Цикл

Он проспал долго и тяжело, как после долгой болезни. Когда сознание медленно возвращалось к нему, не было привычного приступа паники. Была лишь глубокая, все еще ломящая усталость во всем теле, но также и странное, забытое чувство — будто он заново родился в своем же теле. Он не вскакивал с кровати. Повернулся на бок и уставился на статую в углу. Утренний свет, пробивавшийся сквозь шторы, мягко освещал полированное дерево, делая его живым, теплым. И в этот раз она не казалась ему проклятым артефактом. Она была напоминанием. Целью. С этим ощущением он поднялся и пошел в ванную. Впервые за долгое время он посмотрел на свое отражение не с ненавистью, а с оценкой. Да, он все еще был бледным и худым. Синяки под глазами не исчезли за одну ночь, но их синева уже не была такой зловещей. В глазах, все еще таящих глубокую печаль, появилась тень былой ясности. Он аккуратно побрился, умылся ледяной водой, почувствовав, как она бодрит кожу. Оделся в чистую, хоть и немного висящую на нем одежду. На кухне мама уже ждала, на столе стоял готовый завтрак. Она снова смотрела на него с осторожной надеждой. —Ты… хорошо спал? — спросила она, едва дыша. —Да, мама, — он кивнул и сел за стол. — Спал. Спасибо за еду. Он снова ел. Медленно, осознанно, заставляя свое тело принимать пищу. Он не говорил много, но его молчание уже не было гнетущим и отстраненным. Оно было сосредоточенным. После завтрака он вышел во двор. Свежий воздух обжег легкие, и он закашлялся, но это был хороший, чистый кашель. Он сделал несколько неуверенных шагов, потом еще. Его ноги были ватными, тело слабым после недель лежания и голодания. Он был как новорожденный олененок, учащийся ходить заново. Так начались его дни. Новый ритуал, замешанный не на отчаянии, а на решимости. Утро: Завтрак. Короткая, все удлиняющаяся прогулка по улице. День: Он возвращался в комнату и садился напротив статуи. Но теперь он не просто смотрел в нее, пустым взглядом. Он изучал ее. Каждую линию, каждый изгиб. Он искал в ней скрытые смыслы, подпись мастера, любую зацепку. Иногда он тихо разговаривал с ней, будто она была проводником, связывающим его с тем, кого он потерял. Вечер: Ужин с матерью, во время которого он мог сказать пару фраз о погоде или о том, что видел на прогулке. Для нее это было счастьем. Сон стал его союзником. Кошмары возвращались иногда, заставляя его просыпаться в холодном поту с криком, застывшим на губах. Но они уже не были каждодневной пыткой. Теперь это были редкие набеги тьмы, с которыми он учился справляться. Он стал крепче. Прошла неделя. Две. Цвет лица постепенно возвращался, в глазах проступила осознанность, а не безумие. Синяки под глазами стали светлеть, превращаясь из фиолетовых в желтоватые, а потом и вовсе почти сошли. Он смотрел в зеркало и видел не призрака, а себя. Изможденного, израненного, но себя. Того, кто должен был отправиться на холм. Однажды утром, после завтрака, он не пошел на обычную прогулку. Он повернулся к матери, которая мыла посуду. —Мама, мне нужно сходить… по одному делу. Вернусь не поздно. Она замерла с тарелкой в руках, взгляд ее стал тревожным. Но она видела его собранность, видела ясный взгляд. Она боялась, но доверяла. —Хорошо, сынок. Будь осторожен. Джиен кивнул, надел куртку и вышел из дома. Он не бежал, как тогда, в припадке отчаяния. Он шел твердым, размеренным шагом. Его руки были сжаты в кулаки в карманах, но сердце билось ровно и гулко. Он был готов идти к матери Сынхена. Сначало путь до города на автобусе, а после пешком до самого холма. И вот Джиен уже стоит перед высокими коваными воротами. Сердце колотилось где-то в горле. Он нашел неприметную панель с кнопкой звонка и, сделав глубокий вдох, нажал на нее. Тишину нарушил лишь мягкий щелчок где-то внутри особняка. Через несколько мгновений массивная входная дверь открылась, и в проеме появилась женщина. Она была не той древней аристократкой из его страхов, а… обычной. Ей могло быть лет пятьдесят, не больше. Столько же, сколько его собственной матери. Она была одета в простое, но элегантное черное платье, и короткая стрижка лишь подчеркивала ее утонченные черты лица. Во всей ее позе читалась спокойная, глубокая печаль. Она