sliver of ice in her heart

Два больших белых мягких одеяла, пахнущих стиральным порошком и кондиционером, накрывают Баки почти с головой. Хель гладит её по укрытой спине. Она полулежит в постели, на коленях ноутбук, а в правое бедро ей уткнулась носом и сопит Баки. Она свернулась калачиком под её боком больше часа назад и прошептала: — Холодно… Хель кивнула, принесла из шкафа второе одеяло и накрыла им Баки поверх предыдущего. Она знала, что это не поможет. Что кости Баки сейчас изо льда, что тонкие ледяные иглы входят ей в сердце, что её внутренние органы покрываются ледяной коркой. Именно так это ощущалось. Баки прижимается ещё ближе. Хель давно проиграла партию шахмат онлайн, экран давно потух. Теперь она просто гладит Баки по спине и смотрит в окно. С самого утра идёт дождь — плотная мелкая морось, за которой ничего не видно. В их квартире тихо. В их комнате пусто. Только двуспальная кровать и платяной шкаф. Это не постоянная квартира, лишь временное убежище. Бледные пальцы выскальзывают из-под одеяла и ухватывают толстую, длинную косу Хель. В ней блестит проседь, которую Хель никогда не закрашивает, считая, что это странно и глупо – пытаться скрыть свой возраст, будто это что-то, чего стоит стыдиться. Будто нет вещей, которые хочется забыть намного сильнее собственного возраста. Баки стягивает с косы черную атласную ленту и перебирает медленно пряди. Её собственные волосы только недавно наконец начали отрастать после семидесяти лет насильной стрижки под мужчину и были все разной длины и выглядели порой немного странно. Хель, впрочем, нравилось. — Срце, ты как? — рука Хель всё ещё мягко покоится на спине Баки, выводя замысловатые узоры. Баки не отвечает, только жмётся ещё ближе. — Хочешь, я сделаю чаю? Я купила вчера с чабрецом. Баки знает, что чай тёплый, горячий даже, можно держать кружку в руках и греть пальцы, пока не станет больно, а потом ещё немного. Но чай это где-то там, далеко, на кухне, а Хель тут, совсем рядом. Баки сжимает крепко бедро Хель, забывая о своей силе, оставляя медленно расцветать синяк под тонкой тканью домашних брюк. — Тшш, всё хорошо. Я никуда не ухожу. Хель замирает снова и Баки чуть расслабляется. Дождь за окном пока что прекратил моросить и тяжёлое небо лежит низко-низко, оно прижимается к земле всем своим небесным телом. Хель любит такую погоду странной любовью, она позволяет провалиться в странное полунебытье, все дела почему-то становятся не важны, чувства слегка блёкнут, будто покрываясь патиной. Баки в такую погоду мёрзнет. Даже если всё не так плохо, как в этот раз, её движения в такие моменты всегда замедляются, она натягивает на себя ещё больше одежды чем обычно, садится всё ближе и ближе к Хель. Сэм однажды увидел её в такой период окукливания, когда она на обсуждении деталей миссии медленно придвигала стул всё ближе и ближе к Хель, пока наконец их плечи не были прижаты вплотную друг к другу. Баки тогда вся подалась навстречу этому касанию и это было настолько очевидно со стороны, что Сэм слегка оторопел. Он потом расспрашивал Хель, всё ли в порядке с Баки и почему она выбрала именно такой способ – почему она выбрала тебя? – справляться с тем, с чем она пытается справиться. Хель тогда только плечами пожала. Она не знала, почему Баки выбрала её. — Хель? — Ммм? — Пойдём делать твой чай вместе? Хель кивает и встаёт. Её коса, более не сдерживаемая лентой, медленно начинает рассыпаться по спине. Её босые ноги чувствуют холодный паркетный пол, но она не надевает носки или тапочки, чувствуя странное удовольствие от этого ползущего вверх лёгкого окоченения. Баки выползает медленно, на ней джинсы и в любой другой день Хель не позволила бы ей залезать в уличной одежде в кровать, но сегодня она конечно ничего не сказала. Баки берёт с собой на кухню одно из одеял, по дороге заворачиваясь в него. На кухне она оседает на диван, прячет ноги под одеяло и каким-то то ли сонным, то ли потерянным взглядом смотрит на то, как не спеша Хель готовит чай. Баронесса вспоминает, что многие люди на морозе засыпают намного раньше, чем умирают. Замёрзший организм