О пепле и дыме

У ночи не было краёв, лишь тягучее тепло, колыбель воды и его вес, растворенный вокруг неё. Мир затих, не обрел покой, но словно выдохнул, опустел. Словно шторм, промчавшись мимо, унес с собой само небо, оставив лишь звенящую пустоту. Она, как драгоценность, заключена в его объятиях. Мокрая кожа ластится к мокрой коже. Её щека прижата к впадине под его ключицей, ухо ловит глухой пульс над его сердцем — ритм настораживающе медленный, чужой. Одна из её рук, словно потерявшаяся птица, покоится на его плече, пальцы несмело очерчивают изгиб кости, где она встречается с шеей. Другая, уснувшая, зажата между её грудью и его ребрами. Его руки — стальной обруч вокруг неё, держат так крепко, как только возможно. Их ноги переплелись где-то в подводной мгле. Она уже не различает, где заканчиваются его и начинаются её. Да и нужно ли это теперь? Ванна тесна для двоих — но они нашли способ поместиться. Скрученные друг в друга, как корни деревьев в иссохшей земле, каждый дюйм заполнен, каждый вдох — общий, на двоих. Он смыл его кровь с неё раньше. Эта часть воспоминаний проступает сквозь пелену — едва уловимое скольжение ткани по ключице, его рука, уверенно поддерживающая её за шею, теплая вода, превращающая конечности в податливую глину, еще до того, как она успела попросить об этом. Он не обронил ни слова. И она тоже. Теперь тишина обволакивает их, как еще одно тело в комнате, тяжелое, давящее, дышащее. И он все еще держит её, словно хрупкий сосуд, готовый разбиться от малейшего прикосновения. Она могла бы заснуть так. Возможно, уже заснула. Грань между прошлым мгновением и будущим размылась, исчезла. Все смешалось в единое целое — тепло воды, медленное движение его груди, призрачное гудение чакры, блуждающее под кожей, словно забытое эхо. Её щека по-прежнему прижата к нему, чуть выше сердца. Биение ровное, спокойное, достаточно отчетливое, чтобы отмерять бег времени. Время… Боги, она потеряла ему счет. Её конечности — словно под действием дурмана. Спокойные, затихшие. Не онемевшие, нет, но… пережившие нечто. Будто чакра Цунаде все еще блуждает где-то там, застрявшая между её ребрами. Будто чакра Саске обвилась вокруг её позвоночника. Её рука едва заметно шевелится — кончики пальцев скользят по ложбинке его грудины, вода просачивается между ними. Тепло его кожи на её коже — вот что возвращает её к реальности, прочнее любой ванны. Его руки не двигаются, и она остается неподвижной. Хижина одиноко скрипнула. Ветер гуляет снаружи. Ветка царапает стекло. Но звуки не проникают в комнату, не нарушают её кокона. Только это. Только они. — Это не был сон, — прошептала она, наконец. Голос — хриплый, едва различимый вздох. Он не ответил, но его дыхание замедлилось на мгновение. Она не подняла головы. У неё не было сил на это. Просто позволила своей усталости утонуть в углублении его плеча. Позволила тишине стать ответом. — Я почувствовала её, — произнесла она медленнее, словно пробуя слова на вкус. — Силу. Всё ещё молчание. Но его рука — одна из них — сдвинулась. Переместилась с затылка, мягко скользнула вниз по длине её позвоночника и замерла у самой поясницы. Едва ощутимое прикосновение. Он не соглашался с ней, и не пытался успокоить. Просто держал её, словно она сказала что-то, чему он не хотел верить, но и не мог отрицать. Её ресницы дрогнули. Вода плеснулась о край ванны. Она сглотнула, голос все еще приглушен. — Как… ты это сделал? Его грудь наполнилась воздухом под ней. Вдох. Размеренный. Осторожный. — Я кое-что нашел, — ответил он тихо, боясь разбудить комнату. — В свитках… которые я достал из архивов. Её брови слегка нахмурились, едва заметное движение. — Большинство из них были написаны до основания деревни. Половина — повреждены, некоторые — просто мусор. — Пауза. — Но один… показался многообещающим. Он отреагировал. Она моргнула снова, прижимаясь головой к его ключице. — Как отреагировал? — Кровь, — просто сказал он. Голос оставался тихим, но через секунду он добавил: — Там был целый раздел о кровяных печатях Учиха. Вещи, о которых не говорят вслух. Её рот приоткрылся. Она выпустила воздух на его грудь. — Твоя кровь. Пауза. Он не ответил. Но его рука на её спине снова двинулась — на этот раз легко скользя по длине её позвоночника, пальцы слегка расходятся, ощущая каждый позвонок. Словно пересчитывая. Убеждаясь, что все они на месте. Это было не просто прикосновение. Это было похоже на молитву. — Это было опасно? — спросила она тише, чем прежде. Вопрос, который задают, когда ответ и так очевиден. — Это сработало. Она не ответила. Просто позволила тишине заполнить паузу. Его большой палец нашел её лопатку. Нарисовал медленный полукруг. Затем остановился. Она закрыла глаза. Её тело все еще ощущало себя чужим. Принадлежащим кому-то более сильному. Кому-то, кто прожил целую другую жизнь под солнцем, которого она не знала. — Ты их принес? — спросила она. Он замер. Затем: — То, что я мог нести, — сказал он, и в голосе не было ничего, что можно было бы прочитать. Она тихо ахнула, удивление, возможно. Или недоверие. — Зачем? Его рука на её спине вновь двинулась вниз, пальцы скользили по пояснице, замирая у самого основания позвоночника. Её кожа зацепилась за его костяшки, и это движение выбило дыхание из её груди. В памяти всплыло воспоминание — внезапное, яркое, словно она проваливается в него. Обрыв. Река. Его голос в её ухе: «Мы уйдем вместе». Она сглотнула. Щека по-прежнему прижата к его груди. Жар от воды размывался вокруг её ребер. Он сказал это? Это было реально? Сон казался таким цельным. Таким завершенным. Каждый цвет, каждое прикосновение — выгравированы навечно. Но сейчас, в этой хижине, в его объятиях, она не могла отделить реальность от вымысла. Где были даны его обещания? Где она поцеловала его в последний раз? Она моргнула, медленно. И он дал ответ на её вопрос. — Чтобы тебе не понадобилась Цунаде, — сказал он тихо. Голос был ровным, но воздух вокруг них сгустился. — Ты сможешь учиться по ним. Как только ты сможешь снова контролировать свою чакру. Вот оно. Обещание, снова — на этот раз реальное. Сердце болезненно забилось. — Она сказала, что