О пепле и дыме

Она улыбалась, когда открывала дверь. Впервые за несколько месяцев Сакура Харуно вернулась домой с высоко поднятой головой, слегка наклонив подбородок к последним лучам солнца, блестевшим на крышах. Её костяшки были ободраны, ноги одеревенели от перенапряжения, а под ключицей назревал синяк, но она справилась. Неделя крови, земли и дзюцу, достаточно густого, чтобы задушить небо. И она выжила. Нет, не просто выжила — она победила. От жилета всё ещё пахло дымом. Он прилип к её коже с той уверенностью, которую она никогда раньше не носила. По пути домой она поймала себя на том, что смотрит на своё отражение в тёмном окне, просто чтобы проверить: «Это действительно я?» Это была она. Она шагнула через ворота с полным сердцем, с раскрасневшимися щеками и на секунду представила, каково это было бы услышать радостный голос матери, услышать, как отец обычно говорил, когда она приносила из школы высшие баллы: «Это моя девочка». Сетчатая дверь со скрипом открылась. Дом был тих. Слишком тих. Она вошла, сандалии эхом отдавались по коридору. Стены были выкрашены в выцветший жёлто-кремовый цвет, краска потрескалась по углам. На них висели старые рамки для фотографий — ни одной новее, чем три года. И тут — на стене рядом со столиком у входа, чуть выше старой потрескавшейся вазы — та самая фотография. Её портрет из детского сада. Она поймала его краем глаза, и что-то в её груди слабо сжалось. Она помнила тот день. Её мама хлопотала над волосами, завязав их широкой красной лентой, пытаясь разгладить чёлку, которая всегда загибалась на концах. Её чёлка была густой, всё ещё неправильно росла. Её щёки были раскрасневшимися от слёз, потому что она уронила свою любимую куклу по дороге в студию. На фотографии ей было лет пять или шесть. Лента была слишком велика для её головы. Она делала её похожей на подарок, который кто-то забыл развернуть. Она изо всех сил старалась улыбнуться. Сакура тяжело сглотнула. Девочка в рамке не была похожа на ту, что стояла здесь сейчас: покрытую грязью, в синяках от крови, с тяжёлой грудью под весом жилета. Они не обновили фотографию. Они даже не добавили ни одной с её выпуска, ни с одной миссии. Ни одного изображения её старше десяти лет. Только эта — нежная и безобидная девочка. Та, что всё ещё улыбалась, словно мир ещё не укусил её. Сакура отвела взгляд. — Привет? — Ответа не было. Только далёкий щелчок крана. — Мам? Пап? Я дома. Всё ещё ничего. Затем — голоса. Тихие, приглушённые. Кухня. Она пошла по коридору, нетерпеливая, с этим глупым трепетом, всё ещё живым в её груди. Она шагнула в дверной проём. Улыбнулась. Мебуки обернулась и замерла. Наступило долгое, хрупкое молчание. Глаза её матери скользнули по ней. Не облегчение. Не радость. Просто резкость. Что-то холодное и оценивающее. — Ты выглядишь ужасно, — сказала Мебуки. Улыбка Сакуры дрогнула. — Я… да, — сказала она, слегка смеясь, пытаясь отмахнуться. — Последний матч затянулся. Но я сделала это. Мы сделали это. Мы прошли. Из-за её спины раздался голос Кизаши, плоский, как камень: — Значит, это официально. Она обернулась. Он стоял у раковины, скрестив руки, лицо было нечитаемым. Всё ещё в своей светло-серой рабочей куртке. Ещё влажный от мытья чего-то, рукава закатаны до локтей. Ни объятий. Ни поздравлений. Ни капли тепла. Только эти слова. — Значит, это официально. — Мы стали Чунинами, — сказала Сакура, слова теперь дрожали. Она пыталась сдержать хмурый взгляд. — Все трое. Кизаши не пошевелился. — И ты думаешь, что это повод для празднования? Сакура моргнула. — Я… да? — её голос повысился от недоверия. — Я только что пережила неделю ада. Лес, арена — мне почти вырвали плечо, и я продолжала идти. Я пробилась. Я держала свою позицию, пап. Я… — Ты вообще не должна была там быть, — резко