Шепот пламенного моря

      — Глупец! — рыкнул наёмник, прежде чем выйти из палаты, хлопнув дверью. От хлопка испуганно звякнули два стакана и кувшин с водой.       Если говорить искренне, Кальчаро имел право злиться. Это не совсем укладывалось в концепцию их странных отношений, но право злиться он имел. Наёмник не терпел самоубийственную глупость.       А именно так, по его мнению, поступил самонадеянный Цзиянь, решивший проверить волнения Тасет Дискорда в Пламенном море. Всё было бы не так плохо, если бы генерал отправился туда не в одиночестве. Всё закончилось достаточно плохо. Кальчаро появился вовремя и принёс генерала к базе рейнджеров на плече. Ослабевшего, раненого монстрами и огненными цветами.       Теперь он ушёл, хлопнув дверью. Злость и страх вокруг него можно было трогать и пропускать сквозь пальцы.       Он даже не подумал, что Цзиянь за свою выходку уже достаточно наказан: вынужденный отпуск по состоянию здоровья и постельный режим.       «Расслабьтесь, генерал», — Байчжи была непреклонна и строга в выражениях.       Родной дом стал клеткой.       Смириться с вынужденным бездельем у него не получалось. Его люди остались без своего командира, а город без защиты. В дополнение к тревожности, концентрации что-то читать или заполнять отчёты у него не было. Обезболивающее рассеивало внимание.       Его настолько размазало, что появление старого друга оказалось полнейшим сюрпризом.       — Я смотрю, тебя потрепало… — Мортефи ухмылялся, разглядывая генерала с явным любопытством, присущим редкой породе исследователей. — Поздравляю с отпуском.       — Иди к… — Цзиянь фыркнул, не заканчивая фразу. И так всё ясно. Говорить о произошедшем особо не хотелось, развивать тему — тем более.       — Где твой… друг. — Между чёрно-красными пальцами, покрытыми кожей, похожей на чешую, сверкнула зажигалка. Щелчок пламени. Он недоволен. Недоволен и нетерпелив.       — Зачем ты пришёл? — Они давно не виделись. Избегали друг друга с момента появления в жизни Цзияня Кальчаро. Когда генерал привёл наёмника в город, Мортефи наградил его ревнивым взглядом. Когда наблюдательный научник заметил между ними симпатию, что бывает у тех, кто больше, чем друзья, он… отошёл. Наверное, это правильное слово — «отошёл», оставил Цзияня в одиночестве. Не в одиночестве, конечно. В объятьях наёмника, но без друга, пережившего с ним столь многое… Друга не хватало.       — Я услышал, что тебя отправили отдыхать. — Мортефи вздохнул, водружая на стол перед генералом корзину с едой. — Захотелось взглянуть на глупца, полезшего в пламя и на тасетов в одиночестве. Много сплетен распространяется о здоровье нашего генерала.       Звучало ужасно.       Перед ним из корзины появились освежающий чай, ароматный краб, джинджоуская похлёбка и сладкое цветочное вино. Друг явно беспокоился. Цзиянь уже хотел было поблагодарить Мортефи, но тот, как часто случалось, открыл рот: «Будь хорошим мальчиком и поешь».       Мерзавец. Он всегда был задирой, но эта фраза… Предшественник Цзияня на посту генерала Полуночных рейнджеров говорил так. Немного свысока, с тёплой нежностью. Гешу Линь мягко улыбался, говоря это. Чаще всего в постели, как похвала менее опытному и скромному парню. Менее опытному во всём.       Кровь прилила к белым щекам. Он опустил глаза, не желая встречаться взглядом с собеседником.       — А теперь ешь, — приказал Мортефи, не давая и мгновений на размышления.       От вина он думал отказаться, точнее, согласиться на полбокала из вежливости. Как часто бывало с на грани навязчивым другом, пара глотков из вежливости превратилась в три бокала. Под ароматное вино нахлынули тяжёлые воспоминания, но проницательный собеседник перевёл фокус на себя. Мортефи эмоционально и, кажется, счастливо, рассказывал про свой текущий проект. Сперва генерал слушал из вежливости, потом искренне заинтересовался, увлечённый энергией собеседника. Генералу не хотелось в этом признаваться, но дружеской компании и поддержки ему не хватало.       Кальчаро замечает одиночество любовника и старается его развеять. Старается не винить в этом одиночестве себя. С ним сложно. Он просто не умеет общаться с нормальными людьми.       А Мортефи… Может, Мортефи просто был хорошим другом, не смотря ни на что? Вот и сейчас он предположил, что старый друг нуждается в ужине и в компании.       — Там невероятно красиво. — Под конец третьего бокала захотелось поговорить. — Ты же знаешь, что там необычная атмосфера.       — Было глупо идти туда одному. — В сумеречном свете из окна Мортефи, щёлкающий зажигалкой, выглядел загадочно прекрасно.       — Там приятно не думать, — вздохнул Цзиянь. — Только я, твари и мой меч. Приятное чувство. Нет всей той ответственности и обязательств. Иногда хочется побыть одному, знаешь ли.       — Взял бы туда своего… — Щелчок зажигалки, выражающий недовольство. Для своего огненного дара научник слишком хладнокровен.       — Ты не услышал, что я хотел побыть один? — Получилось не мягко.       — Цзиянь… — Его костяшек коснулись пальцы, покрытые мягкой кожей перчатки. — Ты человек, желающий не быть один. Не отрицай. Ты антипод одиночества, пока не ушёл в свои моральные терзания великого лидера. Всё это твоё «я должен быть сильным ради них»… и угрюмого этого ты отталкиваешь. По глупости своей.       