это может занять годы. — Тогда это займет годы, — отозвался он. В его голосе не было ни тени сомнения. Словно он уже принял это решение. Словно всё давно было решено за неё. Её глаза оставались открытыми, блуждая по поверхности воды, по тому, как свет танцует на кромке ванны, как он касается его ребер. Она все еще ощущала призрак его слов, эхом отдающихся в лесу. Каньон. Река. Я позабочусь о тебе. Она слегка повернула голову, её нос коснулся основания его шеи. Запах пепла все еще держался там, едва уловимый, глубоко под кожей. От огня, возможно. Или от чего-то более древнего. Того, что мог нести только он. — Ты серьёзно? — прошептала она. В её голосе не звучало ни вызова, ни страха. Лишь чистое, незамутнённое удивление. Он ответил так, как умел только он, — немногословно и веско: — Серьёзно. И какое-то время она позволила этому ответу быть достаточным. Позволила теплу его тела убаюкивать её в колыбели воды. Позволила ритму его дыхания, мерному подъёму и падению груди, задавать такт её собственному. Её кожа снова начала ощущаться своей. Всё ещё саднила, как после долгого сна, всё ещё была свободной, словно рубашка с чужого плеча. Но всё же её. Она едва заметно пошевелила пальцами, покоящимися между ними, наполовину утопленными в воде на его животе. Лёгкое покалывание пронзило кончики, словно слабое эхо пробуждения. Что-то внутри откликалось, пытаясь вернуться к жизни. Он едва заметно двинулся, и волна нежно скользнула по её коже. — Я хочу кое-что проверить, — пробормотал он, так тихо, что слова казались лишь тенью мысли. Она едва заметно кивнула, прижавшись щекой к его плечу, веки сомкнулись. Она знала, что он имел в виду. Он выждал ещё один удар её сердца, затем медленно, с предельной осторожностью, двинул правую руку. Она поднялась между ними, рассекая тёплую воду, пока не замерла в дюйме от её кожи, чуть ниже грудины, над пупком. Волной разлилось тепло — его чакра касалась её, словно уговаривая проснуться. Она почувствовала, как она шевелится внутри, тихая и тёплая, словно тлеющий уголёк, прижатый к её коже. Ноги невольно подались ближе, ведомые инстинктом, а не рассудком. Его пальцы веером раскинулись в воде. Она ощутила это ещё до прикосновения — узнала, как узнают собственную тень. Резкое и чистое, темнее её, пронизанное низким, электрическим гулом. Оно двигалось, словно свет в бурю. Он не вдавливал его в неё. Не принуждал ни к чему. Он просто позволил ему тянуться. Позволил ему касаться. Тело вздрогнуло от узнавания. Место, где его чакра коснулась её, вспыхнуло, осознавая. Он шумно втянул воздух. Его большой палец очертил центр её груди. Одна точка давления, как пароль. — Ты всё ещё восстанавливаешься, — сказал он, — но она вернулась. Она не открывала глаз. Позволила его словам осесть внутри, как драгоценным камням. — Ты можешь это почувствовать? — спросил он. Она сосредоточилась, собирая волю в кулак. Чакра внутри была нестабильной, как ртуть. Местами хрупкой. Некоторые нити отказывались отвечать вовсе. Другие вспыхивали слишком легко, словно синяки, к которым прикоснулись преждевременно. Но что-то двигалось. Медленно. Осторожно. Словно ручей, оттаивающий под ледяной коркой. Она кивнула, почти незаметно. — Она… разрозненная. Его рука слегка сместилась — всё ещё под водой — кончики пальцев едва коснулись нижнего края её рёбер, словно играя с краем её души. Она почувствовала, как чакра внутри снова гудит. Она не подчинялась ей. Пока нет. Но она узнала его. Она двигалась для него, как растение к солнцу. — Мы найдём способ, — тихо пообещал он. Что-то в её груди потянулось, как после долгой зимы. Она подалась к нему — лишь немного, но достаточно, чтобы её рука скользнула дальше по его шее, притягивая ближе. Вода при этом мягко всплеснула, с тихим вздохом сталкиваясь о фарфоровые края ванны. Она обняла его крепче, на мгновение, словно боясь, что он исчезнет. И затем, ещё тише: — Если мы уйдём… Его дыхание слегка сбилось, но почти незаметно. — Хм? Сначала она не стала заканчивать предложение. Просто позволила мысли расцвести за её глазами, горькому плоду свободы. Обрыв. Небо. Неизведанная возможность. — Если мы уйдём, — сказала она снова, более уверенно на этот раз, — куда мы пойдём? Тишина, последовавшая за этим, не выражала колебания. Это была инвентаризация. Тишина Саске. Тишина человека, в чьём сознании всегда развёрнуты карты, планы на случай непредвиденных обстоятельств, отсортированные по регионам, с тайниками с припасами и альтернативными маршрутами, с кодовыми словами, что никому не известны. Но когда он заговорил, его голос не звучал отстранённо. В нём звучал выбор. — Куда угодно, куда ты захочешь. У неё перехватило дыхание. Он не стал вдаваться в подробности. Не стал перечислять варианты или описывать местность. Просто слегка сжал руку на её спине — едва достаточно, чтобы удержать её рядом, ровно настолько, чтобы напомнить о его присутствии. — У меня есть всё, что нам понадобится, — сказал он. — Мы можем пойти куда угодно. Она медленно моргнула. Вода казалась гуще, чем прежде, словно сопротивлялась её движениям. — Куда угодно, — повторила она, как заклинание. Его большой палец вновь очертил линию её рёбер. Медленный круг. Тихое согласие, написанное на коже. Её губы тронула слабая, измученная и вместе с тем изумлённая улыбка. — Ты говоришь об этом так, словно это легко. — Так и есть, — просто ответил он. — А как насчёт твоей матери? Его дыхание не изменилось, но она почувствовала едва уловимую паузу. — Она поймёт. — А твой отец? Ещё одна тишина. Ещё более короткая. — Он переживёт. Она позволила этим словам осесть внутри. Позволила себе поверить в них. Не потому, что они были безболезненны, а потому, что они были честны. Она вновь сдвинулась, толкаясь коленями о его бедро. Её рука по-прежнему обвивала его шею. Всё ещё была якорем. Её чакра слабо жужжала под кожей — больше как статический разряд, чем кровоподтёк. Она вернётся. Теперь она знала это. Но не вся она вернётся, она чувствовала это нутром. — Мои родители не будут счастливы, — тихо сказала она. Саске не шевелился, не давил. Поэтому она продолжила. Медленно. Словно выпуская кровь