сказал он. — Ты ведь знаешь это, Сакура-чан. Комната застыла. — Я… что? — Мебуки сделала шаг вперёд, скрестив руки, её голос дрожал. — Ты никогда не должна была идти дальше Академии, мы говорили тебе, дорогая. — Годы назад, — вмешался Кизаши. — Когда ты была ещё достаточно мягкой, чтобы слушать. Что-то в груди Сакуры треснуло. — Я не мягкая, — сказала она, внезапно осипнув. — В этом-то и дело. Я тренировалась для этого. Я работала для этого. Я заслужила своё звание, как и все остальные… — Нет, — рявкнула Мебуки. — Не как все остальные. Ты не похожа на этих мальчиков. Слово «мальчики» ударило как плевок. Пульс Сакуры заколотился. — Я тренировалась с ними годами, — выплюнула она. — Они мои товарищи по команде, мама. — Они защищены, — сказал Кизаши, его голос теперь повысился. — Ты понимаешь это? Наруто — сын Хокаге. Саске… боги, Сакура, он Учиха. Если что-то случится, их окружат джонины, медики и АНБУ за считанные секунды. А ты? Он смотрел на неё. Тяжело. — Тебя оставят истекать кровью. — Я не беспомощна…! — Ты гражданская девочка с ожогами от чакры на ключице и с чёртовым желанием смерти, — рявкнула Мебуки. — Ты думаешь, они заботятся о тебе так же, как о своих? Сакура пошатнулась. — Прекратите, — прошептала она. — Это неправда. — Ты думаешь, о тебе будут писать в отчётах так, как о них? Ты думаешь, если что-то пойдёт не так, твоё имя будет в списке героев? Ты думаешь, они скажут, что Сакура Харуно отдала свою жизнь за миссию? — голос Мебуки надломился. — Нет. Ты будешь сноской. Ты будешь причиной, по которой они потеряли контроль. Ты будешь той, кого они обвинят. — Это не… — Ты думаешь, мы не знаем, что происходит с такими девушками, как ты, на войне? — прошипел Кизаши. — Девушками, которые хотят что-то доказать? Которые думают, что могут бегать с волками? — Я не пытаюсь ничего доказать! — Да, пытаешься, — огрызнулся он. — Ты хочешь доказать, что принадлежишь им. Что ты одна из них. Что ты можешь быть такой же сильной. Но ты не такая. — Не говори так, — задохнулась она. — Я не какой-то бесполезный актив. — Ты не убийца, — сказал он ровным голосом. — Ты не клановое оружие. Ты не солдат. Ногти Сакуры впились в ладони. Её зрение расплылось. Жилет на груди стал удушающим. — Вы больше не знаете меня, — прошептала она. Лицо Мебуки исказилось. — Это единственная правда, которую ты сказала за весь вечер. Сакура сделала шаг назад. Никто не последовал за ней. — Я думала… — её голос задрожал. — Я думала, вы будете гордиться. — Гордиться? — повторил Кизаши. — Гордиться тем, что наша дочь сбегает невесть куда с мальчиком, у которого огонь в крови? Гордиться тем, что однажды мы получим стук в дверь и нам скажут, что ты не вернулась? — Я не умру…! — Ты уже мертва, — прошептала Мебуки. Тишина. Как слишком глубокий порез, чтобы кричать. Сакура стояла там, в доме, где выросла, и поняла, что они смотрят на неё как на чужую. Как на что-то, что пошло не так. Как на призрака в форме, которую они не одобряли. И она возненавидела их за это. — Это то, что вы теперь видите? — сказала она тихо, опасно. — Будущий труп? Лицо Кизаши не изменилось. Он не моргнул. Не вздрогнул. Он просто смотрел на неё, как будто смотрел сквозь неё, в туннель, который мог видеть только он. А затем — мягко, жестоко: — Если они вернут тебя по частям, мы даже не узнаем, какие из них были твоими. Воздух покинул её лёгкие. — Мы это видели, — добавила Мебуки, скрестив руки, её голос был низким и напряжённым. — Мы слышали эти истории. Что остаётся после разрыва чакры. После засады в тумане. После того, как Учиха сжигает всё дотла и не проверяет, кто попал под раздачу. Сакура отшатнулась, как будто пол сдвинулся. — Ты думаешь, это сила? — сказал её отец. — Носить этот жилет? Тащить себя домой, покрытую кровью, которая, возможно, даже