Вечная ставка

      Дверь в агентство с грохотом распахнулась, и внутрь ввалились два запыхавшихся, запылённых, но сияющих брата. На их одежде виднелись следы копоти и лёгкие порезы, но оба ухмылялись как коты, съевшие не просто сметану, а целый молочный завод. Триш, сидя на столе и лениво перелистывая журнал, даже не подняла глаз. — Ну что, мальчики, рассказывайте, кого вы там опять успели съесть? — спросила она своим низким, томным голосом, в котором играла улыбка. — Наверняка кого-то большого и вкусного. Леди, чистящая свой дробовик в углу, фыркнула: — Судя по довольным рожам, они явно целый мясокомбинат смолотили. Данте залился своим громким, заразительным смехом, собираясь парировать что-то неуместное про «десерт», но его опередил Вергилий. Тот стоял, с лёгкой усталостью поправляя перчатку, и его голос звучал ровно, без тени язвительности, с лёгкой, едва уловимой усталостью, которая выдавала скорее привычку, чем злость. — Если только под «вкусным» вы подразумеваете часть моих нервных клеток, которые этот идиот успешно уничтожает каждую нашу тренировку, — он бросил короткий взгляд на Данте, в котором не было ни капли настоящего раздражения. Данте тут же схватился за эту тему, обнимая брата за плечи, от чего тот сделал вид, что морщится. — Ага, он такой: «Данте, твоя стойка неправильная!», «Данте, это неэффективное использование энергии!», — передразнивал он, но в его голосе сквозила явная нежность. — А потом сам лез в самую гущу, потому что не мог устоять перед дракой! Самый большой обжора на поле боя — это он! Вергилий не отрицал. Он просто с лёгким, почти невидимым вздохом принял этот факт как данность, как привычную часть их ритуала. Триш и Леди переглянулись и одновременно покачали головами, пытаясь скрыть улыбки. Они видели эту игру. Видели, что за показным ворчанием Вергилия скрывалась глубокая удовлетворённость, а за дурашливостью Данте — гордость за брата. Прошло немало времени с тех пор, как эти двое наконец-то помирились, но одно осталось неизменным: их неукротимая, взрывная энергия, требовавшая выхода. Они по-прежнему находили повод для драки, но теперь это была лишь видимость, ритуал, за которым скрывалось нечто большее. Старая вражда давно переродилась в опасный, азартный танец, правила которого были понятны только им двоим. И едва Леди и Триш покинули агентство, не успев отойти и на пару шагов, как из-за закрытой двери донёсся оглушительный грохот. Показалось даже, что здание вот-вот рухнет. Но женщины лишь переглянулись, обречённо вздохнув. В их взгляде читалось лишь одно: «типичные Данте и Вергилий» — и они поспешили удалиться, оставив братьев наедине с их личным ритуалом. В тот же миг, в агентстве... Вергилий пригвоздил Данте к стене отполированным клинком Ямато, пройдя насквозь через рукав его пальто. Вырваться было делом техники — одна рука оставалась свободной, да и ноги ничего не сковывало. Данте уже было схватился за рукоять Ребеллиона, чтобы вышибить клинок брата, но тот оказался рядом быстрее, чем младший успел сделать и вздох. Одним отточенным движением Вергилий перехватил его свободную кисть и с силой вжал близнеца в стену всем весом своего тела, отрезав пути к отступлению. — Сдавайся, Данте, — голос старшего из близнецов прозвучал низко и властно, а взгляд, казалось, был холоден, словно сталь. Но если присмотреться, в глубине этого взгляда плясали искры азарта, а в зрачках читался тот самый ненасытный голод. В ответ Данте лишь коротко и вызывающе рассмеялся. Он должен был признать, что не ожидал атаки сразу после ухода «гостей», потому и прозевал удар, но уступать не собирался. Ни за что. — Вот уж не думал, что ты всё ещё так голоден, — ухмыльнулся охотник, и его голос стал тише, интимнее. Он придвинулся ещё на сантиметр, так что их лбы почти соприкоснулись. Горячее и учащённое охотника на демонов обжигало губы Вергилия. Данте намеренно не закрывал последнюю дистанцию, наслаждаясь моментом. Он видел, как мелкая дрожь пробежала по телу брата, как сжались пальцы на его запястье. От этого Данте улыбнулся ещё шире и самоувереннее. — Разве не ты утверждал, что я самый ненасытный обжора в нашем тандеме? — парировал Вергилий, чуть опустив голову, пытаясь разорвать этот магнитный контакт. Это действовало зажигающе, но сейчас куда важнее было сохранить голову ясной. — За слова надо отвечать, Данте. Или ты так не ду... Вергилий не успел договорить. Данте нагло, почти болезненно прикусил его нижнюю губу, заставив того непроизвольно вздрогнуть и податься вперёд. Мгновение замешательства Вергилия стало его роковой ошибкой. Данте, будто змея, вывернулся из ослабевшей хватки, и в следующий миг их позиции поменялись. Уже он с силой прижимал Вергилия к стене лицом, заламывая его руки за спину. Воздух с шипом вырвался из лёгких старшего, а по его спине пробежала судорожная, неприятная дрожь. Тень старых, болезненных воспоминаний на мгновение сковала его тело, и Данте, читавший брата как открытую книгу, тут же ослабил хватку, разжимая пальцы. Как бы ему ни хотелось победы, он не мог давить на эти раны. — Ну и ну, — уже без тени обиды, а с густым, бархатным намёком прошептал Данте, приближая губы к самому уху брата. Горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. — Из-за тебя мне пришлось порвать рукав. Как бы мне тебя за это... наказать? Голос охотника опустился на полтона ниже, обретая опасную, бархатную густоту. Данте выдохнул слова прямо в ухо Вергилию, опаляя раковину горячим дыханием, а затем прикусил мочку, чувствуя, как по телу брата вновь пробежала