Дьявол и Лилия

      Тьма сгущается медленно. Словно туман, она мешает сосредоточиться и ясно видеть происходящее. Влад стоит на коленях посреди пустой комнаты и отказывается верить своему разуму впервые за долгие годы. Он согнулся, держась руками за живот в приступах тошноты, которая неизбежно подкатывает к пересохшему горлу. Губы шепчут неразборчиво. Эти образы и тени лживы, они точно ненастоящие, и Череватый изо всех сил старается себя в этом убедить. Ему ни раз казалось, что вот–вот, ещё мгновение, и он сойдёт с ума. Но та сторона продолжает давить, душить этими видениями настолько сильно, что в пору на стену лезть или вновь затянуть петлю на собственной шее, дождаться секунды, когда он перестанет слышать стук собственного сердца и обрести долгожданный покой. Только вот Влад знал, что это не работает. Он уже пробовал, а темнота не отпускает, крепко вцепившись в него эфемерными когтями. Он не чувствует боли, находясь на границе между явью и обморочным состоянием. Зеркала вокруг разбиты, все до единого, чернокнижник мажет собственной кровью по одежде, зубы плотно сжаты, а на ладонях зияют многочисленные раны. Он уже давно ничего не чувствует.       — Толик... — тихо зовёт своего «помощника» Череватый. Выходит какое–то бессвязное мычание, но чернокнижник знает, что тот здесь. Одна из теней всегда принадлежала ему — тому, кто работал с Владом чаще всего. Почему–то сейчас говорившая обычно без умолку сущность — молчала. Череватого бьёт крупная дрожь, а колени начинают побаливать от долгого нахождения в одном положении. Он не боится, страх — это давно неведомая ему роскошь, но потеря контроля — самое ужасное, что может произойти с таким, как он. И Влад начинает ощущать каждой клеточкой своего тела, что самообладание утекает точно белый песок сквозь пальцы.        — Уже началось, ты просто ещё не понял, — страшный, хриплый и давно привычный «голос» Толика давит на черепную коробку, разрываясь тысячами искр. Череватый хватается за голову, когда его «помощник» начинает посмеиваться над внезапной слабостью своего «хозяина», над его боязнью принятия неизбежного. Толик как никто другой понимает страх, даже если его скрывают или отрицают.       — Этого не будет! — сквозь зубы восклицает Череватый. Глаза открывать не хочется, а подняться и вовсе нет сил. Из него, будто бы из большого сосуда, выкачали энергию и отдали «на корм» Толику и всем остальным образам — знакомым и незнакомым — что мелькают в голове. Но запоминается лишь один — самый невзрачный и бледный, оттого и манящий. Влад не распознал его природы, да и не хотел, но он, кажется, въелся тонкими иглами под корку мозга.       — Тебя что, волнует репутация или мнение окружающих? — Толику весело, ему нравится наблюдать за истязаниями «хозяина», но вдруг он решает, что пора ослабить хватку.       Влад резко выдыхает, разлепляя веки, когда осознаёт, что давление на голову ослабло, а хохот «помощника» стих. Окровавленные ладони прячет в рукава серой толстовки, морщится. Ветер из приоткрытого окна обдувает комнату, чернокнижника не перестаёт колотить, только теперь ему кажется, что все его внутренности горят. Не может быть, что он потерял самообладание, давно ведь не маленький мальчик. Мыслей в голове так много, а образ остался лишь один, и эта смесь из ощущений выбивает его из колеи окончательно. Хочется пить, но подняться с пола — выше его сил. Через мгновение Влад снова прикрывает глаза, отдаваясь пустоте и тишине окончательно.        На другом конце города — в маленькой квартире незнакомой Владу девушки — резко распахнулось окно.       Холод и мгла неминуемо приближались.