Глава 9. Привычка возвращаться
19 июня 2026 г., 18:44
Лена сидела в машине возле дома Вишенской уже двадцать минут.
Дождь медленно стекал по лобовому стеклу, двор тонул в сером утреннем свете, а в пальцах женщины остывал кофе. Она воочию наблюдала, как из её подъезда выходят братья Шепс, бурно переговариваясь.
Слишком много совпадений. Слишком много лжи. Она уже успела выяснить главное: девушкой Александра Шепса та загадочная блондинка не была. Вообще. И это означало только одно — ей соврали. Все.
Жена Влада медленно откинулась на спинку сиденья. И почувствовала не ревность даже, а интуитивный, холодный страх женщины, которая начинает понимать: вокруг её мужа происходит нечто, о чём ей категорически не хотят рассказывать.
***
Астрея помнила тот тихий городок. Обрывками. Не улицами. Не названиями. Не датами. Ощущениями. Запахом дождя на старой черепице. Звоном церковных колоколов по воскресеньям. Узкими мощёными переулками, где летом пахло выпечкой и цветами из чужих садов. Там никогда и ничего не происходило. По крайней мере, в её детстве. Мир был маленьким. Предсказуемым. Безопасным. Иногда Вишенской казалось, что она его выдумала. Настолько далёкой теперь чувствовалась та жизнь. Она сидела на полу своей книжной лавки среди коробок с новыми поступлениями, великодушно отправленных её родителями, и машинально перебирала книги. За окном без остановки моросил дождь. Москва жила своей жизнью. Шумной. Быстрой. Безжалостной. А память почему–то упорно тянула её обратно. В Чехию. Домой. Туда, где всё началось. Или наоборот. Туда, где всё закончилось. На дне одной из коробок обнаружился старый томик сказок. Потёртый. С потрескавшимся корешком. Девушка замерла. Провела пальцами по обложке. И невольно улыбнулась. Эту книгу она помнила очень хорошо. Когда ей было семь, дед читал её вслух долгими зимними вечерами. Сидел в кресле возле камина. Поправлял очки. А она устраивалась рядом на ковре и слушала истории про духов леса, ведьм, старых богов и людей, которые забредали слишком далеко в темноту. Тогда всё чудилось ей сказкой. Конечно. Нормальные дети ведь не верят в колдовство. Нормальные дети не находят у деда на чердаке книги, которые выглядят так, будто их стоило хранить под замком. Нормальные дети не замечают, что мать начинает нервничать каждый раз, когда разговор заходит о бабушке. Но Астрея замечала. Всегда замечала слишком многое. Она открыла книгу. На форзаце сохранилась выцветшая надпись. Почерк деда. Аккуратный. Старомодный. «Для моей маленькой Астреи. Некоторые истории становятся правдой только тогда, когда приходит их время.» Девушка тихо фыркнула. — Очень своевременно, дедушка. Потому что последние недели её жизнь всё больше напоминала историю, которую она бы сама никогда не стала читать. Нелепо и больно. Она закрыла книгу и прислонилась спиной к стеллажу. На сетчатке привычно отпечатано лицо Влада. Это уже начинало раздражать. Нет. Не раздражать. Пугать. Раньше такого не было никогда. Не существовало человека, ради которого она готова была сорваться посреди рабочего дня. Не существовало человека, чьё имя могло испортить ей сон. Не существовало человека, рядом с которым становилось страшно за собственное сердце. До Влада. Астрея всегда была одна. Долгое время её это устраивало. Первые свидания случились ещё в университете. Неловкие. Короткие. Абсолютно бессмысленные. Парни ей нравились. Некоторые даже очень. Однако каждый раз всё заканчивалось одинаково. Когда кто–то пытался подойти слишком близко — она отступала. Когда кто–то хотел стать важным — она исчезала. Когда кто–то начинал нуждаться в ней — она закрывалась. Словно внутри существовала невидимая дверь. Тяжёлая. Запертая на сотни замков. Которую никто не смог открыть. Иногда ей думалось, что она просто сломана. Раскурочена. Вывернута наизнанку. Не умеет любить. Не умеет привязываться. Не умеет быть частью чьей–то жизни. Родители говорили: «ты слишком самостоятельная». Друзья говорили: «ты слишком осторожная». Она сама называла это проще. Трусость. Ибо же подпустить человека близко — означало дать ему возможность причинить боль. Боль и только боль Астрея ненавидела больше всего на свете. Поэтому проще было жить среди книг. Книги никогда не уходили. Не предавали. Не требовали ничего