. Хотя бы существовать. Джиен взял бумаги. Его пальцы дрожали. Он держал в руках не просто документы. Он держал в руках свой будущий гроб и свое спасение одновременно. Он добился своего. Его призрачная свадьба становилась реальностью. Он вышел из дома, прижимая папку с бумагами к груди. Солнце светило ему в лицо, но он не чувствовал его тепла. Внутри была лишь ледяная, беззвучная пустота, которую теперь предстояло заполнить бюрократией и трауром. Он шел домой, чтобы получить подписи родителей. Чтобы начать свою новую жизнь. Жизнь вдовца призрака. Джиен вернулся домой с папкой, прижатой к груди, как с священной реликвией. Воздух в доме был густым и неподвижным, словно в нем застыли все невысказанные слова, все слезы, все недоумение. Отец сидел в гостиной, уставившись в экран выключенного телевизора. Мама что-то бесцельно перебирала на кухне. Они оба вздрогнули, когда он вошел. Не говоря ни слова, Джиен подошел к отцу и положил папку с бумагами на журнальный столик перед ним. —Это нужно подписать, — его голос прозвучал глухо, без интонаций. — Обеим сторонам. Отец медленно, будто его руки весили центнер, потянулся к папке. Он открыл ее, пробежался глазами по официальным строкам, и его лицо исказилось гримасой то ли боли, то ли отвращения. Он долго смотрел на графу для подписи, затем поднял взгляд на Джиена. — Ты уверен? — спросил он хрипло. — Это навсегда. — Да, — ответил Джиен, не отводя глаз. Отец замер на несколько секунд, затем резко, с силой, словно вырывая что-то из себя, подписал бумагу. Он швырнул ручку на стол и отвернулся, глядя в стену, его плечи напряглись. Джиен взял папку и пошел на кухню к матери. Она стояла, прислонившись к столешнице, и смотрела на него с немым вопросом. Он молча протянул ей документы и ручку. Мама взяла их дрожащими руками. Она не стала читать. Она просто посмотрела на подпись мужа, и по ее лицу покатились тихие слезы. Она быстро, почти истерично, расписалась в нужной графе и отдала папку обратно, отвернувшись и уткнувшись лицом в ладони. Без лишних слов Джиен вернулся в свою комнату. Он положил папку на стол, сел на кровать и уставился в стену. Не было чувства победы, не было облегчения. Была лишь тяжелая, свинцовая пустота. Он получил то, чего хотел, и теперь в этой победе не было ничего, кроме оглушительного молчания. Процесс занял несколько недель. Недели тихих, механических действий. Визиты к юристу, подача заявлений, использование «связей» госпожи Чхве. Джиен участвовал во всем этом как автомат. Он отвечал на вопросы, подписывал бумаги, кивал. Его родители сопровождали его, бледные и молчаливые, исполняя свою часть страшной сделки. Наконец, все было завершено. Они стояли в том же кабинете юриста. Им вручили официальный документ, подтверждающий заключение посмертного брака между Квон Джиеном и Чхве Сынхеном. Джиен взял его. Бумага была холодной и невесомой. Он ждал, что в этот момент что-то изменится. Что хлынет свет, что он услышит знакомый голос, что лед в его груди растает. Но ничего не произошло. Он поблагодарил юриста кивком, развернулся и вышел. Его родители шли сзади, держась за руки, как два потерянных ребенка. Вернувшись домой, Джиен прошел в свою комнату. Он взял с полки небольшую, изящную шкатулку, которую когда-то купил на ярмарке, думая, что будет хранить в ней безделушки. Он аккуратно сложил туда брачное свидетельство. Оно лежало там одно, на бархатной подкладке, такое же одинокое, как и он сам. Он закрыл крышку и поставил шкатулку на полку рядом со статуей. Два саркофага. Один — для его любви, вырезанной из дерева. Другой — для его любви, запечатанной на официальном бланке. Мама джиена видела всю эту квартиру в проеме двери, но ничего не сказав ушла. Она давно не видела, чтобы сын радовался так искренно чему-то. Он сел на пол, на свое привычное место, и уставился на них. Он был официальным вдовцом. Его скорбь теперь имела печать и подпись. Но внутри ничего не изменилось. Боль не ушла, не преобразовалась. Она просто уперлась в очередную стену. Он добился всего, чего хотел, и теперь ему некуда было двигаться дальше. Осталось только тихо сидеть в своей комнате и хранить верность призраку, которого он сам и похоронил заживо. Решение было принято. Бумаги подписаны. Теперь предстояло исполнить обещание — ту самую свадьбу в китайском стиле, о которой он мечтал. Но из пышного, красочного праздника жизни она превратилась в строгий, траурный обряд. Подготовка была похожа на медленное, ритуальное облачение в саван. Все происходило в гнетущей, почти абсолютной тишине. Госпожа Чхве взяла на себя все организационные вопросы, ее холодная эффективность была спасительной — она избавляла Джиена и его подавленных родителей от необходимости принимать какие-либо решения. Они не ездили выбирать