Поэт и его Солнце

Глава 2 Прошло три дня. Три дня, в течение которых Влад пытался вернуться в привычную колею невидимости, но тщетно. Образ рыжей девушки с глазами цвета неба и словами, обжегшими его душу, не выходил из головы. Он ловил себя на том, что в библиотеке вместо текста лекций на полях тетради выводил: «смех, как колокол» и «пятна краски на руках, как созвездия». Его собственная муза, которую он так тщательно скрывал, теперь носила имя Элисон. Он уже почти убедил себя, что та встреча была галлюцинацией, порождением уставшего сознания, когда его телефон наконец vibrated с уведомлением. Не от однокурсника с вопросом о конспекте и не от спама. Имя отправителя: «Элисон Р.» (она нашла его во ВКонтакте по университету и добавилась сама). Сообщение было таким же стремительным и непредсказуемым, как и она сама: «Привет, поэт. Тот дуб у парка в полном порядке, я его проведала. Отчитываюсь) Хочешь, покажу, где в радиусе километра наливают не коричневую воду, а кофейный нектар богов? Там еще булочки с корицей, которые тают во рту. Бесплатный сыр только в мышеловке, а вот бесплатная экскурсия по кофейням — у меня. Завтра в десять у центрального входа?» Сердце Влада совершило прыжок в горло. Он прочитал сообщение еще раз, потом еще пять. Его пальцы замерли над клавиатурой, пытаясь сформулировать equally остроумный и легкий ответ. Получилось лишь сухое и скомканное: «Хорошо. Буду». Он тут же пожалел, показалось, что это звучало слишком безэмоционально. Но ответ пришел мгновенно: «Ура! Не проспи!» На следующее утро у центрального входа в университет он снова увидел ее. Сегодня на ней была ярко-желтая куртка, делающая ее похожей на внезапно появившееся солнце. В руках она держала два бумажных стаканчика. — А вот и мой затворник! — она протянула ему один стаканчик. — Держи. Это твой пропуск в новый мир. Капучино с имбирем и медом. Согреет и зарядит бодростью. Он осторожно сделал глоток. Напиток и правда был восхитителен — пряный, сладкий, с нежной молочной пенкой. Так начался их странный и асимметричный обмен. Элисон стала его гидом по шумному, яркому, такому пугающе настоящему внешнему миру. Она таскала его: · На вернисажи в заброшенные цеха завода, где художники с горящими глазами спорили до хрипоты о концепциях, а воздух пах краской, пылью и свободой. Влад стоял в стороне, но уже не чувствовал себя чужим. Он ловил обрывки фраз и мыслей, откладывая их в копилку для будущих стихов. · На спонтанные поездки за город на электричке, где они выходили на случайной станции, шли куда глаза глядят и находили замерзшее озеро или спящий лес, по которому Элисон носилась, распугивая птиц и пытаясь узнать название каждого дерева. · В крошечные кофейни, где она учила его не просто пить кофе, а чувствовать его: отличать горьковато-дымчатый вкус эспрессо от кислинки в арабике, понимать, как корица меняет букет напитка. Она заставила его выучить фразу: «Двойной эспрессо в большой чашке, пожалуйста», — и он с гордостью ее произносил, хоть и тихо. А он взамен открывал ей свой мир. Их ритуалом стали вечера на крыше старого корпуса университета. Доступ туда был официально закрыт, но Элисон, конечно, знала потаенную лестницу. Они сидели на теплом бетоне, свесив ноги над освещенным вечерним городом, закутавшись в одно потертое одеяло, которое она приносила с собой. И он читал ей стихи. Сначала сбивчиво, запинаясь, краснея. Но она слушала, не перебивая, завернувшись в его худи, и ее взгляд был прикован к его губам, ловя каждое слово. Она слушала так, как будто это было самое важное дело на свете. Он читал о тишине библиотек в пять вечера, о том, как одинок фонарь под ее окном, о тенях на стене, которые складываются в причудливые истории. Он читал старые стихи и новые, которые рождались уже после их встречи, — о пятнах краски на пальцах и о том, что желтый цвет теперь пахнет имбирем и счастьем. В эти тихие часы он узнавал другую Элисон. Не ту шумную, неутомимую заводилу, а вдумчивую, внимательную, иногда даже грустную. Она рассказывала ему, что ее бешеная энергия и громкость — это не просто данность, а щит. Щит от одиночества в большом городе, от тревожных мыслей, которые настигали ее по ночам, когда гас свет и затихали голоса. Она говорила, что боится тишины, потому что в ней слишком громко звучат собственные сомнения. И он понимал, что его тишина — не пустота, а насыщенное, сложно организованное пространство, в котором она, наконец, могла отдохнуть и быть просто собой — не «Элисон-с-энергией-на-миллион», а просто Элисон. Они, как два противоположных берега одной реки, начали медленно, но верно сближаться, заполняя пустоты друг в друге. И с каждым днем Влад понимал, что падает все глубже. Он писал уже только о ней. О ее смехе, о веснушках на переносице, о том, как она хмурится, когда читает что-то очень интересное, проводя пальцем по строке. Он был поэтом, а она — его музой, которой он боялся признаться в этом больше всего на свете. Ведь что, если она просто любила его стихи, а не его самого? Что, если, получив его сердце, она уйдет, как уходит вдохновение? Эта мысль была страшнее любого провала на экзамене или публичного выступления.