в тёплую воду. — Они считают, что ты меня погубил, — произнесла она. — Ты и Наруто, вы оба. Её голос не дрожал. Но дрожало дыхание. — Они говорят, что ты причина того, что я такая. Саске по-прежнему молчал, но его рука замерла у неё на спине — остановилась посреди движения, пальцы застыли прямо под лопаткой, словно он окаменел. Слушая. Поддерживая. Она тяжело выдохнула сквозь нос. Её щека слегка скользнула по его коже. — Мой отец захочет нас догнать, — сухо сказала она. — У него есть этот нож. Он моргнул. Она добавила, секундой позже: — Это хлебный нож. Но всё же… Она хотела, чтобы это прозвучало как шутка. И в её хриплом, сбивчивом голосе даже прозвучала тень юмора. Но эти слова повисли в воздухе как-то неправильно. Сорвались в пустоту. Пустая попытка облегчить атмосферу в комнате, где всё имело свой вес. Потому что это было не смешно. Не по-настоящему. Не тогда, когда в ушах еще звенели слова родителей, словно осколки разбитого зеркала: «Ты гонишься за богами». Не тогда, когда она возвращалась домой, обагренная кровью, раз за разом испытывая их терпение. Не тогда, когда их взгляды, полные укора, прожигали её выбор, словно клеймом отчаяния. Тишина, наступившая после, была давящей, всепоглощающей. И вдруг… Саске коснулся её головы губами. Нежно, но уверенно. И что-то внутри неё дрогнуло, дало трещину. — Мне всё равно, — прошептала она, слова едва пробились сквозь комок в горле. — Я всё равно хочу быть с тобой. Она почувствовала его вздох. Почувствовала, как его рука скользнула выше, пальцы запутались в её волосах у основания шеи, будто ища опору. — Никто не встанет между нами снова, — произнес он, и в голосе звучала решимость, сравнимая с приговором. Как факт, неоспоримый и непоколебимый. Как свершившееся предопределение. Как будто любой, кто осмелится, будет стёрт в порошок. Она позволила его словам проникнуть в самое сердце. Позволила им окутать себя теплом, словно невидимой броней, защищающей от мира. Затем, после долгой паузы: — Ты думаешь, Орочимару… — Он может попробовать, — равнодушно бросил Саске. В его голосе сквозила смертельная скука. — Но я обуздываю Мангекё. Сейчас это стало бы для него самоубийством. Её дыхание перехватило. Она не сомневалась в нем. Ни на секунду. Она снова прижалась щекой к его плечу, и её грудь коснулась его груди, чуть сильнее, чем позволяла пристойность. Он не отреагировал — лишь позволил ей остаться, как будто так и должно быть. — Что произошло? — тихо спросила она. — Когда Обито забрал тебя? Он не ответил. Сразу — нет. Но когда он заговорил, его тело чуть заметно изменило положение. Едва ощутимо. Но достаточно, чтобы она почувствовала перемену. Не напряжение. Нет. Скорее… отдаление. Словно потайная дверь захлопнулась у него в груди. — Я не хочу говорить об этом, — сказал он ровно, бесстрастно, словно отрезал. Недосягаемо. Её губы приоткрылись, но слова застряли в горле. Она поняла. Это стоило ему чего-то. Было очевидно. Что бы ни случилось в его отсутствие, что бы ни было сказано, что бы ни было сделано, — это выжгло часть его души, которую он ещё не был готов вернуть. Поэтому она не стала давить. Она просто осталась рядом. Позволила ему держать её в своих объятиях. Позволила теплу воды растворить все тревоги. Он снова молчал какое-то время. Ванна затихла. Вода остыла. Их тела приспособились друг к другу, а его руки оставались неподвижными. И вдруг… — Моя мать рассказывала нам с Итачи истории, — сказал он. Его голос был тихим. Размеренным. Словно он не собирался говорить об этом, пока слова сами не сорвались с губ. Сакура замерла. — У нее была одна история… о мальчике, — большим пальцем он слегка коснулся её шеи. Едва ощутимое прикосновение. Больше похожее на вздох. — Он был первенцем. Гением. Говорили, что он пришел в этот мир, уже зная, как использовать чакру. Глаза горели, как пламя. Разум острый, как стекло. Слишком острый, чтобы его удержать. Голос Саске не дрогнул. Но в нем сквозила какая-то… оголенная боль. — Он потерял все из-за этого. Просто это. Просто. Неизбежно. Словно сила всегда была валютой, за которую приходится платить. Сакура почувствовала ком в горле. Затем он слегка сдвинулся, скользнув рукой выше, пальцами крепко обхватил её плечо, обжигая теплом. — Я не готов потерять тебя. Слова были еле слышными, прозвучали у самого её уха. Беззащитными. И её сердце бешено заколотилось. Потому что она всегда знала, что чувствовала к нему. С двенадцати лет не было ни одного момента, когда бы она не любила его в той или иной форме. Эта любовь меняла облик сотню раз, но никогда не покидала её. Ни разу. И она знала — где-то в глубине души, — что он тоже любит её. Но Саске никогда не говорил таких слов. Не так. Не в мире без войны. Сейчас, в ванне, едва вмещавшей их обоих, он произнес эти слова. Её глаза расширились. Она всё ещё чувствовала отголоски чакры под кожей. Всё ещё помнила тот другой мир — ту версию себя. Ту, что была неуязвимой. Бесстрашной. Мощь той Сакуры невозможно было отрицать. Сила двигалась в унисон с её дыханием. Висела на кончиках пальцев, как молния. Ей не нужна была помощь, чтобы призвать её. Она просто откликалась. И всё же… Здесь, прижавшись к его груди, мокрая, израненная и наполовину исцелившаяся, — она тоже чувствовала себя сильной. Другой. Не сияющей, не трансцендентной. Но настоящей. Избранной. Сохраненной. Её рука слегка сдвинулась в воде, снова коснувшись его ребер. Знакомых. Хрупких. Он родился с силой, она знала. С той силой, которой боялись люди. С той, что приходит с тишиной и последствиями. Цунаде однажды сказала — ледяным тоном, отрезая каждое слово, — что она брала её силу взаймы. Она не хотела обидеться. Или, может быть, хотела. В этих словах была правда. И сейчас — это? Бегство с ним, тренировки с его книгами, взращивание силы на его пути вместо своего собственного — разве это не было бы всё тем же заимствованием? Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему владеть ей? Сакура с трудом сглотнула. Она хотела верить, что быть с ним достаточно. Что просыпаться рядом с ним, учиться рядом с ним, сражаться рядом с ним — сделает её собой. Не просто его продолжением. Не просто его тенью, скользящей рядом с пламенем. И, может быть, этого достаточно. Разве нет? Но… Если бы Цунаде согласилась её тренировать… Если бы всё пошло по-другому… Желудок Сакуры болезненно сжался. Она слишком хорошо помнила слова Цунаде о последствиях изучения её техник. О том, что это будет значить для её тела. Для её будущего. Она не сможет иметь детей. И она не позволяла себе думать об этом — по-настоящему, — до сих пор.