не твоя? — Это моя, — прошептала она. — Я заслужила её. — Ты думаешь, это имеет значение, если ты не вернёшься со следующей миссии? — Всё не так…! — О, точно, — рявкнула Мебуки. — Потому что на этот раз всё по-другому. На этот раз ты влюблена, да? Сакура замерла. Слова ударили так быстро, что она не смогла их поймать. — Я видела, как ты на него смотришь, — продолжала её мать, и в её голосе проступало отвращение. — Как будто он сотворил луну. Как будто ты думаешь, что он будет оберегать тебя, потому что раз в две недели издаёт в твою сторону что-то похожее на рычание и ещё не позволил тебе умереть. У Сакуры отвисла челюсть. — Это не… нет, я… он не… — Ты думаешь, Учиха будет защищать тебя? — прервал её отец, его голос теперь повысился. — Ты думаешь, этот мальчик вообще видит тебя, когда ты не истекаешь кровью рядом с ним? Ты отвлекающий фактор. Обуза. И в тот момент, когда ты станешь на пути их целей… — Он бы не…! — Он бы не колебался, — рявкнул Кизаши. — Они никогда не колеблются. Сакура покачала головой. Она чувствовала, как колотится её пульс, как жжёт в горле. Ей хотелось кричать. Ей хотелось бежать. Но её ноги не двигались. — Вы не знаете его, — сказала она дрожащим голосом. — Я знаю его родословную, — прорычал её отец. — Я видел, что делает такая сила, когда её никто не сдерживает. Когда никто не говорит «нет». — Он не такой, — прошептала она. — О? — усмехнулась Мебуки. — Ты думаешь, ты будешь исключением? Что ты, маленькая гражданская девочка, чья фамилия ничего не стоит, собираешься приручить мальчика, чья семья ради забавы сжигает всё дотла? Лицо Сакуры исказилось. Это было похоже на падение, как будто земля больше не была реальной. — Я никого не пытаюсь приручить. — Ты пытаешься выжить, — сказал её отец, — цепляясь за людей, которые не умрут за тебя. Сакура уставилась на него. — Он бы умер, — сказала она. — Они оба. Наступила тишина, такая полная, что казалась стеклянной. Её мать наклонила голову. Её голос, когда она заговорила, был достаточно острым, чтобы пустить кровь. — О, — сказала Мебуки. — Ты действительно в это веришь. — Я это знаю. — А когда эта вера убьёт тебя? — спросил её отец. — Когда их заставят выбирать между тобой и миссией, между тобой и кланом, — что тогда? — Они выбрали меня. — Не тогда, когда это имеет значение, — холодно сказала Мебуки. — Вы не понимаете его. — Нам и не нужно, — рявкнул Кизаши. — Мы понимаем то, что ты не понимаешь — то, что ты отказываешься понимать. Что ты играешь в солдата на войне, которая никогда не предназначалась для тебя. Что ты следуешь за мальчиком, которому никогда не придётся страдать от последствий, которые ждут тебя. — И даже если он защитит тебя, — добавила её мать, — даже если он притащит тебя назад окровавленную и сломанную — что дальше? Ты думаешь, любовь спасёт тебя, когда они будут разрезать твою грудь, чтобы остановить внутреннее кровотечение? Когда они будут запечатывать тебя, чтобы твои органы не разорвались посреди вражеской территории? Ты думаешь, будет иметь значение, насколько сильно ты его любила, когда ты умрёшь до своего двадцатилетия? Руки Сакуры затряслись. Она не могла говорить. Потому что она думала, что это имеет значение. Она хотела, чтобы это имело значение. Она хотела верить, что что-то такое стойкое, такое скрытое, медленное и тихое, может что-то значить в этой жизни. Что то, как Саске вставал между ней и опасностью, не задумываясь, как его рука задерживалась на её плече на полсекунды дольше после битвы, как он смотрел на неё, как будто она была единственной неподвижной точкой в постоянно меняющемся мире, — что всё это что-то значит. Что это может означать безопасность. Может означать выживание. И теперь они отняли и это. Они вырвали это у неё из рук и бросили под