судорожная волна дрожи. Довольный реакцией, он медленно провёл влажным языком по чувствительному изгибу шеи, от ключицы к основанию челюсти, заставив Вергилия откинуть голову. А затем — жадно впился зубами в бледную, почти сияющую кожу. Глухой, сдавленный вздох вырвался из груди Вергилия. На коже проступили капли алой крови, которые Данте тут же бережно слизал горячим языком, движением одновременно ласковым и покаянным. Он ожидал яростного сопротивления, отпора, возмущённого рыка — чего угодно. Но в ответ была лишь оглушительная тишина, разрываемая лишь прерывистым, громким дыханием брата. Вергилий замер, будто окаменев, и лишь мелкая, неконтролируемая дрожь выдавала бурю внутри. В груди Данте похолодело. — Верг? — голос охотника прозвучал приглушённо и неестественно тихо. Младший из близнецов тут же разжал пальцы, отпуская запястья брата. Внезапная, обжигающая волна паники накрыла его с головой. Он прекрасно знал, через какой ад пришлось пройти Вергилию, какие шрамы — и видимые, и нет — остались на его душе. В их новой, хрупкой и такой дорогой жизни не было места ничему, что могло бы хоть на секунду вернуть того человека из прошлого, закованного в лёд и боль. «Я перегнул палку. Я напугал его. Чёрт», — в голове проносились болезненные мысли. Вергилий не двигался, застыв в прежней позе. Данте уже собирался отступить, извиниться, сделать что угодно, лишь бы исчез этот потерянный взгляд... но всё произошло в одно мгновение. Мужчина даже не успел моргнуть, как мощный толчок опрокинул его на спину на прохладную кожу дивана, а сверху нависла знакомая, напряжённая тень. — Ты ослабил бдительность, — произнёс Вергилий с ледяной, почти бесстрастной интонацией, одновременно подставляя колено под пах брата. Но эта показная холодность была обманчива. Всё тело старшего из близнецов было напряжено до предела, а на скулах пылал яркий румянец, выдававший истинную степень его возбуждения. Он завёлся, едва почувствовав укус, и теперь его терпению пришёл конец. Данте фыркнул, едва не поперхнувшись от неожиданности. Полный мгновенного недоумения взгляд встретился с горящим взором брата — и тут же смягчился, наполнившись безмерным облегчением. Вергилий был здесь, с ним, он не сломался, не ушёл в себя. Это была просто их игра, и она продолжалась. — Эй, — выдохнул Данте, но в голосе послышался не упрёк, а скорее счастливая насмешка. — По-моему, ты не очень-то честно играешь. — Потому что ты начал жульничать первым, — старший из близнецов парировал с убийственным спокойствием, на пробу двинув коленом и вызвав у Данте волну мурашек. Охотник шумно выдохнул, но его дыхание окончательно сбилось, стоило Вергилию начать медленные, давящие круговые движения. Внизу живота заструился тягучий, сладкий жар, расползаясь по всему телу. — Чёрт возьми, Верг... — это прозвучало скорее как стон, когда он схватил брата за предплечье и резко потянул на себя, заставляя того грузно рухнуть на него, стирая последние следы дистанции. Облегчения не наступило — лишь накал возрос, когда их тела слились в едином порыве. Вергилий, прижавшись всем телом к Данте, ощутил ответную волну желания, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый вздох. Почти сразу же его руки обвили плечи близнеца в порыве внезапной, неприкрытой нежности. Данте замер на мгновение, поражённый. Подобные проявления мягкости со стороны Вергилия всё ещё были редким и оттого бесценным даром. Горячий комок подкатил к горлу, а в груди заныла сладкая, острая боль. В ответ он лишь сильнее прижал брата к себе, а губы беззвучно, с бесконечной благодарностью прикоснулись ко лбу Вергилия, ладонь легла на его талию, прижимая их ещё ближе друг к другу. Так они и лежали, замерев в немом объятии, прислушиваясь к сумасшедшему стуку двух сердец, сливавшихся в один ритм. Данте откинул голову на подлокотник дивана, и их взгляды встретились. «Он прекрасен», — пронеслось в голове у каждого, но мысль эта была настолько оглушительной, что не требовала слов. Данте смотрел на брата, заворожённый. Вечно безупречная причёска Вергилия была растрёпана, и несколько серебристых прядей, тёмных от пота, выбились на лоб, смягчая резкие черты его лица. Голубые глаза, обычно холодные и отстранённые, теперь пылали внутренним огнём, отражая ту же страсть, что бушевала в Данте. А Вергилий видел перед собой лицо, которое знал лучше своего собственного. Взор Данте, ясный и бездонно-голубой, сиял такой беззащитной нежностью, что у старшего из близнецов перехватило дыхание. Лёгкая щетина обрамляла его упрямый подбородок и чувственный рот, а растрёпанные, такие же серебристые, как и его собственные, волосы разметались по подлокотнику, словно ореол. В этот миг он был воплощением той самой жизни, за которую Вергилий когда-то так отчаянно цеплялся. Старший медленно запустил пальцы в густые волосы брата, сжимая пряди в кулаке, и с лёгким усилием заставил того запрокинуть голову, обнажая горло. Он прикоснулся губами к коже у ключицы — сначала это были лёгкие, почти робкие поцелуи, будто он заново узнавал каждую клеточку. Но очень скоро нежность сменилась жадностью. Поцелуи превратились во влажные, горячие прикосновения, а затем и в укусы, оставляющие на бледной коже Данте цветущие тёмно-багровые отметины. Данте резко втянул воздух через нос, прикусив губу, чтобы не застонать. Пальцы впились в ткань жилета на талии Вергилия, когда у самого основания шеи, в том месте, где пульс отдавался громче всего, он ощутил резкую, обжигающую боль. Вергилий впился в него зубами, и на миг в глазах Данте