Поэт и его Солнце

Глава 4 Шаг из-за кулис под ослепительный свет софитов был похож на выход в открытый космос. Давление сотен глаз, пристальных, оценивающих, скучающих, обрушилось на Влада с физической силой. Воздух пересох в горле, сделав каждый вдох болезненным и шумным. Он едва не ослеп от яркого света, в котором тонули лица зрителей, превращаясь в безликое темное пятно. Он замер у микрофона, сжимая в потных ладонях свой драгоценный блокнот. Его пальцы дрожали, и листы бумаги шелестели, предательски громко, усиливаясь микрофоном. В зале повисла напряженная тишина, прерываемая лишь случайным покашливанием. Кто-то сдержанно хихикнул. Он искал ее. Отчаянно, безнадежно, водя по рядам залитым светом глазами. Рыжих волос нигде не было. Только темнота и смутные轮廓 силуэтов. Предательское жжение выступило у него на глазах. Она не пришла. Все ее обещания, вся ее вера оказались просто красивыми словами, чтобы подтолкнуть его на этот эшафот, а самой исчезнуть. И тогда в нем что-то переломилось. Острая, режущая боль от предательства сменилась странным, ледяным спокойствием отчаяния. Ему уже было нечего терять. Все самое страшное уже случилось. Он остался один. Как и всегда. И сейчас он должен был просто отбыть повинность и уйти. Он сделал шаг ближе к микрофону, и его голос, тихий, надтреснутый, прозвучал в зале: —Это стихотворение… о падении. Он начал читать. Первые строчки едва были слышны даже в первом ряду. Он бормотал, спотыкался о слова, глотал окончания. Но он читал. Он читал о холодной осенней луже, о стыде, разлитом по асфальту, о сером небе, которое давит на плечи. А потом он вспомнил ее смех. Тот самый, звонкий, что пробился сквозь пелену его отчаяния в тот дождливый день. И его голос начал меняться. Он окреп, в нем появилась металлическая твердость. Он уже не просто декламировал текст — он проживал его. Он вложил в стихи всю свою боль от сегодняшнего предательства, всю надежду, что она когда-то дала ему, всю обожженную, невысказанную любовь. Он читал о луже, которая отразила внезапное солнце. О смехе, который стал самым громким звуком во вселенной. О девушке, которая оказалась тем самым светом, что он безуспешно искал всю свою жизнь. Он не называл ее имени, но каждый в зале понимал, что это гимн кому-то конкретному. Гимн и прощание одновременно. Он закончил. Последняя строчка повисла в воздухе и растаяла. На секунду воцарилась полная тишина — та самая, пугающая тишина, которой он всегда боялся. А потом зал взорвался аплодисментами. Не сдержанно-вежливыми, а настоящими, горячими, искренними. Люди улыбались, некоторые девушки вытирали глаза. Но Влад ничего этого не видел и не слышал. Он стоял, опустошенный, выдохшийся, смотря в одну точку в темноте зала. Он сделал это. Ради нее. А ее не было. Он кивнул в благодарность, развернулся, чтобы уйти, и в этот самый момент… С грохотом распахнулась дверь в самом конце зала, выхватив из темноты силуэт. На пороге, запыхавшаяся, стояла Элисон. Картина была surреалистичной. Ее рыжие волосы были сбиты в безумный хаос, на левой щеке алела свежая царапина, а джинсы ниже колен были перемазаны свежей землей. В одной руке она сжимала огромную, нелепую связку разноцветных воздушных шаров, которые норовили утянуть ее к потолку. В другой — она с невероятной бережностью держала глиняный горшок, из которого тянулся хрупкий, чахлый побег только что посаженного дубка. — Прости! — выкрикнула она на весь зал, совершенно не смущаясь обернувшихся на нее зрителей. Ее голос, чистый и звонкий, легко перекрыл шум аплодисментов. — Я жутко, кошмарно опаздываю! Его, понимаешь, чуть не раздавили во дворе, когда разгружали плитку для клумбы! Мне пришлось срочно его спасать, бежать в магазин за землей и горшком, а потом еще этот продавец с шарами… Она замолкла, наконец осознав, что все смотрят на нее. На ее лице расцвела яркая краска смущения, но оно не поникло. Она выпрямилась и увидела Влада, застывшего на сцене. Их взгляды встретились. Он видел ее искреннее отчаяние, ее усталость, ее настоящую, неподдельную суматошную сущность. И все его обида, злость и боль растаяли в один миг, смытые волной абсолютной, всепоглощающей нежности. Уголки его губ дрогнули, и он рассмеялся. Тихо сначала, а потом все громче. Это был тот самый чистый, искренний смех, который когда-то подарила ему она. Не думая, не рефлексируя, он спустился со сцены и пошел к ней по центральному проходу. Аплодисменты стихли, сменившись заинтересованным гулом. — Это твой менеджер по связям с общественностью? — раздался чей-то идиотский, пьяный возглас с галерки. Элисон фыркнула, смущение сменилось привычной ей уверенностью. Она посмотрела на Влада, подходящего к ней, на его улыбку, которую она видела так редко, и ее глаза ответили ему тем же сиянием. — Нет! — твердо и громко, на весь зал, заявила она, перекрывая гул. — Это мой парень. И он только что написал обо мне стихи. А вы все услышали их раньше меня, и это вообще нечестно! Влад подошел вплотную. Он бережно взял у нее дубок в горшке, почувствовав шершавость холодной глины, а затем взял ее руку — ту самую, испачканную землей, которая когда-то подняла его из лужи. Аплодисменты, прервавшиеся было, вспыхнули с новой, удвоенной силой — теперь уже не только стихам, но и им. Всем этим абсурдным, прекрасным, неправильным и идеальным моментам, из которых и состоит любовь.