***

Утро не наступило. Оно подкралось. Бледный свет начал смягчать туман, протягивая холодные пальцы по половицам крыльца. Где-то в лесу одна птица попыталась подать голос и сдалась на полпути. Огонь внутри погас, и хижина была уже наполовину забыта позади них. Саске сидел на верхней ступеньке, спина прямая, одно колено поднято ровно настолько, чтобы поддерживать её вес. Сакура свернулась к нему — так же, как была с того момента, как проснулась. Всё ещё завёрнута в его рубашку. Всё ещё влажная после ванны. Всё ещё слишком хрупкая, но уже держась так, словно возврата нет. Её щека прижата к его груди. Её руки обвивают его рёбра. Его — вокруг неё. Ни один из них не двигался уже целую вечность. Обито стоял у столба крыльца, скрестив руки, глаза — нечитаемы. Он не говорил. Не шевелился. Он просто был там — словно его работа состояла в том, чтобы быть свидетелем, а не вмешиваться. И Цунаде — наконец, медленно — опустилась на колени перед Сакурой. Она двигалась с скованностью, обычно ей не свойственной. Словно её суставы помнили что-то, чего она предпочла бы забыть. Длинное пальто, которое она носила, делало её выше, чем обычно, более официальной. Меньше похожей на пьяную саннин и больше на легенду, которой она когда-то была. Саске внимательно наблюдал за ней. — С тобой всё будет хорошо, — сказала Цунаде Сакуре, тон обрывистый. — Просто принимай лекарство, которое я тебе дала. Не перенапрягайся. Она не сказала «пожалуйста». Не улыбнулась. Просто давала инструкции, как это делают медики, которые притворяются, что у них не разбито сердце. Сакура пробормотала что-то в ответ — нечто среднее между «да» и вздохом, — и Саске скорее почувствовал это, чем услышал, как её дыхание скользнуло по его рубашке. — Тебе нужен сон, — продолжала Цунаде. — Настоящий сон. Добротный сон. Ешь, будь в тепле. Мешочек, который она держала, перешёл из одной руки в другую. От неё к Сакуре. От медика к пациенту. От чего-то вроде матери к чему-то вроде дочери. Но она не встала. Не сейчас. Оставалась на коленях. Оставалась слишком долго. Её глаза метнулись к Саске один раз — всего один раз — и что-то холодное сдавило его ребра. — Ты был невероятно безрассуден, — сказала она. — Тебе просто повезло. Не пытайся больше проделывать подобное дерьмо. Кровавые печати никогда добром не заканчиваются. Ему следовало отвести взгляд, но он не сделал этого. Он даже не слушал её. Потому что что-то в её лице исказилось, едва заметно — слишком мимолетно, чтобы можно было это определить. Напряжение в её челюсти не было дисциплиной. Скованность в её плечах не была болью. Её руки не были готовы двинуться. Она прощалась не как тот, кто хотел отпустить. Она прощалась как тот, кто не верил, что у неё будет ещё один шанс. И это… Это вкралось в него. Инстинкт. Чистый и древний. Как тот, которому его клан когда-то доверял еще до того, как их глаза открывались. Он знал это чувство. Он чувствовал его на полях сражений. Чувствовал его перед предательством. Чувствовал его, прежде чем тишина нарушалась. Что-то в Цунаде было надломленным. Не сломленным. Не опасным. Но болезненным. И она искусно скрывала это, до поры. Он видел, как она медлит, как едва заметно подрагивают уголки её губ, словно она хотела вымолвить нечто важное — предостеречь, спросить, — но молчала. Потому что она — Цунаде. Потому что существуют границы, которые она не смеет переступать. Но Сакура уже шагнула за черту, и Цунаде не успела её остановить. Рука Саске крепче обвила её талию. Воздух вокруг словно сгустился. Не стал холоднее или теплее. Просто плотнее. Как будто весь мир затаил дыхание, выбирая, кого забрать первым. И вот Цунаде встала — словно это стоило ей неимоверных усилий. Колени хрустнули, обувь заскрежетала по доскам крыльца, когда она выпрямилась. Она больше не смотрела на Сакуру. Она просто отвернулась, с медленной, скованной походкой человека, слишком сильного, чтобы признать, что он опоздал. Но, отходя, она встретилась взглядом с Обито — лишь на мгновение, — и во взгляде её плескалась невыразимая, обнажённая боль, отражение лет, о которых ни один из них не осмелится говорить вслух. Утренний ветерок слабо колыхнул её плащ, когда она направилась к краю ступенек. Саске проследил за её взглядом. Обито всё ещё стоял там. Неподвижный. Наблюдающий. Челюсть его напряжена. Рот сжат в тонкую линию. И в его глазах таилась усталость, древнее всего, что помнил Саске. Не обида. Даже не печаль. Просто… измотанность. Словно он уже видел этот исход и знал, что снова проиграет. Хватка Саске вокруг талии Сакуры не ослабла. Но другая рука, покоившаяся на её спине, пальцы, зарывшиеся во влажные волосы, двинулась с тихой решимостью. Он уже продумывал всё наперёд. Маршруты. Время. Припасы. Расстояние. К закату они станут призраками. Ему не нужно разрешение Обито. Ему не нужно благословение деревни. Ему просто нужно произнести это вслух. И он произнесёт. Слова уже формируются. Мы не вернёмся. И если Обито дрогнет… если посмеет попытаться… Саске знает, куда ударить. Он упомянет Рин. Назовёт её имя. Заставит его застыть. Причинит ему боль. Сделает то, что всегда удавалось Саске с Обито — ослабит его. Усмирит его. Напомнит ему о том, что значит желать защитить кого-то. И Обито отпустит их. Он знает, что отпустит. Сакура слегка пошевелилась, всё ещё прижатая к его боку. Её дыхание коснулось его рёбер. Доверчивое. Тёплое. Неподвижное. Она не догадывается, как далеко он уже строит планы, но ей и не нужно. Они теперь единое целое. И решение принято. Эту жизнь они проживут вместе. Где-то в другом месте. Там, где деревня не сможет до них дотянуться. Саске закрыл глаза, и утренний холод померк в её тепле. Она была повсюду. Её затылок