взамен. Они просто были рядом. С детства. Всегда. Возможно, именно по этой причине она и открыла лавку. Не ради денег. Не ради бизнеса. А потому что книги были единственным местом, где она чувствовала себя дома. После переезда в Москву прошло уже много лет. Родители остались в Чехии. Отец всё ещё преподавал историю. Мать всё ещё звонила дважды в месяц и спрашивала, достаточно ли тепло она одевается. Ничего не менялось. Кроме неё самой. Внутри что–то сдвинулось. Трещина прошлась по той самой двери. Той, что столько лет оставалась закрытой. И самое страшное заключалось в том, что открыл её человек, на которого у неё не было ни единого шанса. Невозможный. Находящийся сейчас между жизнью и смертью. Вишенская медленно прикрыла глаза. Выдохнула. Впервые позволила себе произнести это честно. Хотя бы мысленно. Без сарказма. Без попытки отшутиться. Без самообмана. «Он мне нравится». В этот миг телефон на полу завибрировал. На экране высветилось имя старшего Шепса. Астрея посмотрела на экран и невесело усмехнулась. Ведь стоило её жизни начать разваливаться на части — как рядом неизменно появлялись Шепсы. Словно личное проклятие. Или спасение. Что, возможно, было одним и тем же. Телефон продолжал вибрировать. Точно бы Саша заранее знал: сейчас она сидит и смотрит на экран, принимая сложнейшее решение в своей жизни: ответить или сделать вид, что его не существует. Старший медиум, очевидно, относился к той категории людей, которые воспринимали игнорирование как временную техническую неполадку. Астрея всё–таки приняла вызов. — Если ты звонишь спросить, поехала ли я в больницу, то нет. Пауза. Каждый звонок похож на предыдущий. Колкое беспокойство, переполненное сарказмом. Игра, что не стоит свеч. — Я даже не успел поздороваться. — Экономлю твоё время. — Заботливая какая. Она закатила глаза. И была уверена, что Шепс–старший повторил её жест. — Что случилось? На этот раз Саша ответил не сразу. И это мгновенно заставило её напрячься. Вишенская уже успела усвоить простую закономерность: если медиум молчит дольше трёх секунд — значит, новости плохие. — Астрея. — Господи, говори уже. — Мне нужно, чтобы ты сегодня никуда не уходила из лавки, пока я не приеду. Девушка нахмурилась. — Что? — Просто останься там. — Саша. — Останься. Что–то в его голосе ей категорически не понравилось. Исчезли привычные насмешки. Исчезла лёгкость. Осталась только странная, чуждая сосредоточенность. — Ты меня снова пугаешь. — Мне только что звонил Олег. Астрея замерла. — Он же на испытании. — Был. Они приостановили съёмки. Холод медленно пополз по позвоночнику. — Почему? — Потому что Олегу стало плохо. Воздух в лавке затрясся. Секунда, другая. Она не заметила, как начала медленно покачиваться из стороны в сторону. Мозг не переваривал информацию. — Насколько плохо? — Не знаю. Он не объяснил. Сказал только, что ему нужно срочно вернуться в Москву. Олег. Последний человек, от которого Вишенская ожидала услышать подобное. Он всегда слыл самым устойчивым из них. Самым собранным. Самым рациональным. — И при чём тут я? Саша тяжело выдохнул. Астрея поняла: сейчас прозвучит что–то такое, чего она не захочет слышать. — Потому что перед тем, как связь оборвалась, он успел сказать одну очень необъяснимую вещь. — Не тяни. — Он сказал: «Не оставляй её одну.» — Меня? — Да. Она нервно рассмеялась. Получилось плохо. Почти истерично. — Это уже начинает звучать как дешёвый триллер. — Не согласен. — И тебе не кажется, что вы оба драматизируете? — Очень надеюсь, что кажется. Но его тон говорил об обратном. В душе Вишенской всё сильнее нарастало ощущение чего–то крайне неправильного. Будто пространство едва заметно сместилось. На пару градусов. Совсем чуть–чуть. Но этого оказалось достаточно. Он отключился, не попрощавшись. Потому что черти его принесут ровно по адресу книжной лавки. Астрея ещё несколько секунд стояла, пригвождённая к полу. Потом медленно повернулась. И её взгляд вновь зацепился за старую книгу, лежавшую на столе. Ту самую. Дедовскую. Со сказками. Почему родители прислали её именно сейчас? Вопрос без ответа заставил её подойти ближе. Снова открыть форзац. Дрожащие пальцы ещё раз скользнули по выцветшим страницам. По пожелтевшей бумаге. По знакомому почерку. А потом она нахмурилась. Потому что между