Имя правды

Глава 2 Шли годы. Розовая комната с принцессами осталась в прошлом, сменившись более сдержанным, «взрослым» интерьером. Но чувство, поселившееся в душе тогда, не ушло. Оно лишь выросло вместе с Машей, окрепло, обросло новыми, более сложными и болезненными оттенками. Подростковый возраст для большинства — это время бунта, поиска себя, метаний. Для Маши это было время тихого, но изматывающего отчаяния. Её тело, вопреки её воле, начало меняться, обретая всё более четкие, округлые формы, которые она с ужасом наблюдала в зеркале. Каждый новый изгиб, каждая черта, отмечаемая восторженными комментариями родственников («Ну вот, становится настоящей девушкой!»), ощущались как предательство, как ловушка, которая медленно, но верно захлопывается. Она научилась носить маску. В школе она была тихой, старательной ученицей. Дома — послушной, хотя и немного отстранённой дочерью. Она оттачивала это умение, как актёрское мастерство. Улыбка в ответ на комплимент, вовремя подхваченная тема о новых серьгах или платье, молчаливое согласие, когда мама покупала ей очередную блузку с рюшами. Но внутри этой маски бушевала буря стыда, гнева и тоски. Самым невыносимым было её имя. Имя «Маша» стало для неё звуковым тюремным клеймом. Каждый раз, когда его произносили, в её сознании будто щёлкал выключатель, на мгновение погружая всё во мрак. Это был резкий, болезненный сигнал: «Ты не та, за кого себя считаешь. Для мира ты — вот эта девочка. Ты — Маша». Она физически вздрагивала, когда её окликали на улице. Она ненавидела подписывать тетради и документы. Каждая буква её имени, выведенная собственной рукой, казалась ей ложью. Она ловила себя на мысли, что на уроках литературы, когда читали произведения о героях-мужчинах, она невольно представляла себя на их месте. Ей было легко ассоциировать себя с мужественными, сильными персонажами, и совершенно невозможно — с хрупкими героинями. Однажды мама, заметив её задумчивость и упадок сил, отвела её к врачу. Терапевт, разведя руками, сказал: «Переходный возраст, авитаминоз. Попейте витаминов». Психолог в школе, к которому Маша попала по настоянию классной руководительницы, вежливо спрашивала об отношениях с одноклассниками и о том, не обижает ли её кто. Маша молчала, качала головой и смотрела в окно. Как можно объяснить то, для чего у неё самой не было слов? Как сказать: «Со мной всё в порядке, просто я не та, кем вы меня считаете»? Она чувствовала себя заложником в самом страшном спектакле на свете — спектакле собственной жизни. Она играла главную роль, но режиссёры, костюмеры и суфлёры были кем-то другим. Они подсовывали ей не её текст, надевали не её костюмы и требовали играть не её character. А она, заучив наизусть все реплики и движения, с каждым днём всё больше ненавидела и свою роль, и саму себя за эту бесконечную, изнуряющую ложь. В её комнате теперь висели постеры не с поп-звёздами, а с фотографиями путешественников и альпинистов. Она просила покупать ей не юбки, а мешковатые худи и джинсы, в которых её фигура была менее заметна. В этом был маленький, почти невидимый для других бунт. Попытка хоть как-то сгладить остроту внутреннего диссонанса, приглушить голос, который нашептывал: «Всё не так. Всё не то». По ночам, когда дом затихал, она включала компьютер и в полной темноте, при свете монитора, искала. Искала ответы на вопросы, которые боялась задать вслух. «Почему я чувствую себя не в своей тарелке?», «Ненавижу своё тело», «Хочу быть мальчиком». Поисковые системы выдавали ей кучу противоречивой информации, насмешки на форумах, религиозные проповеди о грехе. Но среди этого мусора иногда попадались крупицы чего-то другого. Чьи-то личные истории, полные таких же боли и одиночества. И в этих историях она с ужасом и надеждой начала узнавать себя. Но это было лишь предчувствие. Пока же её жизнь оставалась чёрно-белым фильмом, где она была не актёром, а марионеткой. А её имя — «Маша» — было той ниткой, которую кто-то постоянно дёргал, напоминая, что у неё нет права на собственный голос. Оно звучало как приговор. Как щелчок затвора, навсегда запечатлевший её в образе, который с каждым днём становился всё более невыносимым.