под его подбородком. Её щека на его груди. Её колени согнуты возле его бедра, её спина прижата к его руке. Влажные пряди волос цеплялись за его кожу, ещё тёплые после купания. Всё ещё дышащие в унисон с ним. Всё ещё связанные. Он чувствовал всю её целиком — вес, тепло, притяжение, — словно она была частью изгиба его тела. Без зазоров. Без сомнений. Без пространства между ними. Только она. Его. Тa ночь вернулась… Прикосновение её дыхания к его губам. Скольжение её пальцев по его рёбрам. Её зубы на его плече. Еле слышные, прерывистые звуки, которые она издавала, когда он… Он вдохнул. Не позволил мысли завершиться. Не нужно. Она отдала ему всё. И он принял это, как должное. Потому что так и было. И теперь… Теперь они стоят на пороге чего-то неизмеримо большего. Другой жизни. Настоящей. Той, где никто больше не сможет её коснуться. Только тишина. И свет. И они. Он уже видел это, отдельными фрагментами. Он не улыбнулся. Саске не улыбается. Но что-то в его груди запульсировало один раз — глубокое, полное и уверенное. У него есть всё, что им нужно. Он взял это. Собрал это воедино. Запомнил это. И неважно, сколько времени потребуется — недели или годы. Он подождёт. Он построит это. Ему больше никогда не понадобится чьё-либо разрешение. Но затем… Она слегка пошевелилась. Её пальцы сжали его рубашку. И она прошептала: — …Она никогда не вернётся в Коноху, ведь правда? Её голос — едва слышное дуновение. Но оно реально. Саске открыл глаза. Цунаде всё ещё стояла к ним спиной, светлые волосы ловили слабые лучи солнца, когда крыльцо скрипнуло под её шагом. Он не ответил сразу. Просто снова провёл рукой по волосам Сакуры, медленнее на этот раз. Словно решение уже принято. — Ты не будешь в ней нуждаться, — сказал он. И это всё. Только правда. Та, в которую ему не нужно, чтобы она поверила прямо сейчас. Та, которую он докажет. Шаг за шагом. Ночь за ночью. День за днем, пока она не оглянется назад. Сакура не ответила. Не отстранилась. Она просто оставалась тихой, прижавшись к нему. Её дыхание близко. Её тело неподвижно. Её молчание громче любых слов. И Саске… Саске позволил себе раствориться в этом. Позволил этому чувству растянуться. Позволил тяжести грядущего осесть на плечах, как плащ, который он решил носить. Пусть будущее начнётся. Тихо. Здесь. Сейчас. С ней. Но затем… Шаг. Всего один, словно точка, поставленная в безмолвном споре. Дерево под ногами Цунаде вновь отозвалось скрипом — старая рана в сердце тишины. Она не сразу обернулась, словно медлила с приговором, но замерла у основания ступеней, спиной к ним. Плечи расправлены, словно готовясь принять невидимый удар судьбы. Саске ощутил это раньше, чем услышал слова. Что-то внутри напряглось, древнее и острое, словно чакра, отразившаяся от коварной ловушки. И затем, словно удар колокола: — …Ты всё ещё хочешь учиться? Слова не нуждались в громкости. Они прозвучали как эхо в пустом храме. Каждый уголок крыльца замер в ожидании. Сакура перестала дышать, словно боясь спугнуть хрупкий миг. Обито не шелохнулся, но руки, скрещенные на груди, напряглись, словно струны арбалета. Напряжение в его теле достигло предела. Его взгляд метнулся к Саске, ища в нем ответ. А Саске… Саске ощутил каждое слово, словно его высекали из костей позвоночника, превращая в ледяные осколки. Цунаде медленно повернулась. В её глазах не было ни жесткости, ни мольбы. Лишь предложение, словно ключ к запертой двери. — Ты можешь пойти со мной, — произнесла она. — Если ты всё ещё этого хочешь. Голос её не дрожал, но содрогнулось что-то другое. Воздух, напоённый утренней негой. Сон, ускользающий в небытие. Сама тишина, расколовшаяся на тысячи осколков. Челюсть Саске стиснулась так, что заболели скулы. Рука замерла в волосах Сакуры, словно забыв о своем прикосновении. А Сакура… Сакура не пошевелилась, но её дыхание оборвалось. Резкий, тихий звук, пойманный между призраками прошлого и возможностями будущего. Солнце едва пробилось сквозь листву, но тепло исчезло, словно его и не было. Остался лишь выбор, грузом давящий на плечи. И Саске ощутил это — звенящую пустоту, леденящую перспективу. Он понял, что делает Цунаде. Она предлагала ей то, о чём она всегда мечтала, даря ей единственную вещь, которую ей никто никогда не давал. Свободу выбора. Уйти. Уехать. Стать чем-то большим, чем бледная тень его прошлого. Погнаться за мечтой, которая не была связана с ним. Грудь Саске горела, словно объятая пламенем, а Сакура медленно моргнула. Всего один раз. — …Что ты имеешь в виду? — прошептала она. Голос звучал тонко, хрупко, словно надломленная ветвь, готов рухнуть в любую секунду. Глаза Цунаде смягчились, но не жалостью, не привязанностью, а правдой. Той тяжелой, непоколебимой правдой, которую способны носить на лице, не дрогнув, лишь женщины, пережившие слишком многое. — Я не возвращаюсь в Коноху, — просто сказала она. Саске почувствовал, как Сакура снова замерла, превратившись в ледяную статую. Тишина стала ещё более плотной, чем прежде. Не растянутой во времени, а удерживаемой незримой силой. — Я обоснуюсь где-то в другом месте. Я пока не знаю, где именно, — продолжила Цунаде. — Но если ты всё ещё хочешь этого, я заберу тебя с собой. Дыхание Сакуры прервалось, когда Цунаде посмотрела прямо на неё. — Ты говорила, что сделаешь всё, чтобы учиться, — напомнила она. — Ты говорила, что хочешь стать моей ученицей. Разве не так? Саске почувствовал, как она вздрогнула, сильнее прижавшись к нему, словно ища защиты. — Я даю тебе выбор, — произнесла Цунаде. — Пойти со мной. Эти слова прозвучали как удар куная в рёбра, от которого перехватило дыхание. Но на лице Саске не отразилось ни единой эмоции. Пока нет. Лишь рука предала его — пальцы в её волосах замерли, затем слегка сжались, словно он почти забыл о своём прикосновении. И она повернулась. Медленно, словно что-то в её шее сопротивлялось этому неизбежному движению. Она развернулась в его объятиях, плечами, бедрами, наклоняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Каждое движение было неохотным, словно её собственное тело не могло решить, вырваться из его власти или раствориться в ней навсегда. Она взглянула