потемнело. Была ли это месть за его собственный укус? Неважно. Важнее было то, что следовало за болью: шершавый, влажный язык, заботливо вылизывающий ранку, и прохладные, удивительно мягкие губы, прижимающиеся к повреждённой коже в безмолвном прошении прощения. Новая, ещё более сокрушительная волна желания накатила на Данте, едва не лишив рассудка. Он почувствовал, как бёдра Вергилия непроизвольно, почти стыдливо, дёрнулись в ответ на его собственный импульс. И хотя старший из близнецов, казалось, тут же замер, пытаясь взять себя в руки, было уже поздно — Данте отчётливо чувствовал, как дрожит его тело. — Решим, как обычно? — выдохнул Данте, вновь находя своими губами губы брата в лёгком, дразнящем укусе. Вергилий резко, почти отрывисто качнул головой, отвечая тем же, кусая брата за нижнюю губу так, что тот вздрогнул. — Слишком долго, — голос был тихим, хриплым шёпотом, больше напоминающим змеиное шипение. — Сегодня всё решим быстро. И, не дав Данте и секунды на ответ, он вплотную прижался к его губам, не целуя, а поглощая, впиваясь в них с голодом. И младший ответил ему с той же животной жадностью. Этот поцелуй не был нежным — это было сражение, в котором оба были победителями. Их губы сливались в яростном натиске, а зубы с лёгким стуком соприкасались. Язык Вергилия, влажный и требовательный, вторгся в рот брата с правами завоевателя. Но Данте не сдавался, встречая его своим. Их языки сплелись в горячем танце, скользя вдоль шершавой поверхности зубов, исследуя внутреннюю сторону щёк, заставляя обоих содрогаться, когда кончик языка легонько, почти невесомо, касался мягкого нёба. Это было не просто соединение губ — это было пожирание, попытка вдохнуть друг друга, стать единым целым, забыв о всех годах разлуки за один этот миг. Разрывать этот поцелуй было сродни мазохизму. Когда Данте всё же отстранился, между их ртами на мгновение повисла серебристая нить слюны, и оба дышали так тяжело, словно только что одолели легион демонов. Мысль о том, чтобы решить исход схваткой, показалась Данте абсурдной — ни у кого не хватило бы на это сил или, что более вероятно, желания. Не сводя с Вергилия затуманенного взгляда, он на ощупь вытащил из кармана скомканного пальто заветную монету и, не глядя, уложил её на фалангу указательного пальца. — Один бросок, — выдохнул Данте, голос звучал хрипло. — Всё или ничего. Одним отточенным движением он щёлкнул пальцем, подбрасывая монету. Та, вращаясь, сверкнула в тусклом свете лампы, описав в воздухе медленную дугу. Вергилий, не мигая, следил за её полётом, мозг с безумной скоростью анализировал траекторию, вычисляя возможный исход с точностью до миллиметра. Данте поймал монету и накрыл её тыльной стороной ладони. — Орёл, — без тени сомнения изрёк Вергилий. Взгляд был твёрдым, в нём читалась непоколебимая уверенность в собственных расчётах. Данте коротко кивнул и медленно, почти с театральным промедлением, убрал ладонь. На его пальце лежала монета, открывая взорам свой номинал. — Я выиграл, — констатировал младший из близнецов. Уголки губ растянулись в лёгкой ухмылке, а в глазах заплясали знакомые чёртики. — Перекидывай, — Вергилий отрезал это ледяным тоном, в котором закипала ярость. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но Данте лишь лениво отшвырнул монету в сторону, где она с лёгким звоном закатилась под диван. — Я выиграл, — он снова приблизил лицо к брату, так что их губы почти соприкоснулись, и этот шёпот был и ласковым, и неумолимым. — Ты сам предложил этот способ. Честная игра, Верг. Или ты отказываешься от своих же правил? И в этот момент Вергилий возненавидел саму концепцию случая. Проигрывать в честном бою было одно дело — там всегда можно было найти оправдание в превосходящей силе или тактике. Но проиграть слепой удаче, этой хаотичной и неподконтрольной силе, когда его безупречный расчёт дал сбой, было унизительно и горько. Его гордыня, всегда бывшая его верным спутником, содрогнулась от оскорбления. — Чёрт бы тебя побрал, — это прозвучало не громко, но с такой концентрированной яростью, что, казалось, воздух затрещал. Он с презрением закатил глаза, резко поднялся с Данте, сглатывая комок унижения, и направился в сторону спальни короткими, отрывистыми шагами. Не в спальню Данте. В их спальню. — Есть тут один чёрт, — охотник на демонов легко поднялся на ноги, его улыбка растянулась до ушей. Он не мог скрыть своего удовольствия. — Только вот, похоже, не сегодня его черёд. Ответом ему стал оглушительный, раздражённый хлопок дверью, от которого задребезжали стёкла в окнах. Данте только фыркнул. Его братец, грозный и могущественный сын Спарды, величайший фехтовальщик, так и не смог научиться с достоинством принимать поражение в чём-то столь простом, как подброс монетки. И в этом была его неизменная, хоть и раздражающая, прелесть. Данте шагнул в спальню, и первое, что он сделал, — сбросил с себя надоевшее пальто. Оно грузно упало на пол, сметая по пути пару журналов. В комнате пахло пылью, старым деревом и едва уловимым, знакомым ароматом Вергилия. Сам же объект его мыслей сидел на краю кровати, вытянув спину в тугую струну и скрестив на груди руки. Он не обернулся и не подал вида, что слышит вход брата, но каждый мускул в его позе кричал о закипающем внутри раздражении. Охотник пристроился сзади, мягко, но настойчиво обвивая торс брата руками и прикасаясь губами к затылку, к той чувствительной точке, где серебристые волосы переходили в горячую кожу. — Вот только не надо строить из себя страдальца, — прошептал мужчина прямо в ухо