О пепле и дыме

Пыль и кровь с арены всё ещё цеплялись за его кожу, словно призрак незаконченной битвы. Саске чувствовал, как под ногтями запеклась крошка земли, как слабо пульсировал ожог от чакры на рёбрах и как ныло плечо, куда тот ублюдок из Кумо нанёс удар с разворота, который должен был сломать кость. Но не сломал. Три этапа, неделя непрерывных боёв, бессонные ночи на твёрдой земле и чакра на исходе — всё это принесло ему жилет, небрежно переброшенный через плечо. Это был знак усталости, а не гордости. Чунин. Все трое. Команда номер 7 достигла цели. Но это слово пока ничего для него не значило. Оно было лишь статикой под кожей, ожиданием, что что-то острое наконец прорвётся на поверхность. Солнце уже скрылось за Монументом Хокаге, когда он добрался до квартала Учиха. Сумерки растекались по старым черепичным крышам, словно чернила, тёплый фиолетовый свет отражался в бумажных фонариках, алый шёлк трепетал на ветру. Вдалеке стрекотали цикады, их звук медленно поглощала тишина, что царила только в стенах Учиха. Эта тишина всегда поражала его. И, вопреки собственным признаниям, ему это нравилось. За пределами квартала деревня всё ещё гудела. Чужеземцы со всего континента толпились на улицах, притворяясь, что не оценивают силу Конохи. В барах было слишком много иностранных шиноби, на протекторах — слишком много враждебных символов, чтобы он мог расслабиться. Но здесь… здесь были тени и знакомый запах: дым от очагов, резкий аромат сосновой смолы и горячего камня. Тяжесть столетий чувствовалась в каждом кирпиче. Он не осознавал, как сильно скучал по этому месту, пока его обувь не заскребла по старым камням тропы, ведущей к дому. Его глаза уловили красное свечение за деревьями раньше, чем уши услышали звук отдалённого смеха и низких голосов. Мужских голосов. Знакомых. По привычке пальцы дёрнулись к мечу, но тут же опустились. Его семья. Её не совсем нормальная половина. Он мог бы пройти мимо. Он бы и прошёл, если бы не… — Эй, — окликнул кто-то. — Не притворяйся, что не видел нас, пацан. Саске замер, челюсть напряглась. Шисуи вышел на тропу, высокий и расслабленный, с привычной ухмылкой и загорелой кожей, освещённой огнём. Он всегда выглядел самодовольным. — Ты теперь и глухой, Чунин-сама? — спросил он. Саске бросил на него сухой взгляд. — Нет. Просто занят. — О, конечно, — ответил Шисуи, сокращая расстояние и хлопая Саске по больному плечу. — Ты собирался бежать домой, чтобы поворчать в ванной и притвориться, что не хромаешь, верно? Саске не ответил. Из-за спины Шисуи появились ещё фигуры. Высокие силуэты, мерцающие в тенях и отблесках, окаймлённые светом костра, который горел на широкой поляне за одним из больших домов. Он заметил профиль Итачи у края, спокойный и собранный, освещённый огнём лишь наполовину. Обито сидел на низком бревне, широко расставив ноги, с чашкой в руке, и от чего-то отмахивался. — Серьёзно? — пробормотал Саске. — Я только что сражался семь дней подряд. Я иду спать. — Нет, не идёшь, — сказал Шисуи, таща его за воротник. — Попробуй ещё раз, — тихо предупредил Саске. — О-о-о, у нас теперь угрозы! — рассмеялся Шисуи, всё равно таща его за собой. — Слушай, братишка, есть кое-что, что тебе нужно сделать, прежде чем ты умрёшь от истощения. Это традиция. — Какая традиция? Шисуи оскалился. — Сам увидишь. Саске упёрся пятками, но Шисуи всё равно тащил его вперёд, не обращая внимания на