на него. Зелёные глаза распахнулись от боли и надежды, сияя неземным светом. Хрупкие, как никогда прежде. И он сломался. Он не подал виду, но что-то внутри него рухнуло, превратившись в прах. Потому что он знал этот взгляд. Он видел его однажды в зеркале — в тот миг, когда разрываешься между тем, чего всегда жаждал, и тем, без чего уже не можешь жить. Между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы стать собой. Между жизнью с ним… И жизнью своей собственной. Желудок сжался в болезненный узел. Горло перехватило, лишив возможности говорить. Но он любил её. Боже, как же он её любил. Поэтому он не вздрогнул. Не стал умолять. Не просил остаться. Просто сказал, тихо, словно выдыхая последние остатки надежды: — Это твой выбор, Сакура. Он всегда был твоим. Её дыхание прервалось, словно оборвалось. Губы слегка приоткрылись в безмолвном крике. Но он не стал ждать её ответа. Он медленно убрал руку с её волос, осторожно, словно касаясь крыла бабочки, пока его ладонь не коснулась её щеки. Большой палец едва ощутимо провёл под её глазом, очерчивая слабые тени. Она всё ещё была бледной, всё ещё хрупкой, её кожа влажной и тёплой под его рукой. Одинокая веснушка отмечала изгиб переносицы, словно маяк на фоне её измученного лица. И её глаза — зелёные, слишком яркие для того, насколько она была уставшей, — поднялись, чтобы встретиться с его взглядом. Неустойчивые, ищущие, утягивающие его на дно бездны. Всё ещё his, в этом ускользающем мгновении, в этом замирающем сердцебиении. Он уже чувствовал это — волну отлива, уносящую её прочь, момент перед тем, как море обнажит дно. Она уйдет. Она должна уйти. Потому что он любил её. Потому что она этого хотела. Потому что он никогда не сможет быть тем, что удержит её от того, чтобы стать всем тем, кем она уже была. Поэтому он стоял неподвижно. Он позволил этому случиться. Позволил ей сделать свой выбор. Но она не двигалась. Не говорила. Сначала даже не дышала. Но тишина в конце концов треснула. Сначала в её горле, издав сдавленный стон. Затем в её груди, выпустив наружу бурю эмоций. И затем — её голос, едва слышный шёпот: — Т-ты… — Её дыхание прервалось, словно она не могла найти нужные слова. — Ты говоришь мне… Её рука крепче сжала его рубашку, словно ища опору. Он не ответил, лишь позволил своим глазам закрыться, стараясь сдержать боль. Челюсть напряглась до предела. — …уйти с ней, — прошептала она. Она больше не спрашивала. Она молила реальность стать иной. И он кивнул. Один раз. Едва заметно. — Это то, чего ты всегда желала, — произнес он. Мягко. Жестоко. Непреклонно. — Это то, ради чего мы здесь. Ее дыхание оборвалось, словно нить. И одна слеза скатилась по щеке — одинокая, горячая дорожка, обжигающая кожу. — Нет, — прошептала она, задыхаясь. — Нет, Саске… Ее руки взметнулись вверх, словно обрели собственную волю. Без разрешения — к его лицу. Ладони обхватили его, цепляясь, удерживая. — Саске. Он вздрогнул. Неуловимо. Но это было. Словно решение причиняло ему физическую боль. И так оно и было. Ее голос дрожал, тело сотрясалось от рыданий, а он, все еще держа ее в объятиях, говорил ей уйти. Зная, что никогда не отнимет у нее этот шанс. Он открыл глаза. Смотрел прямо в ее. — Если ты этого хочешь, просто возьми. Ее пальцы трепетали, касаясь его лица. — Я не хочу тебя потерять, — прошептала она, сломленная. Словно одна эта мысль грозила разбить ее изнутри. Ее голос сорвался на последнем слове. Но он не отстранился. Не солгал. Не искал слов утешения. — Ты меня не теряешь, — ответил он. Он произнес это как непреложный факт. Как закодированное послание. Как обещание, высеченное в чем-то более древнем, чем судьба. — Я буду дома, — прошептал он. — Когда ты вернешься. Ее дыхание перехватило, потому что она поверила ему. Потому что теперь она знала, что он подразумевал под словом «дом». Не тот дом, который они когда-то представляли. Не деревню, которая никогда не позволила бы им быть вместе. Он. Форма его рук, обнимающих ее. Тишина его голоса, разрезающая тьму. Она потеряла дар речи. Рот открылся. Закрылся. И в этой тишине он наклонился, прижался лбом к ее лбу. И его взгляд… скользнул. Медленно, размеренно. К Цунаде. Которая смотрела на них в ответ, губы сжаты в тонкую линию, руки бессильно опущены по бокам. Словно даже она не до конца осознавала, что только что совершила. И на мгновение — лишь на одно мгновение — что-то в нем вспыхнуло. Не поднялось на поверхность. Не мерцало. Не кипело. Но обожгло. Если бы взгляды могли убивать, она бы рухнула замертво на месте. Не потому, что она была врагом или потому, что он ее ненавидел. А потому, что именно она держала нож — и даже не понимала, насколько глубоко его вонзила. И он позволил бы ей это сделать. Он сделает это. Потому что Сакура должна сделать выбор, даже если это оставит его опустошенным. Даже если он никогда не сможет собрать себя по кусочкам. Он снова посмотрел на Сакуру. На девушку — нет, уже женщину — которая смотрела на него так, словно уход будет стоить ей кислорода. Она не двигалась. Ее пальцы все еще дрожали, касаясь его лица. Глаза были полны слез, широко раскрыты, все еще потрясены. Словно она не могла дышать. Словно разучилась ходить без его поддержки. Словно не хотела уходить. Но она сможет. Она сможет. И на мгновение он осознал, как это будет хорошо для нее — стоять на собственных ногах, идти своим путем, прожить жизнь, за которую она так отчаянно боролась, и не нуждаться в нем, чтобы поддерживать ее. И поэтому… — Иди, — тихо произнес он. И эти слова раздавили его изнутри. Но он повторил: — Иди и получи то, чего ты всегда хотела. Потому что ей нужно было понять, что она способна на это. Потому что, если бы она осталась сейчас — только ради него, — это никогда не стало бы ее собственным выбором. Потому что он будет ждать. Независимо от того, сколько времени пройдет. Независимо от того, чего это будет стоить. Потому что любовь — это не поводок. Это это. Вот это самое. Отпускание. Сжигание себя заживо. И тишина после. И поэтому она — двинулась. Колени дрожали, когда она поднялась, плечи скованы, словно само это усилие было предательством. Она повернулась, глаза