молча взглянула на него, и на ее губах появилась легкая, понимающая улыбка, не доходящая до глаз. Она нажала на что-то в кармане, и ворота с тихим гуждением разошлись в стороны. Джиен почувствовал, как вся его уверенность мгновенно утекает сквозь пальцы. С каждым шагом по каменной дорожке к дому он чувствовал себя все более неуклюжим и потерянным. — З-здравствуйте, госпожа Чхве? — выдавил он, и собственный голос показался ему писклявым. Она лишь слегка кивнула в ответ, все с той же мягкой, томной улыбкой, приглашая его войти. Это была такая же улыбка как у него... И тут Джиена понесло. Слова понеслись путаной, сбивчивой чередой. Он пытался объяснить, кто он и зачем пришел, но предложения рвались, накладывались друг на друга. Глаза предательски наполнялись слезами, и он отчаянно опустил голову, стараясь скрыть их. Но женщина не выглядела испуганной или раздраженной. Она мягко коснулась его плеча — легкое, почти невесомое прикосновение. —Все в порядке, — ее голос был тихим и успокаивающим. — Не торопитесь. Проходите в дом. Мы можем поговорить внутри. Она повела его не в мрачный кабинет, а в светлую, уютную гостиную с большими окнами. Усадила в мягкое кресло, молча принесла ему маленькую коробочку с бумажными платочками и поставила на стол чашку дымящегося чая. Джиен, сгорая от стыда, извинялся за свои слезы, за беспокойство. Но она лишь качала головой, ее улыбка стала чуть теплее. —Ничего страшного. Выпейте чаю, успокойтесь. Время есть. Он сделал несколько глотков горячего чая, и постепенно дрожь в руках утихла. Собравшись с духом, он начал медленно, с самого начала. Он рассказал о себе. О том, как познакомился с Сынхеном, как тот показывал ему свою галерею, водил по тайным уголкам города. Он упомянул статую — ту самую, «Бесконечность» или «Петлю», как называл ее Сынхен, — и что, обнаружив ее одной-единственной среди пустоты, он не смог оставить ее там и забрал к себе. Он заверил, что готов немедленно вернуть ее, так как это собственность ее сына. Он говорил об их общих мечтах, о планах на свадьбу в китайском стиле, о том, как Сынхен брал на себя ответственность, говорил, что все устроит. Он признался, что не знал… не знал самого главного. — Я не знал, что его нет в живых уже… шесть лет, — прошептал Джиен, сжимая кулаки на коленях. Госпожа Чхве внимательно слушала, не перебивая. И когда он произнес эти слова, она мягко поправила его, и в ее голосе впервые прозвучала неутихающая боль: —Месяц назад была годовщина. Семь лет. Семь лет. Слова прозвучали как приговор.Джиен замер, уставившись в узор на ковре. Семь лет. Это значило, что когда он, школьник, бегал по этим холмам, играя в прятки, Сынхен уже был мертв. Все их встречи, все разговоры, все прикосновения… Все это было призрачным танцем с тенью. Холодная реальность обрушилась на него с новой, сокрушительной силой. Тишина в гостиной повисла густая, как сироп. Джиен, закончив свой сбивчивый, пропитанный болью рассказ, не смел поднять глаз. Ему казалось, что каждый нерв на его теле оголен и ноет. Он слышал, как госпожа Чхве молча встала и вышла из комнаты. Его сердце упало — он был уверен, что ее молчание означает конец, отвержение. Но вот послышались легкие шаги. Она вернулась и присела рядом с ним на диван, а не напротив, сократив дистанцию между ними. В ее руках был большой, кожаный фотоальбом, потрепанный временем. Она открыла его на первой странице. — Это он… в пять лет, — ее голос, обычно такой ровный, дрогнул, обретая теплоту. Она показала на фото пухлого малыша с беззубой улыбкой и озорными глазами. И она начала рассказывать. Страницу за страницей. Первый день в школе, забавные рисунки, победы на художественных конкурсах, юношеские попытки выглядеть брутально. Она говорила о его мечтательности, о его упрямстве, о его добром, но ранимом сердце. Джиен слушал, затаив дыхание, впитывая каждую деталь, каждую черточку жизни любимого, которую он не застал. Он постоянно тер кулаками глаза, чтобы разгонять надвигающиеся слезы, но они все равно текли по щекам тихими, горячими ручейками. И вот однажды, рассказывая о каком-то особенно смешном случае, слеза скатилась и по щеке самой госпожи Чхве. Она не смахнула ее, позволив ей