О пепле и дыме

Бутылка была пуста наполовину? Или полна? Зависило от того, кто из них задаст этот вопрос. Цунаде привалилась к обломкам крыльца, будто требуя свои деньги. Кимоно небрежно сползло с плеча, а её рот охватил горлышко бутылки с точностью медика-ветерана, держащего скальпель. Щеки пылали не от холода. Сакура, скрестив ноги, сидела на ступеньках. Одной рукой обнимала колено, другая – перебинтована в плотную марлю. Костяшки пальцев, как всегда, со сбитой кожей, под повязкой – запекшаяся кровь. Синяки расцветали под ней, словно святые стигматы. Волосы отросли, стали непослушными, выгорели на солнце. Ей было плевать. Они пили в тишине. Не той, тягостной, которую нужно заполнять болтовней. А той, уютной тишине, в которой лишь две женщины, похоронившие слишком многое, могли чувствовать себя комфортно. — Ты перегружаешь правую, — наконец, сказала Цунаде, не отрывая взгляда от горизонта. Сакура хмыкнула. — Компенсирую. Мой контроль чакры всё еще никудышный. — А плечо всё равно твоё. — Лицо зато – твоё, – пробормотала Сакура, отпивая из своей чашки. Цунаде фыркнула. — Вот это я понимаю – боевой дух. Звезды сегодня меркли. Блеклые россыпи тускло поблескивали над верхушками деревьев, словно кто-то небрежно рассыпал по небу соль, пытаясь выдать эту картину за карту. Сакура все равно запрокинула голову, пытаясь разглядеть их сквозь пелену опьянения. Горло согревал напиток. Тело ныло, но теперь это была приятная боль – заслуженная. Не та, что приходит от наблюдения, как уходит кто-то дорогой. Не та, что разъедала изнутри от осознания, что ты сама была тем, кто ушел. Цунаде пошевелилась рядом, опершись локтем о перила. — Ты становишься лучше. Сакура промолчала. — Хотя всё еще бьешь, как гражданская. Теперь Сакура посмотрела на нее. — Отвали. — Только если в следующий раз начнешь с левой. Они обе засмеялись – приглушенно, свободно и немного надтреснуто. Смех, которому лучше отзываться эхом в диком лесу, чем в стенах любой деревни. Бутылка снова пошла по кругу. Сакура наполнила свою чашку, осушила ее одним глотком и вытерла рот тыльной стороной ладони. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы вернуться? — Нет. Ни запинки. Ни единой секунды колебания. — Почему нет? – спросила она, уже зная ответ. Уголок рта Цунаде скривился в усмешке. — Потому что я слишком много помню. Сакура кивнула. Да. Это звучало правдоподобно. Крыльцо скрипнуло под ней, когда Сакура переступила, поставив одну ногу на нижнюю ступеньку. Повязка на руке слегка натянулась. — Он бы сказал, что я небрежна, – проговорила она через мгновение, ее голос стал почти беззвучным. — Кто? — Ты знаешь, кто. Цунаде не ответила, и Сакура сама заполнила тишину. — Я даже не могу расколоть валун чисто. Постоянно выпускаю чакру где не надо. Все еще пропускаю половину своих ударов. Она посмотрела на свою руку. Сжала и разжала кулак. — Наполовину обучена, наполовину восстановлена, наполовину… всё. — Ты пьяна, — перебила Цунаде. — И ты ошибаешься. — О? — У тебя всё получается. Лучше, чем у меня в твоем возрасте. Сакура моргнула. — Чушь. Цунаде пожала плечами. — Я просадила большую часть своих двадцати. У тебя, по крайней мере, есть травма. Эта фраза вызвала у них обеих грубый, заслуженный смех. Затем, тише: — Ты все еще здесь, – добавила Цунаде. — Все еще стоишь. Все еще сражаешься. Это кое-что значит. Сакура медленно выдохнула, опуская плечи. — Не если я не могу стать сильнее. — Ты сильнее. — Я имею в виду – по-настоящему сильной. Цунаде посмотрела на бутылку и взболтала остатки напитка. — Определи это. Сакура молчала. Она снова