просто проваливается в мягкий как снег, холодный как снег, сон. Эта мысль неприятно пробегает мурашками по спине. Хель пододвигает журнальный столик ближе к дивану и ставит на него френч пресс и две чайные пары. Разливает чай в чашки и запах чабреца по кухне. Пар поднимается от горячей темной поверхности чая и скручивается в спирали, чтобы через несколько секунд растаять и смениться новыми завитушками. Баки и Хель одинаково завороженно наблюдают за этими узорами. — Курить хочу, на балкон не хочу, — раздаётся глухое и недовольное из одеяльного кокона. — Кури тут. Потом проветрим. Если что, я заплачу хозяину квартиры за нарушение правил, — Хель пожимает плечами. Вообще-то такие правила она не любит нарушать. Всегда снимает обувь в помещении, если иного не требуют обстоятельства, не курит в помещении, не оставляет никогда в съёмных помещениях немытую посуду. Баки не знает, откуда эти внутренние правила в Хель, но они вплавлены намертво. Но теперь баронесса сама протягивает Баки свою пачку Rothmans. Бакины Lucky Strike валяются где-то в прихожей наполовину пустые. Они не оказывают на неё особого эффекта, но знакомое из прошлой жизни название на пачке немного успокаивает. Упаковка изменилась и даже вкус отличался, но название было всё то же. Прямо как сама Баки. Это было её любимой дурацкой шуткой. На пачке Rothmans выведено “Smoking kills” и Баки почему-то становится смешно. Она смеётся дымом и слишком крепко сжимает сигарету в руках. Бумага рвётся, табак высыпается ей на руки и на пол. Всё её тело сотрясает дрожь, смех булькает где-то в горле, слёзы текут по щекам и шее, она хлюпает носом и ощущает, как зудит от солёной влаги шея. Крепкие сильные руки скользят под одеяло и обхватывают её тело. Хель ничего не говорит, просто держит. Потом, спустя долгие минуты, когда смех прекратил разрывать Баки лёгкие, она держит в руках чашку тонкого фарфора живой рукой, боясь раздавить её, и тихо, маленькими глотками пьёт терпкое травянистое тепло. Хель убрала пепел с пола и принесла Баки её собственные сигареты. Вместо пепельницы между ними блюдце с золотистой когда-то и выцветшей почти полностью сейчас каёмочкой и они по очереди стряхивают туда пепел, сталкиваясь иногда руками. — Прости. — За что? — Хель отрывает взгляд от серости пепла в блюдце и смотрит на Баки. — Со мной сложно. — А со мной, хочешь сказать, нет? Баки пыхтит недовольство. — С тобой тоже сложно, — наконец сдаётся она, — Но… — Но от этого не легче? — хмыкает Хель. — Угу. — Это всегда так. — Но почему ты решила… Ну справляться именно с моим “сложно”? Хель склоняет голову набок и выдыхает дым, на секунду делая черты своего лица менее чёткими. — А ты почему выбрала меня? Баки недовольно сжимает губы. — Я первая спросила. — А, ну тогда конечно, — Баронесса улыбается насмешливо, но как-то мягко, ласково почти. Потом улыбка угасает одновременно с докуренной сигаретой и Хель задумчиво смотрит куда-то за левое плечо Баки, — Не знаю, срце. Постала си ми важна, — Хель каким-то незавершенным движением дёргает плечами, мол “что ещё тут скажешь”. Баки зарывается куда-то ещё глубже в одеяло и оттуда внимательно и остро смотрит на баронессу. Та наконец отпускает окурок и тот падает в блюдце. Хель поднимает глаза и натыкается на изучающий взгляд Баки. — Твоя очередь. Почему я? Почему из всех людей именно я? — голос баронессы чуть трескается в конце вопроса и звучит остро на углах. — Ты понимаешь меня. И я тебя понимаю. Я на самом деле очень немногих людей в современном мире понимаю. Баки редко признаётся в собственной потерянности в современном мире. В отличие от Стива, проспавшего семьдесят лет, Баки не спала. Она умеет пользоваться компьютерами и особенно хорошо умеет их взламывать, понимает, как устроена современная мировая экономика и видела (создавала, шепчет голос в голове, его руками создавала) многие перемены своими глазами (не своими – его глазами, ты видела только его глазами). Но это не делает современный мир ближе и роднее. Она вечный гость в чужой стране без возможности вернуться в свою. Она учит чужие ритуалы и послушно их