близнеца, голос вибрировал от сдерживаемой улыбки. — Всё ведь не так уж и плохо? Или... плохо? — Да пошёл ты, — Вергилий резко дёрнул головой, пытаясь вырваться из хватки, когда пальцы Данте мягко, но твёрдо повернули его лицо за подбородок. Собственные пальцы старшего из близнецов сжались, готовые оттолкнуть, отбиться... но застыли в воздухе, когда губы брата коснулись его виска. Не поцелуй, а скорее тёплое, дышащее прикосновение. И всё напряжение стало медленно таять, против его воли, уступая место чему-то более тёплому и глубокому. Данте не насмехался. Не ставил себя выше. В этом, как с удивлением осознал Вергилий, и заключалась разница между тогда и сейчас. Раньше он видел насмешку в каждой его ухмылке, теперь же — читал в его глазах лишь терпение и ту самую, неподдельную нежность, которую так долго отрицал. А уж чего он не мог отрицать даже в самые чёрные дни, так это того, что его младший, вечно неуклюжий и раздражающий брат, был чертовски... нет, адски хорош в постели. Пусть Вергилий никогда не произнесёт этого вслух, но хотя бы про себя он научился это признавать. А тем временем Данте продолжал свой медленный, тщательный путь. Губы скользили по коже брата, как раскалённый шёлк. Он коснулся прикрытых век, чувствуя, как под тонкой кожей бешено пульсирует кровь. Перешёл на высокий лоб, задержался на висках. Спустился к уголкам губ, вынудив Вергилия сглотнуть и слегка приоткрыть рот в беззвучном стоне. Данте не стал целовать его губы. Вместо этого предпочёл спуститься ниже, оставляя влажный след по линии челюсти к шее. Там, где билась живая, горячая артерия, он слегка, почти игриво впился зубами, заставив тело под ним дёрнуться. Пальцы нашли молнию на жилете. Движение остановилось. Данте замер, тёмный и вопрошающий взгляд встретился с тяжёлым, полным скрытого огня взглядом Вергилия. Ни слова не было произнесено. Лишь короткий, почти невидимый кивок дал ему всё необходимое разрешение. Молния поползла вниз с тихим шипением, открывая бледную кожу. — Я был уверен, — голос Вергилия прозвучал приглушённо, пока Данте снимал с него жилет. Ладонь, всё ещё в перчатке, легла на макушку брата, и это был не жест нежности, а скорее попытка обрести точку опоры в море собственных противоречий. — Я просчитал траекторию и количество вращений. Вероятность ошибки была минимальной. Невыносимо, когда реальность опровергает безупречную логику. Жилет бесцеремонно полетел в угол, присоединившись к груде одежды. Раздевать Вергилия было проще простого — его пальто было аккуратно сложено на стуле подле кровати, а сапоги стояли рядом. Это выдавало его ещё не угасшую педантичность. — А я-то думал, ты против, чтобы я был сверху, — Данте не удержался, этот шёпот был обжигающе тёплым прямо у самых губ брата. — Нет, — отрезал Вергилий, и в этом одном слове не было ни капли протеста. Лишь констатация. «Мне нравится, когда ты сверху», — мысль пронеслась огненной кометой, слишком быстрой, чтобы поймать и подавить. — «Мне нравится твой вес на мне. Твоё дыхание на моей коже. Твоя сила, которая не ломает, а окружает. Мне нравится не думать, не контролировать, а просто... чувствовать». В такие моменты он мог позволить себе расслабиться. Сбросить тяжёлые доспехи вечного контроля. Поначалу это было подобно пытке — каждое прикосновение заставляло его внутренне сжиматься, ожидая подвоха. Но постепенно, день за днём, поцелуй за поцелуем, он научился. Понял, что можно доверять. Что можно отдаваться. И что в этом есть своя, дикая, всепоглощающая сладость. Данте не нуждался в словах. Он давно научился читать в микродвижениях бровей, в глубине вздоха и напряжении мускулов целые поэмы, написанные его молчаливым братом. Знал каждую тайную тропинку, ведущую к его удовольствию, и каждый скрытый утёс, о который можно было больно обжечься. Поэтому, когда он медленно, давая Вергилию время отпрянуть, уложил его на прохладные простыни, и не последовало ничего, кроме тяжёлого, сдавленного выдоха, — это было величайшей победой. Вергилий откинул голову на подушку, и его тело, наконец, потеряло свою стальную упругость, растекаясь под руками брата. Лишь цепкие и нетерпеливые пальцы впились в мятую ткань кофты Данте и дёрнули на себя, безмолвно и властно требуя уничтожить последние преграды. Данте лишь тихо, счастливо рассмеялся, ощущая, как от этого жеста по его коже пробежали мурашки, и в одно движение стянул этот элемент одежды через голову, отбрасывая его прочь. И тогда он почувствовал это. Ладонь Вергилия, всё ещё облачённая в тонкую кожу перчатки, легла ему на обнажённую грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. Этот жест был настолько простым, настолько оголённым и лишённым привычной защиты, что у Данте на мгновение перехватило дыхание. Он накрыл её своей ладонью, ощущая под пальцами сумасшедшую пульсацию — свою, Вергилия, их общую. В такие секунды его поражала не просто нежность, а её качество — не слабость, а дар. Безмолвное доверие, которое было дороже любых слов. Его брат был здесь. Живой. И позволял себе быть уязвимым, принимая его заботу как данность, как воздух. Вслед за кофтой полетели прочь и перчатки — сначала его, потом Вергилия. Кожа прикоснулась к коже, и это было подобно замыканию электрической цепи. Теперь ничто не мешало им чувствовать полностью. И Данте продолжил, снова начав свой медленный, мучительный путь вниз. Губы и язык стали и инструментами пытки, и орудием блаженства. Он прошёлся по шее Вергилия дорожкой обжигающих, кусачих поцелуев, задерживаясь в яремной впадине, чувствуя, как глотательное