упасть на страницу альбома. Это было молчаливое признание их общей потери. Сердце Джиена разрывалось на части от этой боли, смешанной с нежностью. Вдруг его осенило. —А где… где его работы? — спросил он, голос сорвался на шепот. — Они же не могли просто исчезнуть? Госпожа Чхве мягко улыбнулась, закрывая альбом. —Выставка, конечно, проводилась. А после… после я лично позаботилась, чтобы все было возвращено семье. И похоронено. Это была его воля. Все работы — похоронить вместе с ним. Он говорил, что искусство умирает вместе с автором. Что без него картины станут просто товаром, они потеряют свою душу. — Она вздохнула. — Но про статую… «Бесконечность»… ты можешь оставить ее себе. Возможно… — она посмотрела на него прямо, — она и предназначалась тебе. Всего было два ключа от того здания. Один — у меня. Второй… был у него. И раз ты видел то помещение, значит… ему можно было тебе доверять. Эти слова стали для Джиена и благословением, и последней каплей. Он минуту сидел в оглушительной тишине, собираясь с духом, сжимая и разжимая кулаки. —Госпожа Чхве... Я не просто так упомянул свадьбу, — выдохнул он, поднимая на нее полные отчаяния глаза. — Я хотел бы… устроить посмертный брак. С ним. Женщина резко встала, альбом с грохотом захлопнулся. —Нет, дитя мое. Ты еще слишком молод. Ты пожалеешь. — Но ведь у вашего сына не было детей! — заторопился Джиен, его речь стала сбивчивой и горячечной. — А благодаря браку… юридически… я смогу усыновить ребенка, и это будет… его потомок! И… — Я понимаю, — голос госпожи Чхве дрогнул от печали. — Ты хороший человек. И у вас с моим сыном была… любовь? Но пойми, он мертв. Предлагая это, ты навсегда связываешь себя по рукам и ногам. Ты хоронишь себя заживо. Джиен вскочил с кресла, его глаза полыхали. —Я не против! Я… я просто хочу быть с ним! Навсегда быть с ним связанным! Разрешите, прошу вас, разрешите! — он в отчаянии схватил ее за руку, его пальцы дрожали. — Вы ведь ничего не теряете! Умоляю, разрешите этот брак! Я люблю его! Он отпустил ее руку и, будто подкошенный, рухнул перед ней на колени. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий. —Прошу… я не могу без него. Я пытался, я правда пытался жить… но я не могу. Это последняя ниточка… что может нас связать. Я не могу ее потерять… Госпожа Чхве смертельно побледнела. Она запаниковала и наклонилась к нему, пытаясь взять его за плечи, приподнять. —Встань, прошу тебя, встань! Так нельзя! — ее голос звенел от неподдельной тревоги. Но Джиен не слышал ее. Он был в ином мире, на дне своей бездонной боли. Он лишь качался на коленях и безостановочно, как заевшая пластинка, шептал одно и то же, обращаясь к призраку любимого и к его матери, умоляя, моля, рыдая… —…разрешите… прошу… я не могу без него… свяжите нас… навсегда… Госпожа Чхве смотрела на него, на этого юношу, рыдающего у ее ног, и ее собственное, давно похороненное горе внезапно ожило с новой, острой силой. Она видела не просто истерику — она видела ту же самую безумную, всепоглощающую тоску, что когда-то съедала и ее. Она перестала его тормошить. Ее руки, пытавшиеся его поднять, опустились. Она медленно, будто неся на плечах невидимую тяжесть, опустилась рядом с ним на колени на мягкий ковер. Она не смотрела на него, а смотрела куда-то в пространство, видя не стены гостиной, а призраки прошлого. — Встань, дитя мое, — ее голос прозвучал устало, но без прежней сухости. — Встань, пожалуйста. Так мы не разговариваем. Джиен, задыхаясь от рыданий, умолк. Он поднял на нее заплаканное, искаженное болью лицо. Она не отводила взгляда. — Ты просишь меня благословить тебя на жизнь вдовства, — тихо произнесла она. — Ты просишь меня отдать тебя моему мертвому сыну. Ты думаешь, это будет красиво? Романтично? Это будет ад. Одиночество, на которое ты сам себя обречешь. Вопросы, жалость или, что хуже, насмешки окружающих. Ты закроешь себе все двери. Ты уверен, что это именно та связь, которую он бы для тебя хотел? Он, который любил искусство, жизнь, красоту? Она взяла его холодные руки в свои теплые, узловатые пальцы. —Он бы хотел, чтобы ты жил. Чтобы ты нашел в себе силы нести его память в своем сердце, а не документах. Чтобы ты однажды, когда боль