смотрела на свою руку, наблюдая, как лунный свет касается кончиков ее пальцев. — Я хочу перестать чувствовать себя обузой, — наконец, сказала она. Цунаде фыркнула. — Ты не обуза. Ты просто молода. — Молода не значит бесполезна. — Я не говорила, что значит. Сакура наклонила голову. — Но ты подумала это. — Я думаю, – сказала Цунаде, ставя бутылку на землю с тихим стуком, — что ты так влюблена в парня, который сломал бы мир ради тебя… что забыла, насколько сильным становится человек, когда учится жить с потерей, вместо того чтобы бежать от нее. Наступила тишина. Затем, тише, будто слова состарились внутри нее: — Мы должны были сбежать вместе. Куда-нибудь далеко. Он все уже спланировал. Цунаде не засмеялась. Лишь приподняла бровь и снова потянулась к бутылке. — Ты разбила сердце Учихе, – сказала она, делая глоток. – Они не восстанавливаются. Они каменеют. Это попало точно в цель. В самое сердце. Сакура не вздрогнула. Она просто медленно подняла руку и коснулась камня, висевшего у нее на шее. Ее пальцы ощутили тепло пульсирующего лунного камня – нет, больше не лунного камня. Не после того, как он изменил его. Он по-прежнему слабо пульсировал при ее касании. Всего один раз. Всегда один раз. Как сердцебиение, которое никогда не забудет свой ритм. — Он истекал кровью в него, – пробормотала она. — Как будто это было ничто. — Это не было ничто. — Нет. Не было. Цунаде посмотрела на нее в этот момент, ее глаза сузились в темноте. Взгляд, который могут дарить друг другу лишь пьяные женщины, потерявшие достаточно, чтобы понимать истинную цену молчанию. — Я скучаю по нему, — призналась Сакура. И вот оно. Не прошептанное, не проглоченное. Просто сказанное. Открыто. Как имя на могильной плите. Как дверь, которая никогда не закроется. — Я знаю, — сказала Цунаде. — Я люблю его. — Я знаю. — Прошло больше года. — И пройдет еще больше, — сказала Цунаде слишком просто. — Вот что происходит, когда хорошие люди не умирают. Они становятся призраками. Сакура горько усмехнулась. — Ты говоришь о Дане? — Я говорю о каждом мужчине, которого я когда-либо оставила, прежде чем он смог увидеть, какой мне нужно было стать. Сакура фыркнула. Ветер на мгновение усилился, трепля ее волосы. Она заправила их за ухо. — Как ты думаешь, с Саске все в порядке? – спросила она. Цунаде осталась невозмутимой. — Он Учиха. — Это не ответ, — вздохнула Сакура. — Это единственный, что имеет значение. Если ему суждено страдать, он выживет. Если ему суждено ждать, он дождётся. Тишина снова пролегла меж ними, густая и древняя, как лес. Не давящая, а скорее привычная. Как старая ноша, которую они делили на двоих. Сакура запрокинула голову, устремив взгляд в бездонное небо. Звёзды по-прежнему мерцали слабо, словно угольки в пепле. Далёкие и разрозненные, они всё ещё пытались пробиться сквозь пелену ночи. Но теперь Сакура могла различить в их хаотичном узоре больше созвездий. — Я хочу его увидеть, — прошептала она, и в голосе её звучала тоска, терпкая, как полынь. Цунаде не ответила. Лишь потянулась за бутылкой саке, подняла её в подобие тоста, обращаясь к тёмным силуэтам деревьев. — За мужчин Учиха, — прохрипела она, — сложных, эмоционально скованных, неотразимых в постели и опасных в отношениях. Сакура фыркнула, на губах промелькнула слабая улыбка. — Ты забыла про… горячих. — Ах да, — согласилась Цунаде, — горячих. Трагичных. Вечно без рубашки в самый неподходящий момент. Сакура чокнулась своей чашкой о бутылку в руке Цунаде и сделала долгий глоток. Боль в груди на мгновение отступила, оставив лишь лёгкую ноющую пустоту. Тишина вновь