застекленели, и посмотрела на Цунаде. — Я… возьму свои вещи. — Слова сорвались с губ едва слышно, словно перерезали ей горло. Цунаде лишь кивнула в ответ. Один раз. Медленно. Она не ждала радости. Сейчас — нет. Не после этого. Потому что она знала, чего этот выбор стоил Сакуре. Знала — возможно, лучше, чем кто-либо другой, — что значит желать чего-то до такой степени, что ты готов оставить того, кто любил тебя больше всего на свете. Возможно, это было последнее испытание. Не контроль чакры. Не выносливость, не дзюцу, не знания и не сила воли. Но горе. Как далеко ты готов нести его. Как тихо ты готов истекать кровью ради того, чего жаждешь больше всего. И Цунаде — независимо от того, насколько горькими сделали ее годы, независимо от того, насколько суровую оболочку она носила, — не забыла, каково это — оставить что-то позади, только чтобы увидеть, сможешь ли ты выжить без этого. Поэтому она не ждала благодарности. И даже прощения. Только тишину, которая наступает, когда боль означает, что ты все еще жив. И вот так решение было принято. Саске тоже встал, молча, каждый шаг отдавался гулким эхом, когда они пересекли крыльцо. Внутри хижины воздух был спертым от запаха догоревшего пепла и влажной древесины. Их вещи уже были аккуратно сложены у двери — сумки упакованы, плащи сложены. Но как только они вошли внутрь, Сакура сломалась. Она уткнулась лицом в его грудь, руки обхватили его так крепко, что у него перехватило дыхание. Первый всхлип ударил в его ребра, словно кунай. Затем еще один. И еще. Ее тело сотрясалось, прижавшись к нему, горячие слезы промочили его рубашку. — Я ведь могу отказаться, — задыхалась она. — Мы ведь можем… Он обнимал её, сжимая так крепко, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Одна рука утопала в её волосах, другая обвивала спину, а его подбородок касался макушки. — Пожалуйста, не надо, — прошептал он, его голос низкий, с хрипотцой, но непоколебимый. — Не делай этого из-за меня. Она вцепилась в него ещё сильнее. — Ты пожалеешь, — произнёс он, — Если ты остановишься — ты будешь жалеть. И я не хочу быть причиной твоего сожаления. Всхлип замер в тишине, когда он отстранился достаточно, чтобы увидеть её лицо. Бледное, измученное слезами. Она была слаба, как никогда прежде, но в то же время оставалась самой сильной из всех, кого он знал. Большим пальцем он стёр влагу под её глазом. — Я буду ждать. Неважно, сколько времени пройдёт. Неважно, как далеко ты уйдёшь. Ты вернёшься, и я буду здесь. Его глаза, чёрные и непоколебимые, не дрогнули. Её губы задрожали, и слова вырвались наружу, сырые и беззащитные: — Я не знаю, как жить без тебя. Его челюсть напряглась, и он впервые отвёл взгляд. Резкий выдох вырвался из его ноздрей. — Перестань говорить глупости. Ты справишься. Но его рука оставалась на её лице, удерживая её неподвижно, словно мысль о том, что она научится жить без него, почти уничтожала его. Это не было утешением и даже не успокоением. Это был факт. Холодный, самурайский факт. Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом и попыталась взять себя в руки. Её трясущиеся руки схватили сумку. Он наблюдал за ней, тихий и пылающий. Затем что-то зацепилось в его сознании. Книги. Свитки. Он открыл свою сумку и достал обёрнутый в тёмную ткань свёрток. Тяжёлый, с краями, истрёпанными годами, проведёнными в архивах. Он вложил его ей в руки. — Держи это при себе, — сказал он. Её глаза расширились, а голос дрогнул. — Ты… отдаёшь их мне? — Они могут пригодиться, — ответил он ровно, словно говорил о погоде, но его рука задержалась под её ладонью на мгновение дольше. Её пальцы сжали тяжесть свёртка, словно он мог раствориться, если она не будет держать достаточно крепко. Грубая ткань врезалась в её ладони. Она была в благоговении. Не перед книгами. Не перед знаниями, которые они хранили. Перед ним. Перед тем, как он готов был разорвать секреты своего клана, обнажить их перед ней, лишь бы убедиться, что у неё есть то, что ей нужно. Слёзы не переставали течь, беззвучно капая на пол, увлажняя ткань её рубашки. — Просто возьми их, — сказал он. И она взяла. Её руки дрожали ещё сильнее, когда она убирала свёрток в сумку, осторожно, почти благоговейно, словно вес мог раздавить её, если она не будет двигаться достаточно плавно. Но затем… Что-то ещё шевельнулось в нём. Нить воспоминаний. Отрывок из свитка, который он когда-то читал. Он присел на корточки и полез под подкладку своего плаща. Его пальцы коснулись металла — холодного и знакомого. Тонкая цепочка. Кулон. Ожерелье его матери. Лунный камень, бледный на его ладони, мутно-белый, ловил лишь самый слабый свет рассвета. Он смотрел на него чуть дольше, чем следовало, затем сжал его в кулаке. И другой рукой он выхватил кунай. Сталь коснулась плоти. Чистый, преднамеренный разрез поперёк ладони. Кровь мгновенно выступила, горячая, скользя между его пальцами. Запах железа наполнил пространство вокруг них. У неё перехватило дыхание. Он прижал ожерелье к своей ладони, позволяя крови пропитать цепочку и камень. Лунный камень жадно впитывал её, когда его чакра просачивалась внутрь. Бледная мутность вспыхнула глубоким, тёмным оттенком — жилы красного пронизывали белый, пока он не засветился, словно тлеющий уголёк. Пока он больше не был лунным камнем. Пока он не стал кровавым камнем. Свечение было слабым, но живым. Слабым, но пронизанным им. Он обернул свою окровавленную руку в ткань. Туго. Просто. Безмятежно. Словно порез не болел. Словно он делал это раньше. Словно она стоила того, чтобы истекать кровью. Её глаза расширились. — Саске… — Это просто, — сказал он ровным голосом, поднимаясь в полный рост. — Кое-что, что я прочитал прошлой ночью. Печать, которая берёт кровь, связывает её с предметом. Он поднял ожерелье. Цепочка качнулась, и камень пульсировал. Всего один раз. И она почувствовала это. То, как воздух сдвинулся, то, как её собственная грудь, казалось, узнала то, что он только что сделал. Её губы приоткрылись в изумлении. Он собирался отдать ей его. Просто передать. Просто сказать слова и позволить ей уйти с ним. Но она отвернулась. Кровавый камень блеснул в его