свет, на который было слишком жестоко смотреть. — Ты хочешь умереть за них, — сказала Мебуки. — Вот что это такое. — Я хочу жить, — выдохнула Сакура. — И это единственный способ, которым я могу. Её голос надломился. Её руки крепко сжались вокруг жилета, как будто это был щит. Как будто, если она будет держать его достаточно крепко, пол не будет продолжать уходить из-под ног. — Я хочу быть чем-то большим, чем то, что вы думали, я буду. Я хочу иметь значение. Я хочу бороться за что-то, что не просто сидеть в комнате и ждать, пока закончится война. — Нет никакой войны, — сказал её отец. — Не для тебя. — Всегда есть война, — прошептала она. — И вы слишком боитесь это признать. Они уставились на неё. Как на что-то заражённое. Именно тогда Сакура почувствовала трещину — глубоко в рёбрах. Перелом, которого она раньше не замечала, расходился, разветвлялся. Они не просто были не согласны с ней. Они не доверяли ей. Они не верили, что она достаточно сильна. Достаточно умна. Достаточно достойна. Не по сравнению с мальчиком из клана с древним именем. Не по сравнению с золотым сыном Хокаге. Не по сравнению с тенями, сквозь которые она пробивалась, и кровью, которую теперь носила как вторую кожу. Для них она была глупой девочкой, преследующей хвосты богов. И они просто ждали, когда она сломается. Она сделала нетвёрдый вдох и повернулась, так разочарованная всем, что кровь закипела в её жилах. — Мне не нужно ваше благословение, — сказала она. Её голос был низким, но режущим. — Мне просто нужно было, чтобы вы увидели меня. Она вышла из комнаты. Вышла из коридора. Оставила святилище старых фотографий и натёртых полов. Оставила ту версию себя, которая всё ещё улыбалась в той рамке с лентой, широкоглазая и хрупкая. Её сандалии звучали слишком громко, а дверь в комнату захлопнулась за ней, как последнее слово. Сакура опустила жилет на пол, присела на кровать и беззвучно заплакала. Она плакала не от стыда и не потому, что её родители были правы. Впервые в жизни она осознала: они никогда не поймут, кем она становится. К наступлению темноты слёзы высохли, а тишина в доме осела, как пыль. Она приняла душ в одиночестве, избегая смотреть на себя в зеркало. Родители не стучали, не говорили ни слова. Сакура оставалась неподвижной, пока не решилась. Она снова взяла свой жилет — пальцы дрожали, грудь болела — и надела его, как броню. Схватила сумку, наполовину собранную ещё до экзаменов. Ни записки, ни слова. Она бесшумно вылезла через окно. Ночной воздух обдал её, как бальзам, пахнущий сосной и камнем. Свет фонарей золотил крыши, пробиваясь сквозь деревья. Ветер развевал её волосы, унося жар с кожи. Её ноги тихо ступили на землю, и она не оглянулась. Она просто шла, не зная куда, желая лишь сжечь стыд, который всё ещё цеплялся за рёбра. Её руки были сжаты в кулаки, а сердце болело. И тут… — Сакура-чан?! Она подняла глаза. В полуквартале стоял Наруто с полными пакетами продуктов, пытаясь не уронить содержимое. Из одного пакета выскальзывал кочан капусты, в другом опасно звенела банка с мисо. Его светлые волосы были растрёпаны, рубашка навыпуск, а из кармана торчал зелёный лук. Он был воплощением радости. — Ты… вышла?! — воскликнул он, подтягивая пакеты и моргая. Сакура молча смотрела на него, изо всех сил стараясь не сломаться. Он подбежал ближе, быстро осмотрев её заплаканное лицо и напряжённую позу. — О, — тихо сказал он. — Хочешь зайти? Сакура моргнула. — Мама готовит праздничный рамэн в честь твоего звания, — быстро добавил Наруто. — Сказала, если я не приведу кого-нибудь поесть, она бросит в меня горячий бульон. Цитирую: «Если Сакура не придёт, я сама притащу её сюда за лоб». Сакура выдавила прерывистый смешок. Она знала, что он лжёт, но это не имело значения. Наруто мгновенно просиял. — Вот, так-то