движение брата отдаётся эхом во всём его теле. Спускался ниже, к груди, и там, где кожа была тоньше и нежнее, ощутимо впивался зубами, заставляя тело под ним выгибаться в немом стоне. Любой оставленный им багровый след, любая царапина исчезали с кожи за считанные секунды, сметаемые их демонической сущностью. Но Данте не сдавался. Он был одержим этой бесполезной, прекрасной задачей — запечатлеть себя на брате если не навсегда, то хотя бы на миг дольше. Охотник слышал, как дыхание Вергилия превращалось в прерывистые, хриплые вздохи. Видел, как его пальцы впивались в простыни, оставляя на ткани морщины агонии. И тогда Данте, не прекращая своих ласк, подставил колено под пах брата, начав медленные, давящие движения. Вергилий вздрогнул, как от удара током. Руки, ища опоры, впились в плечи Данте, оставляя на коже короткие, жгучие полосы. Боль была сладкой и желанной. Но Данте не сбавлял темп, доводя брата до грани безумия. Он склонился над его грудью, и горячий и влажный язык охотника принялся за свою работу. Мужчина обводил один упругий, уже затвердевший сосок, описывая вокруг него бесконечные, мокрые круги, чувствуя, как всё тело Вергилия вздрагивает в такт этим движениям. Потом сменял ласку на лёгкий, дразнящий укус, заставляя того закинуть голову и глухо простонать. А затем, наслаждаясь властью до головокружения, оттягивал нежную, чувствительную кожу зубами, вызывая целую бурю — смесь боли и наслаждения, от которой Вергилий терял дар речи и мог лишь беззвучно шевелить губами, впиваясь ногтями в спину брата всё сильнее. Данте горел сам, его собственное тело требовало продолжения, но сладость этого медленного, плавного свождения с ума была слишком соблазнительной, чтобы её прекратить. — Данте... — имя сорвалось с губ Вергилия не просьбой, а хриплым, сдавленным стоном, в котором смешались отчаяние и мольба. — Хватит. Прекрати. Его пальцы, уже не просто впивающиеся, а почти когтями вгрызающиеся в плечи брата, выдавали невыносимое напряжение. Дыхание превратилось в серию коротких, горячих выдохов, а предательское колено между его ног лишь подливало масла в огонь, создавая мучительное, сладкое трение. Он и сам не осознал, когда его бёдра начали сами, против его воли, отвечать на это давление мелкими, судорожными движениями, ища хоть какое-то облегчение. Рука потянулась к голове Данте, не отталкивая, а пытаясь оттянуть, вырвать из этого сладостного плена, но в пальцах не было сил, лишь дрожь. — Тише, братец, — голос Данте прозвучал приглушённо, ласково, но с отчётливыми нотами торжества. Он потянулся к тумбочке, и движение это было нарочито медленным, растягивающим момент, пока его пальцы не сомкнулись вокруг прохладного стекла флакона. Опустившись ниже, он принялся за новую, не менее томительную церемонию. Пальцы скользнули под пояс брюк и белья, сковывавших Вергилия, и с невероятной, манящей медлительностью стянули их вниз, высвобождая тело брата полностью. Горячий, густой запах возбуждения, смешанный с его собственным, ударил Данте в ноздри, когда он уткнулся лицом в сокровенный изгиб его паха. Он тихо рассмеялся, чувствуя, как пальцы Вергилия с новой силой впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая, сжимая пряди в судорожной попытке хоть как-то направлять эти невыносимые ласки. Глаза Данте блеснули озорными огоньками. Он аккуратно, но настойчиво развёл напряжённые бёдра брата, закинув его правую ногу себе на плечо. Мир сузился до этого момента, до этой части тела. Охотник обхватил губами распухшую, влажную головку, и ахнул, чувствуя, как всё тело Вергилия вздрогнуло. Он ловко, почти игриво обвёл языком чувствительную плоть, скользнул по уздечке, заставив брата резко дернуться, а затем начал свой путь вниз, оставляя влажные, горячие поцелуи по всей длине ствола, к самому основанию. От каждого прикосновения, каждого движения горячего рта Вергилий вздрагивал, как от удара кинжалом. Он до крови закусил губу, пытаясь заглушить рвущиеся наружу стоны, превращая их в глухие, хриплые выдохи. Внутри всё кричало и требовало действий — схватить, перевернуть, заставить брата прекратить эту пытку и дать уже то, чего они оба хотели. Но он лежал, сдавленный грузом наслаждения, позволяя Данте делать всё, что тому вздумается. Потому что в этой мучительной медлительности, в этой наглой, ласковой пытке и был весь Данте — неудержимый, непокорный, витальный. Отнять это у него значило бы обеднить саму его суть. И Вергилий, наконец, без остатка принимал его. Таким. И тогда Данте сделал нечто совершенно непереносимое. Он снова спустился к самому основанию его члена, и губы, обжигающе мягкие, прикоснулись к коже в нежном, почти целомудренном поцелуе. А следом — он подул. Прохладная струя воздуха на влажной, раскалённой коже стала последней каплей. — Данте... — это имя вырвалось у Вергилия не как слово, а как сломанный, беззащитный выдох, полная капитуляция. В нём не осталось ни ярости, ни нетерпения — лишь голая, трепещущая потребность. Ловкие пальцы Данте, уже смазанные прохладной, скользкой жидкостью, вернулись к его святая святых. Он не входил, нет, лишь приставил подушечку указательного пальца к напряжённому, пульсирующему входу и начал мягко, с невыносимой нежностью надавливать, вписываясь в его ритм, но не проталкивая. Из груди Вергилия вырвался низкий, дикий рык, больше похожий на звук загнанного зверя, чем на что-либо человеческое. Он непроизвольно дёрнул бёдрами вперёд, безуспешно пытаясь насадиться на палец, найти хоть какое-то удовлетворение. И только когда ему показалось, что он