ладони, красный и всё ещё тёплый. Больше не материнский. Его. Её. Он шагнул вперёд. Её волосы упали на одно плечо — розовые и мягкие. Он потянулся к ним. Это был первый раз, когда Саске делал что-то подобное — застёгивал что-то на чьей-то шее. Метил её не чакрой, не дзюцу, не шрамом, а подарком. Подарком, который ему не принадлежал. Но его мать говорила, что любовь — это не то, что можно контролировать, и поэтому это чувствовалось как её благословение. Или, возможно, её прощение. И теперь это было не просто что-то, лежащее на коже. Это было на ней. Его пальцы коснулись её шеи. Пульсация, слишком близкая к его собственной. Он провёл пальцами сквозь пряди волос, отводя их в сторону, открывая нежную кожу. Мягкую. Красивую. Он не говорил и не дышал. Просто поднял цепочку и продел её вокруг её шеи, позволяя ожерелью опуститься в углубление позвоночника. Она вздрогнула. Он застегнул застёжку обеими руками, деликатно и бережно. Большой палец коснулся выступающей ключицы. Затем наклонился. Коснулся губами места, где бился её пульс, прижавшись к теплу. Почувствовал, как её тело замерло, как её дыхание прервалось. И когда он наконец заговорил, его голос не был громким или тихим. Это был Саске — резкий, непоколебимый и такой, чёрт возьми, однозначный, что это можно было бы вырезать на её коже. — Если тебе понадобится, — прошептал он, — просто разбей камень. Я найду тебя. Её губы приоткрылись, но звука не было. Потому что она почувствовала это. В крови. В чакре. В тяжести его губ, прижатых к её шее. Сакура просто стояла там, всё ещё отвернувшись от него, застывшая в месте, которого он коснулся последним. Её дыхание было прерывистым, а руки дрожали. Затем, медленно, словно тяжесть осознания наконец-то осела, её пальцы поднялись к кровавому камню. Она коснулась его несмело — лишь кончиками пальцев. Провела раз. Другой. Словно не веря в реальность прикосновения. Словно часть её души ещё трепетала в страхе, что он рассеется, стоит только задержать взгляд. И вот — она повернулась. Свет крыльца озарил её лицо. Боги… Изумрудная глубина глаз искрилась влагой, окаймлённая дрожащим сиянием, горящая диким, первозданным огнём. Губы мягко приоткрыты, кожа — бледная, но пульсирующая жизнью. Хрупкая, но не сломленная. Никогда. Красива. Как буря. Как распускающийся цветок. Её взгляд жадно искал в его глазах что-то… не подтверждение. Не оправдание. Просто его. Рука вновь потянулась, на этот раз к его груди. Вторая рука последовала за ней. Она шагнула, почти вплотную, пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки, прижимаясь всем телом к его телу в последний раз. И тогда… она поцеловала его. В этом поцелуе были годы узнавания. Годы близости. Случайные касания рук, обмен сокровенными тайнами и мучительное сдерживание, лишь потому, что мир ещё не позволял им быть вместе. В нём звучало каждое прошептанное обещание, каждый украденный взгляд в отблесках пламени, каждое тайное мечтание о том, что однажды им будет позволено. Это был поцелуй, который они помнили задолго до того, как их губы слились. Это была их ночь. Вес тела к телу, дыхание в унисон, тишина, обволакивающая их после, словно знающая, что слова излишни. Это была ночь, когда боль стала осязаемой. Это была та близость, к которой они всегда стремились. Стать первыми друг для друга. Не только в прикосновении — но и в выборе. В том единственном, неповторимом мгновении, когда они узнали друг друга до глубины души. Её тело прильнуло к его, словно помнило дорогу наизусть. Руки сжали его рубашку, как будто повторяли привычное движение тысячи раз. И, возможно, так и было — когда они были детьми, когда сражались плечом к плечу, когда она перевязывала его раны в тихом согласии, а он позволял ей оставаться рядом. Его руки поднялись к её шее. Уверенные. Тёплые. До боли знакомые. И Сакура приподнялась на цыпочки — не сомневаясь, зная, что так было всегда. Зная, что они созданы друг для друга. И этот поцелуй — не вопрос. Это ответ, который они искали всю жизнь. То, что они возьмут с собой в новую жизнь, которую им предстоит построить вместе. Любовь. И она прошептала это в его губы — едва слышный вздох, едва различимый звук, но наполненный дыханием и истиной. — Я люблю тебя. Он замер на долю секунды. Затем… он поцеловал её снова, медленнее, глубже. Её руки обвились вокруг него, его руки — вокруг неё. Когда Саске отстранился, он не сделал ни шагу назад. Не разорвал зрительный контакт. Лоб остался прижат ко лбу, рука всё ещё нежно касалась её волос, а голос — тихий, низкий и резкий, как кремень — прошептал: — Я знаю. Мгновение тишины. Затем: — Я тоже люблю тебя. Но в этих словах звучала клятва. Расплата. Истина, которая всегда жила под его кожей, ждущая своего часа, чтобы вырваться наружу. Потому что это был Саске. И в нём не было места сомнениям. Только это. Она. Навсегда. Они смотрели, как она уходит. Двое мужчин. В шаге друг от друга. Застывшие в неподвижности. Саске стоял, руки безвольно опущены вдоль тела, плечи не дрожали. Взгляд устремлен прямо вперёд — в то место, где она была. На едва заметное движение её розовых волос, когда она исчезла в тени деревьев. Он не моргнул. Даже когда солнечный свет выхватил из тени край ожерелья, которое он застегнул на её шее. Он просто дышал. Стоящий рядом Обито молчал. Ни утешения, ни сарказма, ни наставлений. Просто стоял там, скрестив руки на груди, взгляд неподвижно прикован к исчезающей линии розового и золотого. И после мучительно долгой паузы, голосом сухим, как скрип гравия, он произнес: — Болит, как в аду, правда? Саске не признал правды этих слов — он не хотел этого. Он лишь шумно выдохнул сквозь нос. Глаза по-прежнему устремлены вперёд. И затем… — Отвали, — пробормотал он. Тихо. Окончательно. Даже без злости. Просто до глубины души уставший и честный. Обито не стал настаивать. Он лишь хмыкнул — тихо и понимающе. Как человек, который уже стоял на этом самом месте. Как человек, который точно знает, что будет дальше. Они простояли так ещё мгновение. Смотря в пустоту. Ожидая, когда боль осядет, как пыль. Двое Учиха. Один — научившийся жить с потерей. И один — только начинающий свой путь.