протесты. Запах дыма усилился, и они вышли на широкую поляну. Костёр был огромным. Его сложили из сосновых брёвен, и пламя дико ревело, трепеща на фоне крон деревьев. Около него сидели полдюжины мужчин, все Учиха. Они сбросили жилеты и закатали рукава. В воздухе витал запах еды — жареного мяса и сои, — а в керамических чашках плескалось что-то тёмное и сброженное. Саске замешкался. Кто-то свистнул, когда увидел, что он вошёл в круг. Обито поднял свою чашку. — Ну-ну, — крикнул он. — Вундеркинд жив. — Я не собираюсь садиться, — пробормотал Саске. Итачи поднял глаза, и в них читалось веселье. — Ты уже сел. Саске моргнул, затем посмотрел вниз: он не заметил, как Шисуи толкнул его на бревно, пока не почувствовал его тепло. — Мило, — пробормотал Саске. — Очень по-взрослому. Шисуи опустился рядом. — Мы все через это прошли. Никто не сбегает. Саске сузил глаза. — Сбегает от чего? — От твоего обряда посвящения, маленький Учиха, — сказал Обито с усмешкой. — Ты теперь мужчина. Пора научиться пить, как мужчина. Саске бросил на него взгляд. — Мне семнадцать. И вообще-то пить здесь не разрешено, подумал он. — Ты ниндзя, убийца и чунин, — сказал Обито. — Это делает тебя достаточно взрослым. — Я иду спать. — Нет, не идёшь, — самодовольно сказал Шисуи, наливая что-то тёмное из керамической бутылки в чашку и подвигая её к нему. — Ты собираешься напиться с нами. Саске уставился на чашку. — Что это? — Домашнее, — сказал Итачи. — Рецепт клана. — Это ничего не объясняет. Шисуи чокнулся своей чашкой с чашкой Саске. — Не задавай вопросов. Просто выпей. — Так вы, идиоты, и умираете. — Вообще-то, — сказал Обито, откидываясь назад и вздыхая, — так вы и выживаете. Каждый Учиха до тебя выпивал здесь в первый раз. Даже твой отец. Саске моргнул. — Чушь. — Нет, — сказал Итачи, почти улыбаясь. — После этого он сломал стул. А отец Шисуи вызвал его на бой с деревом. — И он выиграл? — Получил сотрясение мозга. Наступила секундная тишина. Затем все начали смеяться — глубокий, тёплый, раскатистый смех, который заполнил всю поляну. Саске уставился на чашку в руке. Ему следовало уйти. Ему следовало пройти мимо них, пойти домой, принять душ, рухнуть в кровать, игнорируя боль в костях и пульсацию свежих синяков на боку. Но он не сделал этого. Они все были здесь. Не только Итачи, Шисуи и Обито, но и Дайки, Тэцуя, Рен — кузены из разных ветвей клана. Сильные, умные, закалённые мужчины, с которыми он тренировался, которых встречал на миссиях и с которыми спарринговал. Они говорили на одном языке — языке взглядов, молчания и ожиданий. Они были одной крови. И впервые они смотрели на него уже не как на ребёнка. — Тебе не обязательно, чтобы это нравилось, — тихо сказал Итачи, наклоняя свою чашку к огню. — Просто допей это, как мужчина. Саске вздохнул. Он любил брата, но ненавидел, как Итачи заставлял его чувствовать, что ему всегда нужно что-то доказывать. И он выпил. Первый глоток обжёг. Это было горячо, горько и резко — сброженный жар, ударивший по задней стенке горла и царапавший всё на своём пути. Его тело дёрнулось, прежде чем он смог это остановить, нос сморщился, глаза слезились. — Что это, чёрт возьми… — Успех! — радостно крикнул Обито, поднимая чашку. — За твой первый ожог. — Заткнись. — Выживешь, — мягко сказал Итачи. — Едва ли, — прохрипел Саске, кашляя. Шисуи налил ему ещё. — А теперь продолжай, пока не перестанешь чувствовать синяки. — Никаких