Поэт и его Солнце

Глава 5 Тот творческий вечер стал точкой невозврата. Но не в том смысле, что жизнь Влада разделилась на «до» и «после» выступления. Нет. Она разделилась на «до» и «после» того момента, как он перестал бояться быть увиденным. Первые несколько дней были странными. Теперь, когда он шел по университетскому коридору, на него не просто не обращали внимания — с ним здоровались. Кивали. Иногда кто-то из малознакомых ребят с филфака останавливался и говорил: «Привет, слышал твои стихи. Круто». Одна девушка из его потока, краснея, попросила посоветовать что-то почитать «такое же атмосферное». Он смущенно mumbled название сборника, и это было маленькой победой. Он больше не носил капюшон, надвинутый на глаза. Он научился смотреть людям в лицо, а не на их обувь. Он все так же писал стихи. Его черный блокнот пополнялся новыми строчками, но теперь у него был Первый Читатель. Единственный, чье мнение действительно имело значение. Они по-прежнему сидели на своей крыше, закутавшись в то самое потертое одеяло, и он читал ей новое. И она слушала так же внимательно, но теперь в ее глазах читалась еще и гордость. Элисон по-прежнему таскала его по городу, но динамика их путешествий изменилась. Теперь он не был молчаливым спутником. Он предлагал свои маршруты: тихую набережную, где можно было смотреть на отражение огней в черной воде; скрытый от глаз дворик с старой, покосившейся скамейкой; блошиный рынок, где он мог часами разглядывать пожелтевшие фотографии и старые книги, придумывая истории их бывших владельцев. Она с радостью следовала за ним, открывая город с новой, тихой стороны. Тот самый дубок, спасенный ею в день его триумфа и позора, стал их самым странным и самым ценным трофеем. Они пересадили его в большой керамический горшок цвета терракоты и поставили на самый солнечный подоконник в ее комнате. Он был еще очень мал и хрупок, но каждый новый появившийся листочек был для них событием. Он был живым напоминанием. Не о том вечере, а о том, что они оба, каждый по-своему, умеют спасать то, что другим кажется ненужным. Однажды вечером, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в сиреневые и персиковые тона, они сидели на крыше. Элисон, прижавшись головой к его плечу, вдруг нарушила комфортную тишину. — Ты так и не прочитал мне то самое стихотворение. То, что на вечере. Я имею в виду… специально. Для меня. Влад улыбнулся. Он достал из внутреннего кармана куртки свой блокнот, нашел закладку — высушенный листок дуба, который она ему как-то дала. —Я не помню всех слов, которые сказал тогда, — признался он. — Я был не в себе. Но я помню, о чем оно. И он начал читать. Тихо, почти шепотом, только для нее. Не так, как со сцены — громко, вкладывая боль и вызов. А так, как он чувствовал это сейчас — с нежностью, с теплотой, с легкой грустью по тому страху, который они уже преодолели. Он читал про дождь, который больше не был серым и давящим, а стал очищением. Про смех, который стал самым главным звуком в его вселенной. Про солнце, которое нашло его не на небе, а здесь, рядом, в образе рыжей, веснушчатой, непоседливой девушки. Она слушала, не двигаясь, и он видел, как на ее ресницах блеснули слезинки, пойманные последним лучом солнца. Когда он закончил, она повернулась к нему. — Знаешь, а я ведь тогда, в парке, — начала она, и голос ее дрогнул, — я смеялась не потому, что было смешно. Ну, не только поэтому. Она замолчала, подбирая слова. —Я увидела, как ты идешь, уткнувшись в книгу, такой… отстраненный и красивый в своей серьезности. И я подумала: «Вот он. Тот, кто интереснее любой книги». И я так испугалась, что ты просто встанешь, отряхнешься и уйдешь, даже не взглянув на меня. Не заметив. Поэтому я и засмеялась. От нервов. Чтобы как-то скрыть эту панику. Влад посмотрел на нее, на эту удивительную, сильную девушку, которая оказалась такой же ранимой и неуверенной, как и он сам. Он понял, что они были двумя одинокими островами, которые приняли огни друг друга за звезды, и лишь подплыв ближе, разглядели родные берега. Он обнял ее крепче, прижав к себе. —Я заметил, — тихо сказал он. — Ты знаешь, я заметил тебя еще до того, как упал. Мельком. Ты кормила голубей, и ветер подхватил твои волосы, и они горели, как медь. Я тогда подумал, что это самое красивое, что я видел за весь этот серый день. А потом я споткнулся, потому что смотрел на тебя, а не под ноги. Элисон рассмеялась, тот самым своим звонким, очищающим смехом, и обняла его в ответ. Он понял, что его самая главная поэтическая строка уже была написана. Она была не в блокноте. Она сидела рядом с ним, дышала в такт ему, и ее рука лежала в его руке — та самая, испачканная то краской, то землей, всегда теплая и живая. И это была самая честная, самая долгая и самая прочная рифма из всех возможных. Рифма, которая больше не боялась быть услышанной.