сойдёт с ума, Данте смягчился. Один палец, медленный и влажный, мягко, но неумолимо вошёл в него, заполняя и растягивая. Одновременно с этим зубы Данте ощутимо впились в нежную кожу его бедра, лежащего на плече. Боль, острая и чёткая, смешалась с обжигающим облегчением, и Вергилий издал сдавленный, прерывистый вздох, тело на мгновение обмякло, покорившись неизбежному. Но передышки не случилось. Данте, не прекращая работы пальцев, продолжил свои ласки. Губы и зубы принялись исследовать внутреннюю поверхность бедра брата, эту невыносимо чувствительную зону. Поцелуи были влажными и жгучими, укусы — целенаправленными и дерзкими. Особенно сильный пришёлся на самую нежную кожу внутренней стороны бедра, заставив Вергилия взвыть и изогнуться. И тут же, не давая опомниться, зубы сменил горячий, плоский язык, который тщательно, почти с благоговением, вылизывал воображаемую рану, смывая боль волной сладкого, щекочущего тепла. Мир Вергилия поплыл, лишившись чётких очертаний. Внутри него уже было два пальца, движущихся с мучительной, выверенной медлительностью. Они скользили, раздвигали, готовили его, и каждый их виток, каждое лёгкое нажатие изнутри отзывалось во всём теле гулким, нарастающим эхом. Терпению Данте, в его способности растягивать удовольствие до грани пытки, можно было только изумляться. И тогда Данте нашёл её. Точку, где сходились все нервы его тела. Он надавил на неё подушечками пальцев, уверенно и точно. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Тело Вергилия выгнулось неестественной, напряжённой дугой, отрываясь от матраса. Его рот распахнулся в беззвучном, захлёбывающемся стоне, глаза закатились, на мгновение утратив фокус. Это был не крик, а немой вопль абсолютного, шокирующего наслаждения. Пользуясь моментом, Данте мягко, но настойчиво закинул его вторую ногу себе на свободное плечо, открывая его полностью. Одновременно с этим, мягко, преодолевая сопротивление, он ввёл в тело брата третий палец. И тут же, прежде чем дискомфорт успел проступить, рот Данте обхватил член Вергилия, приняв в себя почти до самого основания. Это был гениальный манёвр — отвлечь одним наслаждением от другого, смешать боль и удовольствие в один неразделимый, головокружительный коктейль. Пусть это и не было впервые, растяжение всегда приносило лёгкий, непривычный дискомфорт, который Данте мастерски превращал в часть удовольствия. О, с каким наслаждением он взял бы его в рот полностью, почувствовав, как тот самый ствол касается задней стенки глотки... Но это удовольствие он приберегал для другого раза. Сейчас его целью было довести брата до предельного, невыносимого исступления, заставить его умолять, терять контроль по крупицам. Он вновь обхватил губами лишь чувствительную, влажную головку, и кончик его языка нашёл крошечное, пульсирующее отверстие уретры, оказав на него точное, виртуозное давление. Внутри Вергилия пальцы в это же время снова нажали на ту самую волшебную точку. Реакция была взрывной. Вергилий дико зарычал, тело забилось в сладострастной агонии, бёдра непроизвольно толкнулись вперёд, пытаясь погрузиться глубже в этот влажный, горячий рай. Данте с торжествующей ухмылкой вынужден был отстраниться, чтобы не дать ему закончить слишком скоро. Казалось, ещё секунда — и всё будет кончено. Но нет. Сквозь туман наслаждения в глазах Вергилия вспыхнул знакомый огонь упрямства. Он сжал зубы, грудная клетка тяжело вздымалась, но он держался. Для него это вновь стало вызовом, битвой на истощение. Что ж, если он хочет соревноваться... Данте с готовностью примет вызов. Аккуратно вытащив пальцы, Данте замер на мгновение, в этот момент полный тёмного огня взгляд скользнул по истомлённому лицу брата. И тогда он сделал нечто, от чего у Вергилия остановилось дыхание. Он склонился ниже... и тёплые, мягкие губы Данте, влажные и невероятно нежные, прикоснулись к растянутому, пульсирующему входу. Это был не поцелуй, а нечто большее — благоговейное, почти священное причастие, обжигающее лаской там, где Вергилий ожидал лишь грубого вторжения. Тело Вергилия вздрогнуло всем своим существом, из груди вырвался сдавленный, надтреснутый звук, не то стон, не то рыдание. Это было настолько интимно, настолько ошеломляюще, что все остальные мысли попросту испарились. Только после этого, с видом удовлетворённого хищника, Данте окончательно сбросил с себя последние лоскуты одежды и навис над братом, заглядывая в самые глубины его потусторонне-синих глаз. Его встретил взгляд, в котором не осталось ни намёка на привычный контроль — лишь чистое, животное, голодное желание, зеркально отражающее его собственное. Вновь воспользовавшись смазкой, Данте приставил свой напряжённый член ко входу. Он начал входить мучительно медленно, миллиметр за миллиметром, заставляя Вергилия прочувствовать каждый сантиметр этой пытки. Это была не просто физическая близость; это было погружение в самую суть брата, в его жар, его тесноту, его душу. Данте чувствовал, как его собственное сознание затуманивается, сходит с ума от этого всепоглощающего ощущения. Когда он оказался внутри полностью, бастионы рухнули. Из их груди одновременно вырвался один и тот же протяжный, хриплый стон, больше похожий на рык двух сходящихся в схватке зверей, достигших, наконец, долгожданного перемирия. Вергилий тотчас же, с силой, не терпящей возражений, вцепился пальцами в подбородок Данте, притянул к себе и впился в его губы жадным, бездонным поцелуем. В нём не было ни грации, ни утончённости — лишь сокрушительная волна всего, на что у них не находилось