разговоров о миссиях или стратегии, — сказал Обито. — Эта ночь — для празднования. Ничего больше. Саске закатил глаза, но тепло уже разливалось в животе. Вторая чашка пошла легче. Третья скользнула, как огненная вода, быстро и едко. Он не заметил упрямой ухмылки на своём лице, пока Шисуи не щёлкнул его по лбу. — Вот оно, — сказал Шисуи. — Я знал, что под этой вечной угрюмостью где-то есть улыбка. Саске отмахнулся от его руки. — Тебе повезло, что я не трезв. — О, я на это и рассчитываю. Смех вернулся, и на этот раз Саске не стал сопротивляться, лишь спрятал его получше. Костёр трещал, ярко сияя жаром. Кто-то вытащил из углей гриль и начал раздавать шампуры. Шисуи передал ему дымное, пряное, сочное мясо. Итачи молча налил Саске ещё. Он выпил. Это согрело пустоту внутри. Он не помнил, когда начал откидываться назад, или когда Обито запел что-то нелепое на старом диалекте Учиха, или когда звёзды закружились над деревьями. Но он всё ещё сидел прямо, всё ещё дышал, и впервые с тех пор, как закончился турнир, он не думал о синяках и давлении. Он был здесь. И они все смотрели на него, смеялись, наливали выпить, тащили его всё глубже в свет костра. Кто-то подбросил ещё сосновых брёвен, и смола затрещала в знак протеста, потрескивая, как сюрикены. Дым завивался в клубы, липкий и острый, а жар заставлял потеть. Ночь полностью опустилась, укрывая деревья индиговым шёлком, прошитым горсткой звёзд. Рядом висели фонари, но огонь был сердцем, вокруг которого всё двигалось. Саске сидел, опершись предплечьями на бёдра, плечи слегка подались вперёд, ботинки упирались в землю. Чашка в руке была тёплой. Его лицо — тоже. И всё вокруг. По коже слегка пробегал электрический ток, а свет костра начинал расплываться перед глазами. Не настолько, чтобы споткнуться, но достаточно, чтобы расслабить челюсти. Впервые Саске заметил, что никто из них не относился к нему как к слишком юному, чтобы участвовать в разговоре. Они не сдерживали себя и не напрягались, когда он слушал. Теперь он был в этом как мужчина Учиха, нравилось ему это или нет. В конце концов разговор всё-таки перешёл на миссии. Ничего секретного. Просто старые истории и шрамы. Шисуи вспомнил, как они с Итачи однажды выслеживали беглого шиноби по скалам Каминари но Куни во время сезона дождей. — У него была такая привычка, — сказал Шисуи, усмехаясь в свою чашку, — он всегда делал вид, что ему не холодно. — Мне не было, — ответил Итачи. — Ты был синий, Итачи. — Я экономил чакру. — Ты дрожал, — рассмеялся Шисуи. — Я помню, ты пытался разжечь костёр промокшим свитком. Он дымился два часа. — Зато отпугивал комаров. — С тобой невозможно. — А это была та миссия, где к тебе присосалась пиявка… — Нет, — оборвал его Шисуи, поднимая руку. — Заткнись. Здесь дети. — Я здесь, — сказал Саске, хмурясь. Шисуи повернулся к нему, усмехаясь. — Именно. По всему кругу вновь расцвёл смех. Лёгкий, знакомый, тот, который не подделаешь — не в этом клане. Саске подался вперёд, больше слушая, чем говоря. Туман в голове был уже не неприятным. Он просто замедлял всё вокруг, делая его предельно внимательным к тому, как голос Обито понижался, когда он говорил о почти случившихся неудачах, или как ухмылка Тэцуи не достигала глаз, когда он упоминал команду генинов из Суны, которая так и не выбралась из леса. Не у всех историй был счастливый конец, но некоторые были просто нелепы. Например, та, что рассказал