От этих слов он почувствовал себя опустошённым. Старый друг смотрел прямо в корень. В то, что не изменил ни Гешу Лин, ни бесконечные сражения и потери.       — Даже этот, — Мортефи вновь щёлкнул зажигалкой, — понимает, что не может быть сильным всегда. Старается позволять тебе не быть сильным тоже. А ты…       — Ты пришёл как адвокат Кальчаро? — Вместо Цзияня заговорил алкоголь.       — Он мне не нравится, — спокойно согласился не опьяневший Мортефи, — но он понимает, что ты можешь быть истощён или ранен. Он позволяет тебе быть слабым и готов помочь в любой момент.       Говорить об этом не хотелось. Пальцы, обтянутые перчаткой всё так же поглаживали костяшки. Опасная близость.       Хотел ли он его… снова…       Может быть. Как возвращение в места, столь любимые в детстве. Скорее, да.       Чужие руки легли на плечи и стали мягко разминать их. Когда он успел оказался за спиной?       Когда грубые пальцы коснулись метки, в голове генерала пронеслись испуганным вихрем воспоминания. Белые волосы, спадающие тяжёлым водопадом на плечи. Крепкая хватка и шёпот «мой». Ослепляющее наслаждение.       Позволяя отвести себя к кровати, он не думал о последствиях. Сладкое вино соблазняло на авантюру. Предвкушение грядущего удовольствия подталкивало к действию и не действию. Кто угодно за попытку прижать руки Цзияня над головой, познал бы гнев генерала, но не сейчас. Не старый друг, появившийся словно глоток свежего воздуха.       Отдавать власть и контроль приятно. Кальчаро понял эти пристрастия любовника далеко не сразу, а вот Мортефи... Наблюдательный от природы исследователь такие вещи считывал на лету.                     — Ты уверен в своих желаниях, Мортефи? — Как будто это он сейчас ведёт. Как будто это не его руки прижаты над головой к мягкой кровати. — Ты пьян.       — Ты тоже. — Горячее дыхание обжигает шею. Цзиянь тихо стонет, срывая дыхание.       Ещё один момент, чтобы остановиться.       Гнев наёмника, если он и случится, пугает как надвигающийся шторм. Очки Мортефи кладёт на небольшую полку над кроватью. Без них взгляд из нагло-насмешливого становится безоружным.       — Без следов, — последнее, что выдыхает он в губы случайного любовника. Перед поцелуем, от которого не получается сдержать стон.       Остатки одежды оказываются спутанной кучей на полу у кровати.       Каждый дюйм кожи Цзияня живёт и чувствует, эффект ли это вина или способности Мортефи. Какая разница, если сейчас настолько хорошо? Столько тепла, бесконечный поток нежности, он впитывает всё как путник, оголодавший без еды и воды.       Вместо разговоров только тихие стоны, всё ещё сдерживаемые воспитанием и приличием. Руки уже давно свободны. Теперь он сам изучает чужие плечи, гладит по рёбрам, тянет за яркие, необычные волосы.       Мортефи с доступным лишь ему знанием ласкает, заставляя откликаться на прикосновения и долгие поцелуи.       Оргазм, замешанный на нежных воспоминаниях, запретных ощущениях и небольшой боли, мучительно сладок.       — Ты всегда был таким… управляемым… — Мортефи усмехается, рассматривая его. — В постели — оголённый нерв, а в обычной жизни холодный воин. Сдержанный генерал. Воплощение благородства и мужественности. Не тяжело ли быть примером, Цзиянь?       Ответ не требуется. Тяжело.       Им всем тяжело.       Не дар у них, проклятье. Уродующее, пожирающее, тянущее с них всех плату, что непомерно высока.       Прикосновения обжигают. Опять обжигают. Инициативу Цзиянь пытается перехватить, но Морти лишь дразнит призрачным лидерством. Горячие пальцы скользят по рёбрам, по мышцам пресса, где кожа в мелких шрамах. Ни один врачеватель, даже самый искусный, не может превратить глубокие боевые шрамы, оставленные тасетами, вновь в ровную кожу. Всё, что между ними, больше не кажетсяь ошибкой. Неизбежность. Именно так это чувствуетсяь. Первый же глоток вина вёл к этому. Первый шаг в Пламенное море вёл к этому моменту. К огню в человеческом теле. Мортефи даёт с избытком нехватающих нежности и внимания.       — Мор… — Цзиянь задыхается в своём удовольствии, нежась в чужом внимании.       Тот целует его в плечо, покусывая, удерживая его бёдра на весу. Движения уверенные, размеренные. Каждый толчок такой силы, которую не припишешь Мортефи, если не знать его достаточно близко. Весь мир заканчивается на ощущениях: ритм, тяжесть чужого тела, безумие жара, сбитое дыхание. И нежность.       — Хороший мальчик, — звучит эхом куда-то в загривок. Сказал ли это Мортефи, или фантазия Цзияня разыгралась?       Его стон срывается, он кончает между простыней и животом, не в силах остановить ни себя, ни рефлекторный рывок бёдер, ни дрожь, что приходит после. Мортефи кончает следом, кусая в метку или где-то очень близко, прежде чем громко выдохнуть и прижаться к его спине.       В ушах грохочет загнанный пульс.       Мортефи не отпускает. Его руки тёплые и дарят уют. Поцелуи в шею теперь мягкие, но сдержанные. Будто стыдливые от того, что он позволил себе.       — Я давно этого хотел, — признаётся Мортефи позже, — потому что скучал.       Скучал.       Как глупо.       Засыпая, Цзыянь пытается придумать, что скажет утром. Как скажет, что это ничего не значит и никогда не повторится?       Проснувшись в одиночестве, генерал чувствует странную грусть. Почему?       Мортефи проницательно избавил его от необходимости говорить неудобные вещи.       Тогда почему?