лучше. Не доверяя своему голосу, она просто кивнула. — Круто, — улыбнулся он. — Пошли. Там всё, что ты любишь. Я набрал кучу яиц, и мама сделала своё фирменное острое масло. А ещё она сказала, что мне больше нельзя трогать ничего острого, так что я теперь просто ношу вещи. Ещё до того, как они открыли дверь, дом Намикадзе-Узумаки окутывал их теплом. Он был не просто освещён, а казался живым, словно его стены помнили смех, а любовь, пар и запах рамэна впитались в каждый уголок. Сакура едва ступила на крыльцо, как дверь распахнулась. — Сакура-чан! — раздался голос Кушины. Её рыжие волосы были собраны в хаотичный пучок, на фартуке — мука и пятна мисо, а глаза сияли, как фейерверки. — Какой сюрприз! Я как раз о тебе говорила! Из глубины дома раздался весёлый голос Минато: — Ты угрожала поставить печать на входные ворота. Кушина фыркнула. — Это было символично! — Она забрала у Наруто пакеты, словно они ничего не весили, и по-настоящему посмотрела на Сакуру. Её улыбка заставила у Сакуры перехватить горло. — Заходи, дорогая, — сказала Кушина. — Ты выглядишь замёрзшей. Голодна? Сакура кивнула, не успев подумать. Кушина уже двигалась к кухне. — Садись. У нас есть свинина и мисо, а я готовлю острый бульон. Я знаю, тебе нравится поострее. — Я не знала, что ты это знаешь, — прошептала Сакура. — Конечно, знаю, — фыркнула Кушина. — Какого идиота, по-твоему, я вырастила? — Эй! — крикнул Наруто, снимая обувь. В дверном проёме появился Минато — спокойный, высокий, с мягкой улыбкой на губах, руки заправлены в рукава, как у древнего монаха. — Сакура, — сказал он тепло и тихо, с той улыбкой, на которую был способен только он. — Поздравляю. У неё перехватило дыхание. Она внезапно вспомнила: это не просто папа Наруто. Это Хокаге. И он смотрел на неё с той гордостью, о которой она не смела мечтать. — Ты молодец, — сказал он со спокойной уверенностью. — Ты должна гордиться собой. — Я… спасибо, Хокаге-сама… — Минато, — мягко поправил он. — Тебе всегда здесь рады, Сакура. От этих слов она снова чуть не заплакала. Но Кушина уже кричала из кухни о переваренных яйцах, а Наруто отпинывал тапочек, чтобы освободить место у низкого столика. Сакура села, чувствуя себя так, будто всегда здесь была. Воздух наполнился запахом чеснока и огня, чем-то старым и надёжным. Кушина сама налила бульон, поставила его перед Сакурой со знающим подмигиванием. Наруто тут же начал есть, игнорируя приличия. Они не спросили, почему у неё красные глаза. Не спросили, почему она не у себя дома. Они просто кормили её, разговаривали и смеялись. Минато рассказывал историю, как он нёс Какаши с миссии одной рукой, пока тот истекал кровью на его плащ. Кушина кричала: «Ты никогда не говорил мне, что чуть не умер, ублюдок!», а Наруто чуть не подавился от смеха. Сакура не хотела улыбаться, но улыбка появилась сама собой. Позже, когда ужин закончился, Кушина объявила, что посуду помоет сама. Сакура собралась уходить, но Наруто встал первым, потянулся, как кот, и зевнул. — Ты никуда не идёшь, — сказал он. — Я не… — начала Сакура. — Врёшь, — прервал он. Наруто босиком вышел в коридор и вернулся со свёрнутым футоном под мышкой и одеялом на голове, словно полусложенным флагом капитуляции. — Оставайся, — просто сказал он. — Я достал самый лучший, запасной. Тот, что без странного пятна. — У тебя только футоны со странными пятнами. — Этот нет. Этот особенный, — усмехнулся он. — Ты бредишь. — Верно, — он развернул постель рядом со своей в гостиной, под окном, откуда проникал мягкий ветерок. — Но я убедителен. Минато зашёл попрощаться, нежно взъерошив волосы Сакуры. Кушина поцеловала Наруто в лоб и сказала ему не «заставлять бедную девочку бодрствовать всю ночь». Они не кричали, но и не спали. Всю ночь комната светилась мягким золотом