Шисуи о том, как случайно проник не в тот лагерь. — Они выглядели, как в форме Кири, — объяснил он, широко раскрыв глаза и жестикулируя руками. — Откуда мне было знать, что это бандиты, которые украли форму Кири? Я выдал полный отчёт их лидеру, прежде чем понял, что мы не на одной стороне. Обито захохотал. — Что тебя выдало? — Он спросил, не хочу ли я долю добычи, — невозмутимо сказал Шисуи. — Ещё у него было четыре пальца на одной ноге. Ни у одного ниндзя нет четырёх пальцев. — Это неправда, — сказал Тэцуя. — Я знал одного парня… — Нам не нужно снова слушать о твоих друзьях-любителях стоп, — отрезал Шисуи. Рен чуть не поперхнулся своим напитком. — В общем, — сказал Шисуи, поднимая свою чашку, — я сбежал. Но не раньше, чем их медик попыталась, эм… отвлечь меня. Саске взглянул на него. Шисуи ехидно усмехнулся. — Она была очень убедительна. Сказала, если я не выдам их, она сделает что-то другое. — О боже, — простонал Рен. — Это был компромисс, — невинно сказал Шисуи. — Я притворился, что у меня амнезия. Мы поделили паёк. Она сказала, что я пахну дымом и миндалём. Мы больше не разговаривали после этого. — Ты узнал её имя? — спросил Обито. — Нет. Но у неё была татуировка змеи, обвивающей кунай, на спине. Саске громко закашлялся. Шисуи усмехнулся в сторону. — Ты в порядке, кузен? — В порядке. — Ты когда-нибудь целовал кого-нибудь с татуировкой? Саске приподнял бровь. — Я не буду отвечать на это. Обито наклонился. — Это «нет», или это знаменитый отказ Учиха от комментариев? — Одно и то же, — усмехнулся Шисуи. — Это генетическое. — Как ты думаешь, где он этому научился? — сказал Итачи, отпивая из своей чашки. Саске многозначительно уставился на огонь. — О боги, — сказал Тэцуя, потягиваясь. — Помните, как он смотрел на нас, если мы ругались при нём? — Мне было десять, — пробормотал Саске. — Именно. Десять, и уже осуждал нас. — И до сих пор осуждаю. Смех возобновился. Кто-то передал ещё одну бутылку. Саске не видел, чья это была рука — только то, что чашка снова была полной. Он выпил. Он плыл по течению, но оставался бдительным, как Учиха всегда и были. Жар не стирал этот инстинкт. Он лишь смягчал его по краям. — Ладно, — сказал Рен. — Я рискну. Худший случайный роман на поле боя? — Почему худший? — ныл Шисуи. — Потому что хорошие — это скучно. — У меня был один, — предложил Тэцуя. — Куноичи из Деревни Дождя. Она настояла, чтобы мы оба оставались в масках. — Это не роман, — сказал Шисуи. — Это перформанс. Обито засмеялся, проводя рукой по лицу. — Однажды меня поймали, когда я тайком выбирался из палатки офицера из Кумо. За это я получил сломанное ребро. — Ты жалеешь? — спросил Итачи. — Нет. У неё был невероятный вкус к саке. Шисуи усмехнулся. — У меня был один случай — на границе Страны Молний, через год после моих экзаменов. Она была курьером. У неё был этот обтягивающий жилет и такие глаза, которые говорили: «Я тебя ограблю, и ты ещё скажешь мне спасибо». — О нет, — сказал Рен. — Она заставила меня поклясться, что я не скажу ни слова, — сказал Шисуи, смертельно серьёзно. — Сказала, что если кто-то узнает, она отрежет мне… ну. Вы поняли. — И ты согласился? — У меня до сих пор остался шрам. Они все обернулись. — Нет. Покажи нам. — Позже. — Трус. Саске сидел, руки теперь были свободно скрещены, чашка пуста, но пальцы всё ещё обхватывали её. Он не говорил, но наблюдал. Впитывал всё это. Они заметили. — Тихо там, — сказал