исполняет, привыкает к чужим нравам и говорит порой на каком-то чужом языке. Хель кажется почти забавным, что именно её Баки выбрала на роль человека, которого она понимает. Иностранка, которой английский не родной, без страны и с лежащей в земле семьёй. Совершенно разные истории. Очень похожий конечный результат. Они обе всегда будут чужие везде, обе не могут вернуться домой. Хель кивает, принимая ответ. Она тянется за ещё одной сигаретой, но Баки перехватывает её руку. Она кивает на упаковку: — “Smoking kills”. Баки почему-то всегда опасалась, что баронессе навредят какие-то обыденные вещи, те, что ей самой уже не навредят никогда. Она как простую данность приняла, что Хель всегда будет лезть в бой и под пули и с этим уже ничего не поделаешь, но не любила, когда та слишком много курила или пила, мало спала и часами сидела над материалами по делу. Хель мгновение хочет едко и зло пошутить про то, что в следующий раз выберет те, на которых написано, что курение может помешать деторождению. Она ничего не говорит. Такие злые, кошмарные “шутки” иногда порождаются её умом. Она ничего не может сделать с этим, только перетерпеть приступ дурноты от подкативших к горлу перегнивших мыслей. Это началось в тюрьме, она не помнит когда именно, но в тот момент она стала думать слишком громко и сходить с ума от одиночества. Её боль начала переплавляться в это, во что-то мерзкое и неправильное. Она сглатывает желчь и молчит несколько долгих минут, отгоняя пришедшую тупую бессильную злость, которая накатывала иногда волной и Хель захлёбывалась в желании убивать и умирать. Тяжёлое небо давило на землю и если Баки оно прекращало кости в лёд, Хель оно грозило переломить хребет. В сжатые в кулаки до побелевших костяшек пальцы Хель медленно вплетаются пальцы Баки. Её белая почти и черная с золотыми прожилками руки соединяются с руками Хель. — Ты тоже, да? Сегодня плохой день. Плохой. — Плохой, — отзывается эхом Хель. — Выть хочется. Иногда так плохо, что хочется только выть, — Баки говорит тихо и большой палец живой руки гладит костяшки рук Хель. Баронесса не отвечает. Зачем? Всё и так ведь ясно. — Давай уедем завтра? — Баки смотрит на тяжёлое свинцовое небо и в её глазах усталость, — Тут красиво, но я не могу тут больше. Меня отправляли в этот город на несколько миссий. Чем дольше мы тут остаёмся, тем больше призраков встаёт из могил и пытается со мной говорить. — Уедем. Ты хочешь куда-нибудь или мне самой выбрать? Баки чуть краснеет. — Давай Сэма навестим в Делакруа? В Луизиане сейчас солнце. И я обещала помочь поменять крышу. — Он будет недоволен. Он не любит, когда я тут приезжаю. — Он просто любит ворчать. На самом деле он уже смирился. Баронесса качает головой, но не спорит. Ей нравится шумный Делакруа. Там мысли почти не слышны. — Как думаешь, он понял? — Баки нервно постукивает указательным пальцем по тыльной стороне ладони Хелене. — Понял конечно. Он же не дурак. Баки сутулится и морщинка прорезается между её бровей. — Ты не хотела, чтобы он знал обо мне и тебе? — баронесса спокойна, она знала, что Баки не очень любит афишировать свою личную жизнь. Сама же Хель давно потеряла всех тех, с кем могла поделиться чем-то подобным. — Мне просто казалось, что он плохо на это отреагирует. — Ну, когда он наконец понял, он оттащил меня в другую комнату, запер дверь и устроил допрос с пристрастием, чтобы узнать не манипулирую ли я тобой, — сухо отвечает Хель. — Да? — Баки смотрит удивлённо, — И когда это случилось? — Месяца три назад. — Оу… Всё это время он знал? И… И был не против? — Как ты сказала, он ворчит, но он смирился. На лице Баки расцветает улыбка. Она была готова пережить отторжение и непонимание Сэма, и принятие, даже такое настороженное и не сразу пришедшее, было неожиданным. Приятным. — Вот и хорошо. — Хорошо, — соглашается Хель. Она разливает по чашкам оставшийся во френч прессе чай и он оказывается ещё тёплым. Они греют руки и дуют на пар, меняя рисунок вечно непостоянного узора. Хель наконец отрывает голые ноги от холодного паркетного пола и прячет их под бакино одеяло. Становится тепло.