лампы и лунным светом. Сакура сидела, обхватив колени, Наруто лежал на животе. Они говорили обо всём и ни о чём: о миссиях, турнире, о том, как Шикамару спал на инструктажах, и об ужасном отеле с призрачными трубами и кричащим енотом. Они смеялись слишком много и шептали то, чего не сказали бы днём. Это было похоже на детство, войну и ночёвку, всё вместе — то, что они делали сотни раз, не называя это. Тихие ночи с ободранными костяшками и общими историями, которые были достаточно громкими, чтобы быть реальными. Где-то посреди ночи разговор замедлился. — Мне бы хотелось, чтобы он был здесь, — мягко прозвучал голос Сакуры. Ей не нужно было говорить, кто. — Да, — сказал Наруто, глядя в потолок. — Мне тоже. Сакура плотнее закуталась в одеяло. — Он бы, наверное, возненавидел это. — Не-а, — Наруто перевернулся на спину. — Он бы просто сделал вид. Он бы сидел в углу, как мокрый кот, и дулся, пока мы веселились. — Он не такой уж плохой, — слабо улыбнулась она. — Он именно такой плохой. Поэтому он и замечательный. Только не говори ему. У Сакуры перехватило горло. — Я думаю, ему бы понравилось здесь, — сказала она. — Твой дом, твоя мама. Всё это… совсем не похоже на мой дом. Наруто повернул голову, чтобы посмотреть на неё, и в его глазах больше не было насмешки, только что-то тёплое и понимающее. — Ему бы понравилось, если бы понравилось тебе, — сказал Наруто. — Он такой с тобой. Сакура опустила взгляд на свои руки. Наступила долгая пауза. И затем Наруто сел. — Ну что ж, — сказал он. — Пошли. — Куда? — моргнула она. Он наклонил голову, как будто это было очевидно. — В квартал. — В квартал Учиха? — уставилась она. — Да. Пошли разбудим его. Она села, в её голосе звучало недоверие. — Сейчас середина ночи, Наруто. — И что? — Мы не можем просто так войти туда… — Мы не будем входить, — сказал он, уже встав. — Мы будем карабкаться. — О, боже. Он ухмыльнулся ей: — Забор за западным каналом. Ты знаешь, какой. У неё перехватило дыхание, потому что, конечно, она знала. Узкое углубление в стене возле дренажной арки было как раз достаточно низким, если правильно рассчитать прыжок. Они использовали его, чтобы прокрадываться туда ещё детьми, когда Саске закатывал глаза на всё, что они делали, и притворялся, что не ждал их. Плитки там потрескались, а земля была стёрта от тысяч грязных приземлений. — Ты всё ещё пользуешься им? — спросила она, уже зная ответ. — Чёрт возьми, да, — Наруто натянул свою куртку, волосы торчали во все стороны. — Это уже, по сути, мой вход. Сакура провела руками по лицу: — Это плохая идея. — Ты говорила так каждый раз, и тем не менее, — сказал он, бросая на неё озорной взгляд, — ты всегда приходишь. Она свирепо посмотрела. — Это не…! — Ты всегда приходишь, — повторил он нараспев. Она швырнула подушку ему в голову. Он увернулся. И она начала вставать, потому что да, она хотела увидеть его в привычном месте — на задних ступенях крыльца в темноте, с руками на коленях, прислушивающегося к ним ещё до того, как они приземлялись. Она хотела услышать, как он бормочет «Уходите», будто это не было лучшим моментом его недели. Она хотела увидеть вспышку тепла, в которой он никогда не признавался, когда смотрел на них двоих, прислонившихся к его перилам, как будто они там и должны быть. Она выдохнула. — Клянусь богом, — пробормотала она, вставая, — если меня насадят на какое-нибудь древнее дзюцу захоронения Учиха… — …я отомщу за тебя, — сразу сказал Наруто. — Плохо. — Потрясающе. Она закатила глаза. Но она уже натягивала сандалии. И когда она оглянулась на него, Наруто подпрыгивал на носочках, ухмыляясь, как идиот, которым он был. — Пошли, — сказал он. И она пошла. Как они всегда делали. Как они всегда делали. Прямо через старый забор, который никто никогда не потрудился починить.