Обито, голос у него был низкий и ленивый. — Ты всё это записываешь в голове, Саске? — Я не беру уроки у идиотов. Шисуи ахнул. — Грубо. Я тут, знаешь ли, делюсь с тобой золотом. Саске слабо усмехнулся, но ничего не сказал. — А ты когда-нибудь… — начал Рен, почти рискуя. — Ну. Влюблялся на миссии? Саске наклонил голову. — Что за дилетант… — Влюблялся, — повторил Обито, кивая. — Знаешь, те самые чувства, о которых ты слышал, но никогда не испытывал. Шисуи наклонился, его лицо было слишком близко. — Скажи, что ты хоть немного не растаял от той блондинки из Суны. — Я сломал ей запястье. — Зато она произвела на тебя впечатление. Будем надеяться, ты не умрёшь девственником, братишка. Смех снова покатился по кругу. Саске позволил ему пройти мимо. — Знаешь, — сказал Шисуи, глядя на него со странной нежностью. — Ты всегда был просто… там. Злой. Зажатый. Подслушивающий. — Я не подслушивал, — спокойно возразил Саске. — Ты учился, — сказал Обито. — Как подобает Учиха. Саске бросил на них сухой, скептический взгляд. — Так вот о чём вы трепались, когда меня не было рядом? — Нет, — спокойно сказал Итачи. — Мы так разговаривали только потому, что тебя не было. Саске на мгновение замер. Это сходилось. — Ты был слишком юным, — сказал Обито. — Слишком острым. Слишком серьёзным. — И до сих пор такой, — добавил Шисуи. — Но ты сдал экзамен. Истёк кровью на публике. Ты чуть не потерял сознание в последнем бою. — Нет. — О? Значит, ты специально упал на руки медику после этого? — Я вас всех ненавижу. Они ухмылялись. Вот в чём была традиция. Не в выпивке и не в историях. В том, что они перестали сдерживаться при нём. И он знал, что это часть чего-то. Саске не был глупым — он провёл всю жизнь, наблюдая за этими разговорами со стороны. Молчал на собраниях, стоял за спиной отца, слушал из коридоров, когда Шисуи и Итачи шептались о АНБУ или о старых миссиях. Он слышал полуправду и оборванный смех, обрывок шутки, металлический звон чашек. Мир, который был недосягаем. До этого момента. Теперь он сидел среди них, огонь рисовал красные блики на его скулах, алкоголь гудел в венах, а лёгкие были полны дыма. Они позволяли ему видеть их, позволяли ему чувствовать себя своим. И всё же… Он так и не смог заставить себя сказать что-то настоящее. Ни об экзаменах. Ни о своём последнем бое. Ни о том, как Сакура смотрела на него — пристальным взглядом, где смешивались восхищение и ужас, когда он поднялся на ноги после того, как принял дзюцу прямо в грудь. И уж точно не о том, как она тихо прошептала «Ты в порядке?» потом, её голос был напряжённым и сдержанным, а глаза омрачены чем-то, что она не могла произнести вслух, когда они стояли в одиночестве, скрытые от чужих глаз. Он не смог ответить. Он никогда не знал, что ей сказать, с тех пор как всё начало меняться, тонко и резко, как лезвие куная, повёрнутое внутрь. Поэтому он снова ушёл от темы. Как всегда. Они начали сутулиться — старшие. Рен наполовину сполз на землю у подножия дерева, Дайки тыкал в тлеющие угли палкой, Шисуи на мгновение замолчал, а затем внезапно простонал и вытянулся, и жилет соскользнул с одного плеча. — Знаете, что я ненавижу? — пробормотал Шисуи, голос его охрип от выпивки. Все издали звук нежелания слушать. — Миссионных птиц. Итачи слегка повернул голову. — Миссионных птиц? — Ну, вы знаете, — сказал Шисуи, — ястребы, которых используют в Суне. С маленькими свитками, привязанными