страниц что–то лежало. Чего раньше не было видно. Старый сложенный лист. Хрупкий до невозможности. Пульс ускорился, когда Вишенская осторожно развернула находку. То была старая фотография. Чёрно–белая. Потрескавшаяся от времени. На ней стояли несколько человек возле деревянного дома. Мужчина. Женщина. Молодая девушка. И старушка в тёмном платке. Девушка смотрела на снимок несколько секунд. Потом десять. Потом двадцать. Потому что узнала лицо. Сразу. Безошибочно. Эту пожилую женщину она видела раньше. Много раз. В детстве. На единственной фотографии, которую мать всегда хранила отдельно от остальных. Прабабка. С крохотного городка Звиков к югу от Праги. О которой в семье никогда не говорили. Та самая женщина, чьё имя мать однажды запретила произносить. Но это было не самое страшное. Страшным оказалось другое. На обороте фотографии имелась надпись. Сделанная тем же почерком, что и запись в книге. Астрея резко перевернула снимок, почувствовав, как кровь отливает от лица. «Женщины нашего рода всегда слышат тех, кто застрял между мирами». За окном ударил гром. Первый за весь день. Девушка вздрогнула, когда кончики пальцев закололо. Точно сотнями игл. Снимок упал на пол беззвучно — так падает не предмет, а решение. Вишенская смотрела на него сверху вниз, и ей до боли захотелось не разобраться, не понять, не «докопаться до сути», а просто сделать вид, что ничего этого не существует. Что дедовская книга — случайность. Что надпись — чья–то злая шутка. Что телефонный звонок, Влад и остальные экстрасенсы — всё это просто совпадения, из тех, которые мозг потом сам дорисует до смысла. Но тело не соглашалось. Пальцы всё ещё покалывало. Как если бы память о прикосновении не исчезала, а впивалась под кожу. Она медленно опустилась на корточки, не отрывая взгляда от снимка. Черно–белые лица на фотографии больше не казались простым прошлым. Они смотрели и осознавали, что их наконец нашли. — Нет, — тихо сказала она сама себе. — Нет–нет–нет… Слово не работало. Оно не закрывало происходящее, не обнуляло. А за окном снова ударил гром. В этот раз ближе. Свет в лавке моргнул. Астрея резко подняла голову, светлые волосы хлестнули по лопаткам. Она здесь не одна. Не в смысле привычного «кто–то может войти». Иначе. Глубже. Как если бы само пространство в углу лавки стало плотнее. Темнее. Излишне собранным для пустоты. Книги на полках стояли ровно, но ей вдруг показалось, что корешки чуть сместились, точно кто–то провёл по ним не только взглядом. — Очень смешно, — выдохнула она, не зная, кому именно это адресовано. Ответа не было. Как и страха. Но ощущение стало ещё ближе. Девушка шагнула назад, по диагонали, вылетая из отсека с зарубежной литературой. Потому что она чувствовала. Чувствовала Влада.***
Колокольчик над дверью звякнул спустя минут двадцать. А может час. Время после находки немыслимо растянулось. Астрея так и сидела за прилавком. Фотография лежала рядом. Перевёрнутая. Словно если не смотреть на неё — надпись перестанет существовать. Наивно. Очень наивно. — Закрыто. — Какая трагедия. Она даже не подняла головы. — Ты вообще когда–нибудь читаешь таблички на дверях? — Конечно. Они меня не впечатляют. Тяжёлые шаги приблизились. Саша прошёл между стеллажами так уверенно, как будто был здесь хозяином. Он везде им был. Медиум спешно снял куртку, стряхнул с волос дождевые капли и оглядел помещение. Иногда наблюдательность Шепсов начинала напоминать уголовно наказуемое деяние. Вишенская невольно фыркнула и тут же отвернулась. Потому что не хотела, чтобы он видел её лицо. Слишком много эмоций для одного дня. Слишком много мыслей. Слишком много Влада. Он молча обошёл прилавок. Сел рядом. Без приглашения. Без разрешения. Как обычно. — Что произошло, Астрея? Покуда я мчался к тебе и нарушил с десяток дорожных правил. И снова этот вопрос. Как же она устала от людей, которые хотят залезть ей в голову, хотя Александру и стараться не приходится. — Ничего. — Ты ужасно врёшь. — Зато стабильно. — Это не достоинство. — Для меня уже достижение. Несколько секунд они молчали. За окном продолжал колотить дождь. Где–то на улице прогудел автомобиль. В лавке пахло бумагой и кофе. Странно спокойно. Странно уютно. Старший медиум скользнул взглядом по прилавку. По старой книге. По