утихнет, смог смотреть на его картины не со слезами, а с улыбкой. Чтобы ты… — ее голос дрогнул, — чтобы ты смог рассказать о нем тем, кто его никогда не знал. Так он будет жив. По-настоящему. Она помолчала, давая ему понять. —Брак с призраком… это не память. Это побег. И я не могу позволить тебе сбегать из жизни. Ради него. И ради тебя самого. Джиен слушал, и ее слова, спокойные и полные неизбывной материнской боли, доходили до него сквозь пелену его собственного отчаяния. Он видел в ее глазах не отторжение, а страх. Страх за него. И в этом было что-то до жути знакомое, то, что он видел в глазах собственной матери. — Но как… — его голос сорвался на шепот. — Как мне жить с этим? Его слова, его мольбы, его унизительная поза на коленях — все это повисло в воздухе тяжелым, неразрешенным аккордом. Госпожа Чхве смотрела на него не с гневом, а с глубокой, бесконечной жалостью. Она видела перед собой не странного фанатика, а тонущего человека, хватающегося за соломинку, которой не существует. Она снова помогла ему подняться, ее руки были твердыми, но не жесткими. —Хорошо, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо него, в окно, за которым клубились сумерки. — Я не могу принять такое решение одна. И ты не должен. Если… — она сделала паузу, подбирая слова, — если твои родители не будут против этой… идеи… тогда я дам свое согласие. Но не сейчас. Сейчас ты должен пойти домой. Успокоиться. И подумать. Не неделю, не месяц. Подумать по-настоящему. О том, что ты предлагаешь. Это была не победа. Это была отсрочка. Но для Джиена, цеплявшегося за любую возможность, и это стало лучом света в кромешной тьме. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и позволил ей проводить себя до выхода. Он побрел домой, не замечая ни дороги, ни прохожих. Он был снова в трансе, но на этот раз не беспамятном, а тяжелом, сосредоточенном. Мир вокруг снова потерял краски и звуки, превратившись в размытый фон для какофонии его мыслей. Дома его встретила мать. Одного взгляда на его осунувшееся, бледное лицо и пустой взгляд ей хватило, чтобы понять — что-то случилось. Что-то, что вытащило его из состояния прострации, но ввергло в новую, еще более тревожную тишину. Она не бросилась с расспросами, не стала обнимать его. Она лишь тихо спросила: —Поужинать принести? Он молча покачал головой и, не раздеваясь, прошел в свою комнату. Дверь за ним тихо закрылась. Он не плакал. Не бился в истерике. Он подошел к статуе, стоявшей в углу, и медленно опустился на пол перед ней. Скрестив ноги, уставился на переплетение темных деревянных тел. И начал думать. Перебирать в голове каждое слово госпожи Чхве, как четки. «Ты пожалеешь».— Нет, не пожалею. Что может быть хуже этой пустоты? «Ты завязываешь себе руки».— Мои руки уже связаны. Ими связал меня он. «Он мертв».— Но для меня он был живее всех живых. Значит, смерть — это не конец? «Твои родители».— Мама… Папа… Они не поймут. Они испугаются. Как их убедить? «Подумай».— Я думаю…я всегда думаю только о нем. Он просидел так всю ночь. Не шевелясь, почти не моргая. Лунный свет медленно проползал по комнате, скользил по полированному дереву статуи, делая ее то призрачно-белой, то снова погружая во тьму. В его голове строились планы, аргументы, сценарии разговора с родителями. Он искал слабые места в их возможном сопротивлении, готовился к битве за свою призрачную любовь. К утру его лицо было изможденным, но в глазах, красных от бессонницы, горела новая, холодная решимость. Боль и отчаяние кристаллизовались в нечто твердое, непоколебимое. Он принял решение. Он будет бороться за этот брак. Ради Сынхена. Ради той ниточки, что связывала их миры. Он заставит всех понять. Он докажет, что его любовь — не безумие, а единственно возможная для него реальность. И статуя в углу молчаливо наблюдала за ним, безмолвный свидетель его клятвы, выданной в тишине ночи. Утро застало Джиена все в той же позе — сидящим на полу перед статуей. Все его тело затекло и ныло, но в глазах горела лихорадочная, нездоровая решимость. Он не спал ни минуты, прокручивая в голове единственную мысль, оттачивая аргументы, как лезвие. Он слышал, как за дверью зашумели родители: запахло кофе и жареным