к лапам. Мы раньше должны были отправлять ответы на этих штуках. — И что? — Однажды я случайно прикрепил письмо с расставанием. Обито поперхнулся напитком. — Ты написал письмо с расставанием? — Ну, я хотел, чтобы это было мягкое прекращение отношений. — И что там было написано? — Что-то вроде: «Привет, я думаю, ты потрясающая, но мы оба ниндзя, и я не могу позволить себе эмоциональные привязанности, пока активно подавляю свою чакру для целей выживания». — Ого, — сказал Тэцуя. — Так романтично. — Она отправила в ответ бомбу. Саске моргнул. — Что? — Чистая правда, — сказал Шисуи. — Крошечный свиток. С вшитыми взрывными печатями. Чуть не лишился бровей. — Жаль, что не лишился, — сказал Итачи. Шисуи указал на него пальцем. — Ты пьянее, чем кажешься, не так ли? — Я трезвее, чем должен быть. Рен пошевелился на траве. — Она была курьером? — Нет, — вздохнул Шисуи. — Она была пользовательницей ветра. С родинкой. Эта родинка могла двигаться. — Не нужно подробностей, — предупредил Обито. — Я как раз хотел сказать… — Не надо. Они снова рассмеялись. Смех шёл изнутри, из истории, из связи, что рождается, когда вы хороните одних и тех же людей и перевязываете одни и те же разбитые костяшки. Такое нельзя подделать. Саске молчал, его глаза тоже стали полуприкрытыми, горло — тёплым, а щёки — раскрасневшимися. Он не был настолько пьян, чтобы невнятно говорить, но мир мягко покачивался, будто дыша медленными, размеренными вдохами. Костёр выплюнул сноп искр. Одна из них пролетела к нему и погасла. Он смотрел на неё, заворожённый. Обито немного выпрямился. — Вы слышали историю о проклятой девушке из клана Учиха? — вдруг спросил он, почти как бы меняя тему. Но тон изменился. Итачи бросил на него быстрый взгляд. Шисуи перестал улыбаться. — Нет, — сказал Рен, поправляя свою чашку. — Но теперь мне нужно. — Она жила во времена основания деревни, — сказал Обито, понизив голос, огонь рисовал оранжевые блики на его подбородке. — Тогда, когда кланы переставали быть кочевыми. Ещё до того, как шиноби начали носить протекторы. Она была гением гендзюцу. Говорили, что могла поймать человека в ловушку одним морганием. Саске не шелохнулся, но его внимание обострилось. — Рассказывают, что она влюбилась в парня из клана Сенджу, — продолжил Обито, и остальные зашипели. — Встретила его во время переговоров о мире. Всё держала в секрете. Хотела сбежать с ним. — И? — спросил Тэцуя. — Он исчез. Прямо перед тем, как они должны были уйти вместе. Пропал. Ни объяснений. Ни тела. Ни записки. — Его убили, — серьёзно сказал Шисуи. — Нет, — ответил Обито. — Хуже. Его никогда не существовало. Воздух застыл. — Говорят, она сошла с ума, — сказал Обито. — Вытянула свою чакру через глаза, пытаясь найти его. Использовала запретное гендзюцу, чтобы поймать себя в воспоминаниях, которые не принадлежали никому. Когда её нашли, она напевала колыбельную и снова и снова вырезала имя на корнях дерева. Рен нахмурился. — Чьё имя? — Никто не помнит. Костёр затрещал. Затем Шисуи наклонился, достаточно, чтобы развеять чары. — Твоя очередь, Саске. Саске моргнул. — Нет. — Ну же, — сказал Рен. — Ты просто сидел и смотрел на пламя, как будто оно оскорбило твою мать. Саске сделал долгий, медленный глоток из чашки. — У него просто такое лицо, — сказал Обито. — Всё равно, — Шисуи подтолкнул его. — У тебя должно быть что-то. — Например, что? — История. Случай, когда ты был