слов: немое желание, признание в том, что больше не может быть между ними преград, любовь, выстраданная годами боли, и безграничная благодарность за каждый миг этой новой, общей жизни. Данте отвечал с той же неистовой страстью, начав двигаться внутри него — сначала медленно, нежно, почти благоговейно, давая им обоим привыкнуть к этому головокружительному единению. Они двигались, как в трансе, не в силах разомкнуть объятий, два голодных демона, нашедших, наконец, свою единственную пищу. Данте постепенно ускорял ритм, толчки становились всё требовательнее, увереннее. В какой-то момент Вергилий с силой оторвался от его губ, чтобы судорожно, с присвистом вдохнуть воздух, и тут же, не в силах справиться с накатившей волной, с диким, глухим рычанием впиться зубами в мускулистое плечо брата, с такой силой, будто пытался откусить кусок плоти. — Ты и впрямь... ах... съесть меня собрался? — выдохнул Данте. Эта шутка сорвалась на полуслове, превратившись в стон, когда зубы брата впились в него ещё глубже. В ответ раздалось лишь ещё более голодное, одобрительное рычание, вибрировавшее прямо в его коже. Боль была острой, сладкой и более чем красноречивой. После этого не осталось и намёка на сдерживание. Ритм стал яростным, хаотичным, животным. Каждый толчок Данте был точным и глубинным, неизменно попадая по тому самому чувствительному бугорку внутри. От каждого такого удара Вергилия выгибало на кровати судорожной дугой, впиваясь пальцам, будто когтями, в спину и плечи Данте, оставляя длинные, горящие полосы, а его зубы метались по шее и ключицам близнеца, оставляя новые отметины на быстро заживающей коже. В ответ Данте обхватил его возбуждённый, текущий член своей шершавой ладонью, начав двигать ей в такт своим толчкам. Большой палец с жестокой, но нежной точностью надавил на чувствительную головку, на уретру, доводя брата до грани безумия. Он то резко замедлялся, почти до полной остановки, заставляя Вергилия глухо, безнадёжно стонать от неудовлетворённости, то снова ускорялся с удвоенной, сокрушительной силой, и тогда в его плоть впивались зубы с новой яростью, в безмолвной мольбе никогда не останавливаться. Волны наслаждения смывали последние остатки воли охотника, с каждой долгой, глубокой фрикцией подбираясь к точке невозврата. — Верг... я не могу... — голос Данте сорвался на хриплый, беспомощный шёпот. Он попытался замедлиться, сделать паузу, чтобы оттянуть неминуемое, но тут же понял, что это бесполезно. Ощущения были слишком всепоглощающими. — Чёрт, Вергилий... — едва выдохнул он, и тело напряглось в попытке отстраниться, чтобы не потерять контроль совсем. Но Вергилий был быстрее и категоричнее. Он молниеносно обвил ногами поясницу брата, смыкая их в замок на его спине. Он не просто удерживал его — он прижимал его к себе с силой, не оставляющей пространства для отступления. И тогда, словно ставя финальную точку в этой немой команде, его внутренние мышцы, та самая обжигающе тесная плоть, что обволакивала Данте, сжалась. Это был не просто спазм наслаждения, а осознанный, точный и невероятно мощный импульс, сжимающий его с такой силой, что у Данте помутнело в глазах. Это сладкое, тугое кольцо стало последней каплей, сломавшей все его барьеры. — ЧЁРТ..! — этот крик был полон не столько отчаяния, сколько полной, тотальной капитуляции перед наслаждением, которое он был больше не в силах сдерживать. Оргазм накатил на Данте с сокрушительной, слепой силой. Тело выгнулось в последнем, судорожном толчке, прежде чем он полностью рухнул на грудь брата, прижимаясь к нему всем весом. Его лёгкие горели, дыхание срывалось на хриплые, прерывистые вздохи. Он чувствовал, как пульсирует глубоко внутри Вергилия, и это продолжительное, интимное ощущение заставляло его сладостно вздрагивать даже после того, как самая сильная волна прошла. Вергилий не отпускал его. Ноги всё ещё крепко держали брата, а внутренние мускулы, будто не желая отпускать, продолжали мягко, но ощутимо сжиматься вокруг него, продлевая экстаз до мурашек. И только когда тело Данте окончательно обмякло, он позволил себе расслабиться. Почти сразу же, как исчезло напряжение контроля, его собственное тело отозвалось. С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на облегчённый выдох, он достиг пика, его семя горячими полосами пролилось между их прижатыми животами. В наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием, из-под Данте донёсся низкий, безраздельно удовлетворённый голос: — Я выиграл. Данте, не в силах пошевелиться и не желая этого, лишь прошептал ему в шею, губы растянулись в блаженной, усталой улыбке: — Ты выиграл.

***

Комната была освещена мягким светом настольной лампы, а воздух здесь был влажным и чистым, пахнущим мылом и свежестью, принесённой с душем двумя телами, смывшими с себя пыль сражений и следы страсти. Вергилий, облачённый в просторную тёмную рубашку, полулёжа опирался на подушки, погружённый в книгу. Данте расположился на нём, как огромный, довольный кот — его голова тяжёлым и доверчивым грузом покоилась на животе брата, а руки обнимали его за талию с такой естественностью, будто это было их единственно возможное положение. Ладонь Вергилия медленно, почти задумчиво поглаживала его влажные, всё ещё непослушные волосы, и в этом простом движении было больше нежности, чем в тысяче слов. — «Прах обещаний»? — Данте чуть приподнял голову, укладываясь щекой на новое, более удобное место на животе близнеца. Он прочёл название вслух, одна бровь поползла вверх с выражением игривого скепсиса. — Серьёзно? Эта