наряды в свадебные салоны. Портной приехал на дом к госпоже Чхве, и Джиену пришлось лишь стоять смирно для снятия мерок. Ткань для его костюма ханфу выбрали не алую, как полагается жениху, а глубокого, темно-бордового цвета, почти черного при определенном свете — цвета спелой вишни и пролитой крови. Вышивка на нем была не золотыми драконами и фениксами, а тонкими, почти невидимыми серебряными нитями, изображавшими вьющиеся стебли цветов, больше похожих на причудливые узоры инея. Самым страшным моментом стал выбор «фотографии жениха». Они с госпожой Чхве перебирали альбомы в той самой гостиной. Она была спокойна и невозмутима, он — сжавшимся в комок от боли. Когда его пальцы коснулись снимка, где Сынхен смеялся, запрокинув голову, госпожа Чхве мягко отвела его руку. —Не это, — тихо сказала она. — Это слишком живая. Выбери ту где он спокоен. Он выбрал. Строгое, немного отрешенное лицо, каким Сынхен бывал, погруженный в раздумья о своем искусстве. Эту фотографию увеличили, вставили в тяжелую раму из темного дерева, которая выглядела как дорогая икона или почетная грамота на похоронах. Затем пришло время для официального действа — смены фамилии. В том же кабинете у того же юриста Джиен подписал еще одну стопку бумаг. Когда он вывел последнюю букву в новом имени — Чхве Джиен — он почувствовал не радость или принадлежность, а окончательную потерю себя. Он словно подписал отказ от своей старой жизни, от своей семьи, от самого себя. Его отец, присутствовавший при этом, отвернулся и сжал кулаки так, что костяшки побелели. В день церемонии дом госпожи Чхве преобразился. Он был украшен с традиционной китайской роскошью: алые шелковые ленты, иероглифы «двойное счастье», вырезанные из золотой бумаги, множество свечей. Но отсутствие гостей, тишина и мрачные лица трех присутствующих — Джиена, его матери и госпожи Чхве — превращали всю эту красоту в декорации для спектакля-призрака. В центре зала стоял алтарь с портретами предков семьи Чхве. И прямо перед ним, на отдельном столе, — та самая тяжелая фоторамка с Сынхеном. Его застывшее, спокойное изображение смотрело на все происходящее. Джиен облачился в свой темно-бордовый ханьфу. Ткань была тяжелой и холодной. Он медленно вышел в зал. Не было музыки, не было друзей, не было смеха. Под ногами шуршал шелк, и этот звук казался невыносимо громким. Церемония была сокращенной, лишенной самых веселых и шумных обрядов. Не было испытаний для жениха, не было шуток. Были лишь поклоны: Поклон Небу и Земле.Джиен поклонился пустоте перед алтарем. Поклон родителям.Он поклонился госпоже Чхве и своей собственной матери, стоявшим рядом с каменными лицами. Они кивнули в ответ, их глаза были полны слез. Поклон друг другу.Он развернулся к портрету. К застывшим черно-белым глазам любимого. И низко, до самого пола, поклонился своему мертвому мужу. В этот момент что-то в нем надломилось. Он просто стоял, согнувшись в поклоне, не в силах разогнуться, чувствуя, как тяжелая рамка давит на него всей тяжестью семи лет разлуки, всей невыносимой правдой этого момента. Он обвенчался с фотографией. Он стал Чхве Джиеном. Он исполнил их общую мечту. И это было самым одиноким и самым страшным моментом во всей его жизни. Мама джиена сделала пару снимков сына, а после он отправился в брачную комнату. А они остались ночевать в этом доме Комната была погружена в тишину. Не в ту тревожную тишину, что была раньше, а в густую, тяжелую, почти осязаемую, как бархатный покров. Свадебные украшения, алые шелковые ленты и золотые иероглифы, выглядели в ночной темноте призрачными, чужими тенями. Джиен сидел на краю широкой кровати, предназначенной для двух человек. На прикроватной тумбе, прямо напротив него, стояла та самая тяжелая рамка с фотографией Сынхена. Застывшие черно-белые глаза смотрели на него с невозмутимым спокойствием. Он не плакал. Не метался. Внутри него была странная, неестественная ясность. Полное и абсолютное принятие. — Вот и все, — тихо произнес он вслух, и его голос прозвучал непривычно громко в тишине. — Мы поженились. Как ты и хотел. В китайском стиле. Он говорил с фотографией. Рассказывал о церемонии, о том, как темно-бордовый его наряд выглядел в свете свечей, о том, как его мама выдержала и не заплакала во время поклонов. Он говорил спокойно, будто делился впечатлениями с мужем после долгого дня. В его словах не было ни истерии, ни надрыва. Лишь усталая, конечная уверенность. — Ты теперь мой законный супруг, Чхве Сынхен, — сказал он, и на его губах даже дрогнуло подобие улыбки. — А я — твой муж. Чхве Джиен. Мы одна семья. Навсегда. Он помолчал, вглядываясь в знакомые черты на фотографии. —Но наступила брачная ночь, мой любимый. А ты… ты все там же. За стеклом. Он произнес это без упрека, просто как констатацию