на волосок от смерти. Странная девушка. Призрак. Товарищ по команде, который за тебя кого-то ударил. Глаза Саске дёрнулись. Итачи улыбнулся, пряча улыбку за чашкой. Саске поставил свой напиток. — Ничего интересного, — сказал он. — Лжец, — пробормотал Шисуи. — Он увиливает, — добавил Тэцуя. — Классика, — сказал Обито. — Всё в порядке. Однажды мы это из тебя вытянем. Саске пожал плечами, слегка откидываясь на бревно. — У меня есть одна, — сказал Рен, откидываясь назад. — Не страшная, но странная. — О? — Лес Смерти. Мы были там два дня. Мой товарищ по команде отравился ловушкой. Мы разбили лагерь за водопадом на утёсе — не могли рисковать, разжигая костёр. — Классика. — Так вот, — продолжил Рен, — клянусь, во время моего ночного дежурства я увидел женщину, стоящую в брызгах. Длинные чёрные волосы. Бледная кожа. Она не говорила. Просто смотрела на меня и вошла в воду. — Тебе привиделось. — Я так и подумал. Пока мы не вышли из Леса. Мой отравленный товарищ? Он описал ту же женщину. Все замерли. — Это ложь, — сказал Шисуи. — Клянусь. Мы даже не были вместе, когда это случилось. Он сказал, что она прикоснулась к его лицу и велела ему не двигаться. Несколько секунд никто не говорил. Затем Обито тихо сказал: — В клане есть истории о ней. Она появляется, когда ты собираешься сбиться с пути. Говорят, она когда-то была одной из нас. — А теперь? — Она наблюдает. Снова тишина. Костёр уменьшился, но угли низко пульсировали, как сердце чего-то старого, всё ещё бьющееся под пеплом. Саске позволил теплу впитаться в его позвоночник. Позволил голове откинуться назад. Звёзды были тусклыми над линией деревьев. Кто-то протянул ему ещё одну чашку. Он не стал спрашивать. Он выпил. В конце концов Шисуи начал напевать что-то — старую колыбельную Учиха, которую он едва помнил, немного фальшивя. Обито подхватил мелодию, заканчивая её в более низком регистре. Тэцуя уснул, прислонившись к корням дерева, скрестив руки. Рен пробормотал что-то о проклятых снах и бросил палку в огонь для защиты. Итачи больше не говорил. В какой-то момент глаза Саске закрылись. И в конце концов даже огонь устал. Брёвна раскололись с тихим вздохом, искры угасли до тускло-красного, кострище теперь было низким и пульсирующим, больше не ревело. Тени стали длиннее. Кто-то затих в траве. Кто-то ещё перестал отвечать. Чашки были разбросаны. Ботинки полузабыты. Запах дыма плотно въелся в одежду. А Саске… Саске исчез. Не буквально. Но та версия его самого, что сидела с прямой спиной на бревне, отвечала отрывистыми словами и сжатыми плечами, растворилась где-то между десятым и одиннадцатым глотком. Осталось только это: Его тело, сползшее к кострищу, голова откинута под неудобным углом, одна рука лежит на рёбрах, как у рухнувшего пугала. Чёлка прилипла ко лбу. Его жилет был скомкан под ним, как брошенное одеяло. Свет огня смягчал резкость его скул, делал его странно молодым снова. Уязвимым, таким, каким никто из них не осмелился бы назвать вслух. Они ведь были Учиха. — О, он исчез, — сказал Шисуи, ухмыляясь и нависая над ним. — Умер для этого мира. Миссия выполнена. — Но он дышит, — подтвердил Тэцуя, тыкая носком ботинка в голень Саске. — Едва. — Я предлагаю оставить его, — предложил Рен, допивая остатки из бутылки. — Пусть лесные боги научат его последствиям. — Пусть его научат комары, — рассмеялся Шисуи. — Это воспитывает характер. — Или мы просто нарисуем что-нибудь