опустилась на них, но теперь она была лёгкой, прозрачной, не требующей ответов. И всё же Сакура решилась задать один вопрос. — …Почему ты взяла меня тогда? Цунаде не шелохнулась. Ни единый мускул не дрогнул на её лице. Она лишь наклонила бутылку, пытаясь разглядеть остатки на дне. Последний глоток. Достаточно, чтобы создать иллюзию ответа, таившегося в горьковатой жидкости. Сакура надавила снова, тише, почти неслышно. — Я серьёзно. Тогда. Ты говорила «нет» целыми днями. Я тебе даже не нравилась. — Ты мне до сих пор не нравишься, — отрезала Цунаде без тени смущения. Сакура шутливо закатила глаза. Цунаде сделала последний глоток, позволяя обжигающей жидкости стечь по горлу. Взгляд её по-прежнему был прикован к деревьям, но в голосе проскользнула едва уловимая дрожь. — У меня просыпается материнский инстинкт, когда я с похмелья. Сакура моргнула, озадаченная. — …Что? — Я выбираю эту версию себя. — У тебя всегда похмелье. — Именно. Это было нелепо. Возможно, даже правдиво. Сакура почувствовала, как уголки её губ невольно поползли вверх. — Это не причина. Цунаде наконец перевела взгляд на неё. В уголках губ мелькнула ироничная усмешка, в которой не было и намёка на тепло. — Конечно, причина. Куда лучше, чем жалость. Или обязательство. Или наблюдение за тем, как ты приклеиваешься к этому Учиха, словно чакра к кровоточащей ране. Сакура коротко, отрывисто рассмеялась. — Ты ненавидела это. — Дорогуша, меня от этого физически тошнило. Она произнесла это с ироничной усмешкой, но её взгляд задержался на Сакуре чуть дольше, чем следовало, добавляя словам веса. — Ты была слишком мягкой, — продолжила Цунаде, — слишком наивной. Слишком… полной надежды. Такие девушки, как ты, не выживают в этом мире, если кто-нибудь не испортит их задолго до того, как мир доберётся до них сам. — И эту роль ты взяла на себя? — сухо поинтересовалась Сакура. Цунаде потрясла пустой бутылкой. — Всегда рада прийти на помощь. Они сидели, переваривая эти слова, в течение долгой, затянувшейся минуты. Затем, тише, словно ей понадобилось целая вечность, чтобы подобрать нужные слова, Цунаде добавила: — Но я увидела в тебе что-то. Что-то упрямое, что-то острое. Оказалось, я не ошиблась. Сакура вновь посмотрела на свою руку. Сжала её в кулак. Бинты уже ослабли, почти спадали. — Я не думала, что ты согласишься меня тренировать. — Я тоже, — уголок рта Цунаде презрительно скривился. — Но я посмотрела на тебя, и всё, о чём я могла думать, это: если кто-то не научит эту девушку использовать свои таланты как оружие, она потратит их впустую на парней, которые даже не удосуживаются написать письмо. Сакура часто заморгала, пытаясь сдержать подступающие слезы. Снова рассмеялась, но смех этот дрогнул и оборвался на полуслове. — Боже, ты такая злая. — Злоба приносит результаты. — Злоба дала мне цель. Цунаде не ответила. Лишь протянула руку — небрежно, беззаботно — и легонько стукнула костяшками пальцев по тыльной стороне ладони Сакуры. Лёгкое покалывание. — Всё ещё ноешь, — пробормотала она. Сакура толкнула её в плечо локтем. Легко. Игриво. Знакомо и привычно до такой степени, что в глазах снова защипало, но уже по другой причине. Она вновь посмотрела на звёзды. Они не стали ярче. Но она и не рассчитывала найти в них свет. — …Спасибо, — прошептала она. Цунаде лишь хмыкнула в ответ. И они остались сидеть там. Долго после того, как боль в их сердцах притупилась, превратившись в нечто, с чем можно было научиться жить. Долго после того, как перестало скрипеть крыльцо от порывов ночного ветра. Долго после того, как призраки прошлого затихли и уснули.