сентиментальная история стала бестселлером? Должно быть, она и впрямь чертовски хороша, раз уж ты её удостоил своим вниманием. Вергилий не поднял глаз от текста, лишь перелистнул страницу пальцами с тихим шуршанием. — Достаточно компетентное повествование, чтобы занять ум, — голос по-прежнему был ровным, но в нём послышались смягчённые, тёплые нотки. — Социальная сатира искусно завуалирована под мелодраматический флёр, что довольно остроумно. Несколько мгновений царила тишина, наполненная лишь ровным дыханием и шелестом страниц. Потом Данте нарушил её. — А почитай вслух, — голос прозвучал приглушённо, почти застенчиво. Вергилий наконец оторвал взгляд от книги, посмотрев на него поверх страниц. В его глазах мелькнула тень привычного неодобрения, но она тут же растаяла, смытая волной чего-то более мягкого. — Совсем обленился? — он фыркнул, но это звучало скорее как ласковый укор, ведь в это время он только глубже впутывался пальцами в светлые пряди брата, нежно массируя кожу головы так, что у Данте от удовольствия мурашки побежали по спине. — Можешь прочесть её сам, когда я закончу. — Не то же самое, — Данте прошептал, прижимаясь к ладони брата, как бы ища защиты в этом прикосновении, и смыкая веки. — Помнишь, тогда в детстве...  Ты тоже читал мне вслух, когда я не мог уснуть. Это помогало. Он произнёс это без упрёка, без намёка на боль прошлого. Просто как констатацию факта, как самое дорогое и безоблачное воспоминание. Вергилий замер, и строгое, отточенное выражение лица дрогнуло и размягчилось, словно лёд под первым весенним солнцем. Память, тёплая и зыбкая, словно свет через старинное стекло, коснулась его. Он увидел их вдвоём в старой спальне, услышал свой собственный, ещё не сломленный юношеский голос, читающий брату сказки, чувствовал вес маленького Данте, доверчиво пристроившегося у него под боком. Старший из близнецов на мгновение задумался, и в обычно таких непроницаемых глазах отразилась целая вечность любви, потерь и обретённого, такого хрупкого, счастья. — ... Ладно, — он сдался тихим, почти невесомым вздохом. — Но если ты уснёшь, я не буду повторять. Данте не стал торжествовать, лишь с тихим, блаженным вздохом устроился поудобнее, вжимаясь в тепло его коленей. Потом приподнялся и губами, сухими и тёплыми, прикоснулся к тому месту на груди брата, под тканью рубашки, где отдавался ровный, мощный стук его сердца. Вергилий вздрогнул, и из его груди вырвался шумный, глубокий вздох — не раздражения, а полного, абсолютного расслабления. В ответ он наклонился, и мягко, почти боязно прикоснулся обычно поджатыми в жёсткую черту губам к макушке брата, утопая в мягких волосах. Он откашлялся, взял книгу твёрже, и начал читать. Голос Вергилия, обычно стальной и отточенный, как клинок, преобразился. Он приобрёл низкие, бархатные, удивительно тёплые обертоны, которые, казалось, вибрировали в самой груди Данте. Он читал с безупречной чёткостью, будто декламировал древний манускрипт, но в интонациях, в лёгких паузах и едва уловимых изменениях тембра сквозило неподдельное, живое увлечение сюжетом. И история, которую он рассказывал, была не просто историей. Он читал о мире, раздираемом предрассудками, о четырёх изгоях, нашедших друг в друге опору. О братьях, которые так отчаянно жаждали признания этого мира и в то же время хотели спасти его от неминуемой гибели. И о младшей сестре, единственной, кто видел ложь, пронизывающую всё вокруг, и не желавшей в ней участвовать. Данте слушал, прижимаясь щекой к животу близнеца, и постепенно границы комнаты начали расплываться, растворяясь в потоке слов. Голос брата был не просто звуком; он был якорем, тёплым одеялом, колыбельной, что обволакивала его душу, смывая все тревоги и страхи прошедших лет. Слова сливались в один умиротворяющий поток, и его веки становились тяжёлыми, как свинец, а дыхание — глубоким, ровным и безмятежным. Вергилий заметил это по изменению ритма — резкие, вечно настороженные вдохи сменились медленными, размеренными. Он замолчал на полуслове, посреди предложения, взгляд упал на лицо брата. И он замер. Ни тени привычной бравады, ни лукавой ухмылки, ни скрытой боли — только абсолютный, детский покой. Это был тот самый Данте, которого он помнил с самого начала, до того как мир обрушился на них. И это зрелище было дороже любых слов из любой книги. С бесконечной, почти благоговейной осторожностью он закрыл книгу, словно запечатывая обещание на завтра. Положил её на тумбочку, приглушил свет лампы, погрузив комнату в мягкие, дружелюбные сумерки. Затем он медленно улёгся на кровать полностью и, не будя брата, перетянул его тяжёлое, расслабленное тело на себя, устроив так, чтобы голова Данте покоилась прямо на его груди, у самого сердца. В наступившей тишине, где слышалось лишь их сплетённое дыхание, его шёпот прозвучал с такой нежностью, что был слышен лишь богам и спящему брату: — Остальное... завтра. Он ещё долго смотрел в темноту, чувствуя под своей ладонью ритм дыхания Данте, ощущая его вес и тепло. Потом его пальцы сами потянулись ко лбу близнеца, и губы, холодноватые и мягкие, прикоснулись к коже в беззвучном, нежном поцелуе. Он обнял брата крепче, прижимая к себе, как самое дорогое сокровище, и его последние слова повисли в воздухе, тёплые, как домашний очаг, и искренние, словно клятва: — Спи спокойно, Данте. И это не было прощанием на ночь. Это было обещание. Обещание завтрашнего утра, нового дня и всех последующих дней. Обещание того, что он будет здесь, всегда, чтобы дочитать эту и все остальные истории. До самого конца.