у него на лице, — сказал Рен. — Или и то, и другое. Обито приоткрыл один глаз, лёжа на траве. — Если вы нарисуете на нём, вам придётся убирать место преступления, когда Фугаку узнает. Это их отрезвило. Наступила пауза. Заметное напряжение. Огонь скрипнул. — …Точно, — пробормотал Рен. — Забыл, кто его отец. — Мы все забыли, кто его отец, — пробормотал Шисуи. — Мы пьяны, Рен. — Говори за себя. — Ты пел шампуру. — Этот шампур это заслужил. — Сосредоточьтесь, — простонал Обито. — Кто-то должен отвести его домой, пока он не замёрз здесь. — Я номинирую Шисуи. — Я номинирую твою мать, — отрезал Шисуи. — Достаточно, — раздался голос Итачи. Все обернулись. Он уже сидел на корточках рядом с Саске. Двигался бесшумно, как будто ночь была миссией. Веселье исчезло с его лица, его заменило что-то более тихое. Знакомое. Эта странная смесь мягкости и ответственности, которая появлялась, только когда Итачи был вынужден быть старшим братом на публике. — Саске, — сказал он. Ничего. Он толкнул его в плечо. Всё ещё ничего. — Вставай, — сказал Итачи, теперь более резко. Саске издал звук — нечто среднее между рычанием и стоном — и тяжело рухнул обратно на траву. — Чунин, да, — прошептал Шисуи, явно довольный. — Так горжусь им. Итачи вздохнул через нос. Затем, без лишних церемоний, он подхватил Саске под руку и потянул. Младший Учиха снова застонал, когда его усадили, и его голова безвольно упала на плечо брата. — Вставай, — повторил Итачи, тихо и бескомпромиссно. Саске пробормотал что-то невразумительное. Возможно, на языке, которого не существовало. Итачи даже не вздрогнул. Привычным движением он поправил жилет Саске, перекинул его руку себе через спину и встал, поднимая половину веса своего младшего брата с лёгкостью того, кто делал это раньше. — Ничего себе, — сказал Обито, впечатлённый. — Это любовь. — Это здравый смысл, — ответил Итачи. — Отец всё ещё не спит. Шисуи фыркнул. — Думаешь, он знает, что мы были здесь? — О, он знает, — мрачно сказал Обито. — Он, наверное, посчитал чашки. Рен вздрогнул. — Боже. Мы все мертвы. — Спокойной ночи, всем, — сказал Шисуи, притворно-официально. — Я напишу ваши эпитафии. Саске снова застонал, его голова ударилась о ключицу Итачи. — Ты только попробуй, — пробормотал он. Они взвыли от смеха. — О, теперь он просыпается. — Я думал, он умер! — Техника воскрешения Учиха — работает на унижении. — Заткнитесь, — прохрипел Саске. Итачи снова поправил его. — Утром ты скажешь мне спасибо. — Нет, не скажу. — Тебе захочется электролитов и сожалений. — Звучит как мои последние отношения, — пробормотал Шисуи. С Саске, сгорбившимся на его боку, как измученный кот, Итачи начал медленно и осторожно идти по старой каменной тропе к внутреннему району. Свет фонарей мерцал на тёмных лакированных крышах. Остальные смотрели им вслед, бормоча, смеясь, уже расходясь по своим домам, их голоса растворялись в ночи. Поляна опустела. Костёр тихо трещал, угли были красными, шепчущими. А затем… Тишина. Спокойствие территории Учиха вернулось. Как всегда. Как будто ничего не произошло. Но что-то наблюдало. Прямо за поляной, где деревья начинали густеть и свет факелов уже не достигал… Мерцание серебристо-белого движения. Раздвоенный язык. Скольжение. Глаза, похожие на расплавленное золото, сузились в темноте. Змея оставалась безмолвной. Наблюдала. А где-то глубже в лесу, не совсем человеческая рука свернулась вокруг ветки.