неоспоримого факта. Как констатацию тупика. Тогда он медленно поднялся с кровати. Движения его были плавными, почти ритуальными. Он подошел к стулу у туалетного столика — тяжелому, резному, под стать всему в этом доме. Поставил его в центр комнаты, прямо под потолочную балку. – Я бы очень хотел пожить как твой супруг, рассказать друзьям и всему свету о нашей свадьбе… Усыновить или удочерить ребенка... а может и двух. Но для начала закончить учебу, а уже потом стать хорошим родителем. Чтобы наш потомок гордо носил фамилию… Возможно он будет также хорош в творчестве как ты… Или уйдет в музыку как я. Его пальцы потянулись к застежкам своего темно-бордового ханьфу. Он снял его с себя медленно, с почти болезненным пиететом, словно это были не свадебные одежды, а священнические ризы. Шелк шипел, скользя по его коже, и наконец остался в его руках — длинное, алое полотно, тяжелое от вышивки. Он не скомкал его. Он аккуратно, с какой-то хирургической точностью, начал скручивать ткань в один тугой, прочный жгут. Его пальцы работали уверенно, без дрожи. Каждый виток был еще одним шагом к неизбежному. – Из-за тебя я совсем забыл о себе. Я не могу больше ни о чем думать. Ты каждый раз являешься мне во снах и в отражении. Я так устал… А ведь пообещал родителям жить. Закончив, он взвесил получившуюся веревку в руке. Кивнул, будто проверяя качество работы. Потом перебросил ее через темную деревянную балку на потолке. Концы свисали ровно, как ему и было нужно. Он встал на стул. Высота была подходящей. Он примерился, завязал концы прочным, надежным узлом, который не подведет. Петля получилась ровной и аккуратной. Он повернулся лицом к кровати. К фотографии. К тем самым спокойным, черно-белым глазам, которые наблюдали за ним. — Я иду к тебе, мой муж, — прошептал он. В его голосе не было страха. Лишь бесконечная усталость и странная, неземная нежность. — Наша брачная ночь будет долгой, длинною в целую вечность… Прости мама, прости папа. Ваш непутёвый сын не сдержал обещание. Он не закрыл глаза. Он смотрел на фотографию, впитывая в себя последний образ того, ради кого все это затевал. И скинул стул. Тишину разорвал глухой, короткий звук падения мебели. И потом — ничего. Только легкое покачивание темно-бордового шелкового жгута под потолком в комнате, украшенной для свадьбы, которая наконец-то состоялась полностью. Тишина. Она была абсолютной, завершенной, как будто мир застыл, затаив дыхание. Только слабый утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, медленно прорисовывал детали комнаты. Он касался алых шелковых лент, золотых иероглифов «счастье», пылинок, танцующих в воздухе. И он касался его. Джиен висел неподвижно. Его лицо, обращенное к портрету на тумбочке, было удивительно спокойным. Ни гримасы боли, ни ужаса — лишь легкая улыбка, застывшая на губах. В тусклом свете она казалась не зловещей, а умиротворенной. Наконец-то умиротворенной. Темно-бордовый шелк, туго скрученный в жгут, впился в шею, но сам он был прекрасен и торжественен в своем последнем уборе. Словно заснул посреди ритуала, который довел до конца. Портрет Сынхена в тяжелой раме стоял напротив, его застывший взгляд был устремлен на Джиена. Казалось, они смотрят друг на друга в этой вечной, безмолвной брачной ночи. Свечи давно догорели, оставив в воздухе сладковатый запах воска и тления. Так их и нашла мать. Она зашла утром, постучавшись легонько, больше по привычке. Не дождавшись ответа, она тихо приоткрыла дверь, неся поднос с завтраком — последнюю, отчаянную попытку вернуть сына к жизни. Поднос с грохотом разбился о пол. Фарфор рассыпался осколками, каша расплылась грязным пятном по идеально чистомy полу. Сначала не было крика. Был лишь короткий, свистящий звук, который она издала, не в силах вдохнуть. Руки ее повисли плетьми. Она замерла на пороге, уставившись на висящую фигуру сына, на его странную, безжизненную улыбку, на портрет, который безмолвно взирал на эту сцену. Ее сознание отказалось принимать это. Это была дурная шутка, кошмар, декорации к какому-то ужасному спектаклю. Но холодный ужас, поднимавшийся по спине, и ледяное безразличие, исходившее от фигуры сына, говорили об обратном. Медленно, шаг за шагом, она вошла в комнату. Ее ноги были ватными. Воздух был густым и сладким, им невозможно было дышать. Она подошла к нему, протянула дрожащую руку, коснулась его холодной руки. — Джиен… — это был не крик, а стон, вырвавшийся из самой глубины разорванной души. — Сыночек… что же ты наделал… Она обхватила его холодные ноги, пытаясь приподнять, развязать узел, но сил не было. Она просто прижалась лбом к его коленям и застыла, сотрясаемая беззвучными, конвульсивными рыданиями. В доме на холме, в комнате, украшенной для свадьбы, пахло смертью. И тишина, наконец, тишина...