тостом, послышался спокойный, привычный утренний гомон. Этот звук нормальной жизни резанул его по слуху. Он встал, его кости протестовали, и Джиен медленно вышел из комнаты. Отец сидел за столом с газетой, мама помешивала что-то на плите. Они обернулись на его появление, и на их лицах застыла маска привычной, натянутой осторожности. —Сынок, ты как? — спросила мама, ее взгляд сразу же выхватил его бледность и лихорадочный блеск в глазах. — Садись, я налью тебе кофе. — Мама, папа, — его голос прозвучал хрипло, он прочистил горло. — Мне нужно с вами поговорить. Серьезно. Он сел за стол, положил дрожащие руки на столешницу, чтобы скрыть их дрожь. Родители переглянулись. Отец медленно сложил газету. — Я вчера… был у одной женщины, — начал Джиен, глядя куда-то в центр стола, не в силах поднять на них глаза. — Ее зовут госпожа Чхве. Она… мама того человека, о котором я вам рассказывал в больнице…и спрашивал в городе, Сынхена. Мама замерла с кофейником в руке. Отец нахмурился. —Того, который… был в твоих… снах? — осторожно спросила мать. — Это были не сны! — голос Джиена сорвался на крик, и он тут же сжал кулаки, заставляя себя говорить тише. — Он был реален… для меня. Оказывается он умер, семь лет назад. В кухне повисло гробовое молчание. Отец откашлялся. —Сынок, я не понимаю. Как ты мог… общаться с тем, кто умер семь лет назад? Это… — Это не важно! — перебил Джиен, и в его тоне зазвучала отчаянная мольба. — Важно то, что я любил его. Люблю до сих пор. И он любил меня. Мы… мы планировали быть вместе. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, поднял на них, наконец, взгляд — умоляющий, полный слез, которые он не давал себе пролить. —И я хочу… я должен быть с ним. Официально. Я хочу заключить с ним посмертный брак. Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Мама медленно, будто в замедленной съемке, поставила кофейник на стол. Ее лицо побелело. —Что?.. — это было не слово, а выдох. Отец встал, его стул громко заскреб по полу. —Джиен, ты в своем уме?! Брак с мертвым человеком? Это же… это безумие! — Это не безумие! — закричал Джиен, вскакивая. Слезы, наконец, хлынули из его глаз. — Это единственный способ остаться с ним! Единственная ниточка! Его мама… она согласна! Она сказала, что даст согласие, если вы не будете против! Прошу вас! Я умоляю вас! Не отнимайте у меня это! Он схватил отца за рукав, его пальцы впились в ткань. —Папа, пойми… без него я не могу. Я пытался. Эти недели… это был ад. А это… это даст мне смысл. Это свяжет меня с ним навсегда. Я буду знать, что я его… что он мой. — Но это же невозможно! — почти застонала мать, ее глаза тоже наполнились слезами. — Что люди скажут? Что ты на себя повесишь? Ты никогда не сможешь создать нормальную семью, найти девушку… — Я не хочу девушку! — его голос сорвался на истерический визг. — Я хочу его! Только его! Мне все равно, что скажут люди! Мне все равно на нормальную семью! Он был моей семьей! И я его потерял! Он опустился на колени прямо перед ними, повторяя вчерашнюю сцену. Его тело сотрясали рыдания. —Прошу вас… просто дайте согласие. Подпишите бумаги. Вам ведь ничего не стоит это сделать. А для меня… это все. Отец отшатнулся, глядя на сына, рыдающего у его ног, с ужасом и полным непониманием. Мама закрыла лицо руками и тихо заплакала. — Джиен, встань, — голос отца дрожал. — Мы не можем этого сделать. Мы не можем благословить тебя на… на жизнь вдовца. Это неправильно. Ты болен, сынок. Тебе нужна помощь, а не этот… этот цирк! — Я не болен! — закричал Джиен в пол, его слова были заглушены рыданиями. — Я люблю его! Разве вы не понимаете? Это любовь! И она не умирает! Просто позвольте мне быть с ним… хоть так… пожалуйста… Он бился в истерике на полу кухни, а его родители стояли над ним, совершенно беспомощные, разрывающиеся между жалостью, ужасом и невозможностью принять кошмарное требование своего ребенка. Они видели, что он сходит с ума от горя, и их сердце разрывалось. Но подписать согласие на это… это чувствовалось как подписать ему приговор. Отец, не в силах больше выносить это зрелище — собственного сына, рыдающего на полу в истерике, — резко развернулся и вышел из кухни. Дверь в гостиную захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнула вся посуда в шкафу. Он не кричал, не ругался. Это было хуже. Это было молчаливое, подавленное отступление, полное безысходности. Мама не двинулась с места. Она сидела на стуле, словно парализованная, и тихо плакала. Слезы текли по ее лицу беззвучно, капая на стол и оставляя темные пятна на скатерти. Она смотрела сквозь Джиена, сквозь стены, в какую-то пустоту, где не было ни этого кошмара, ни безумия, ни разбитого сердца ее ребенка. — Какое же несчастье… — прошептала она так тихо, что это было почти неслышно. — Господи, какое несчастье настигло наш дом… Ее слова были обращены не к Джиену, а к самой себе, к Богу, ко всей вселенной, которая так несправедливо обошлась с ее мальчиком. Она видела не его упрямство, а его боль. Не его безумную просьбу, а его абсолютное, тотальное отчаяние. И ее собственное сердце разрывалось от двойной муки: за него и от полного бессилия чем-либо помочь. Джиен, исчерпав все силы, умолк. Его рыдания сменились прерывистыми, глухими всхлипами. Он лежал на холодном полу, прижавшись лбом к линолеуму, и чувствовал, как последние крупицы надежды покидают его. Их молчание, их слезы, их уход были красноречивее любых слов. Они не просто не соглашались. Они не понимали. Они видели в нем больного, одержимого, потерянного человека. Он медленно, с трудом поднялся на ноги. Его тело было тяжелым, как будто сделанным из метала. Он не смотрел на мать. Он не мог вынести вида ее слез, потому что знал — именно он стал их причиной. Ничего не сказав, он побрел обратно в свою комнату. Его шаги были медленными, шаркающими. Он снова заперся, щелкнув замком с той же окончательностью, с какой захлопывается крышка гроба. На кухне осталась сидеть его мать. И плакать. Тихими, безнадежными слезами по тому счастливому будущему, которое когда-то ждало ее сына, и которое теперь было окончательно и бесповоротно похоронено под тяжестью его призрачной любви. Запах кофе стал горьким и невкусным, а утро, которое должно было быть мирным, превратилось в продолжение ночного кошмара. Тишина. Только тиканье часов на стене, дающее отсчет часам, которые Джиен упорно игнорировал. Он не вставал с пола. Он сидел, обхватив колени, спиной к двери, уставившись в бездушное дерево статуи. Но на этот раз в его позе не было сосредоточенности — лишь полная, опустошающая апатия. Мама стучала в дверь. Сначала тихо, потом настойчивее. Голос ее звучал то умоляюще, то испуганно. —Джиен-а, выйди, пожалуйста. Давай просто поедим. Ни о чем говорить не будем. Просто поедим. —Сынок, я оставила тебе еду под дверью. Она горячая… Поешь, хорошо? Он не отвечал. Он слышал ее шаги, слышал, как она вздыхает, прислонившись к косяку, слышал, как она уходит, подавленная. Он чувствовал сладковатый, дразнящий запах еды, просачивающийся из-под щели. Его желудок судорожно сжимался, требуя пищи, но он подавлял это чувство, заглушая его горем и чувством вины. Это была его форма самонаказания. Если они не понимают его боли, он покажет ее им так, чтобы они не могли игнорировать. Если он не может быть с Сынхеном в браке, он будет с ним в этой добровольной агонии. Голод был физическим воплощением той пустоты, что разъедала его изнутри. Он не спал. Он дремал урывками, прислонившись лбом к холодному деревянному бедру статуи, и просыпался от каждого шороха за дверью. Нетронутый поднос с едой у двери, остывал, покрывался легкой пленкой, и мама, со слезами на глазах, уносила его и приносила новый. И так раз за разом. Его силы таяли с каждым часом. Голова кружилась, в глазах периодически темнело, слабость валила с ног. Но он не сдавался. Он вел безмолвную войну с миром, который отказывался принять его реальность. Его комната снова стала клеткой, но на этот раз он запирался в ней сам, превращая в орудие пытки собственное тело. А за дверью, в мире, который он отверг, его мама ходила по дому с красными, заплаканными глазами. Она не знала, что делать. Ее сердце разрывалось между желанием вышибить дверь и силой накормить сына, и страхом сделать ему еще хуже. Она чувствовала, что теряет его снова, на этот раз не в коме, а в добровольном заточении, в голодном бреду, и это было в тысячу раз страшнее.