фотографии. Чуть заметно нахмурился. Он уже собирался что–то сказать, но в миг передумал. Совершенно неожиданно. Без предупреждения. Без его желания. Просто взгляд на секунду задержался на её лице. И картинка вокруг дрогнула. Лишь на мгновение. Коротко. Когда чужая энергетика цепляет глубже обычного. Перед его глазами проскользнула чужая тень. Старая женщина. Настолько старая, что возраст уже невозможно определить. Тёмный платок. Морщинистые руки. Спокойный взгляд. И глаза. Глаза были такими же. Абсолютно такими же. Как у Астреи. Только гораздо старше. Мудрее. Опаснее. Видение исчезло раньше, чем он успел осознать. Всего секунда. Может меньше. Но Саша замер. Настоящим медиумом его делало не умение видеть, а умение понимать, когда увиденное имеет значение. Потому что рядом с этой женщиной ощущалось нечто ещё. Сила. Старая. Глубокая. Местами агрессивная, тёмная. Жутко древняя. Будто десятилетиями спящая под землёй. Шепс–старший медленно моргнул, возвращаясь в реальность. Рядом с ней всё чаще появлялось ощущение, что он смотрит на страницу книги, где половина текста скрыта пятнами от чернил. Видно. И одновременно нет. Вишенская выжидающе глядела на него, слегка прищурившись. С очевидным подозрением. Медиум вдруг спросил: — Ты часто думаешь о доме? Астрея покачала головой. Потому что вопрос попал точно в цель. Девушка тяжело вздохнула. Потёрла переносицу. Устало и обречённо. Старый защитный жест. Когда не хочется смотреть человеку в глаза. — Иногда думаю. — Скучаешь? — По месту — да. — По людям? Молчание затянулось. С чего бы ему устраивать допрос? Неужели что–то увидел? Или почувствовал энергетику фотографии? Он же, как ни крути, всё ещё экстрасенс. — Не знаю. И это была самая честная вещь, которую она сказала. Саша кивнул. Без осуждения. Без жалости. Просто принял ответ. И почему–то от этого стало легче. Совсем немного. — У тебя хорошие родители? — Хорошие. — Но? Вишенская невесело усмехнулась. — Но мы никогда не были семьёй из рекламы йогурта. — Тяжёлое детство. — Не начинай. У нас просто не принято говорить о чувствах. — Поэтому ты до сих пор этого не умеешь? Девушка резко подняла на него взгляд. Саша заметил. Он вообще замечал всё, что хотелось скрыть. Потрясающий талант. — Я умею. — Нет. — Умею. — Нет. — Шепс. — Вишенская. Астрея закатила глаза и рассмеялась. Тихо. Против собственной воли. Саша смотрел на её улыбку всего лишь несколько мгновений, прерванный телефонной трелью. Нет, он точно однажды разобьет его об асфальт, ибо испортить столь важный момент... Медиум автоматически достал его из кармана. Атмосфера накалилась мгновенно. Брат. Он ответил сразу. — Да? Астрея видела, как меняется его лицо. Как исчезает сарказм. Как собираются плечи. Как взгляд становится жёстким. — Когда? — уточнил он. — Мы сейчас будем. В лавке повисла тишина. Та самая. Плохая. От которой сердце начинает биться быстрее раньше, чем мозг успевает что–то понять. — Саша? Он уже поднимался на ноги. — Олегу позвонили из больницы. Состояние Влада изменилось. Сердце пропустило удар. Александр Шепс не выглядел человеком, который умеет нервничать, но этот момент наконец настал. — Он жив? Медиум кивнул, торопливо накидывая куртку. Сначала Вишенская ничего не почувствовала. Вообще ничего. Слова прозвучали просто. Запредельно буднично. Как если бы речь шла о погоде. Состояние изменилось. Всего два слова, однако девушка отказывалась понимать их смысл. Ибо за эти недели уже научилась жить с болью. С тревогой. С неизвестностью. Но ещё не научилась жить с мыслью, что Влад может вернуться. Саша что–то отвечал. Про врачей. Про реакцию организма. Про Олега. Но она уже не слышала. В душе происходило нечто неправильное. Медленное. Словно сознание только сейчас нагоняло услышанное. Влад.Влад.Влад. Имя било сильнее любой пощёчины. Все эти недели. Все поездки в больницу. Все разговоры с человеком, который не мог ответить. Все глупые надежды. Все бессонные ночи. Все попытки убедить себя, что она справится, даже если он никогда не откроет глаза. Потому что выбора всё равно не было. А теперь... Только бы не начать верить раньше времени. Нельзя позволять себе зря надеяться. Нельзя.Нельзя.Нельзя. Но упрямое сердце её уже не слушалось. Ведь появился крошечный огонёк. Почти незаметный. Почти болезненный. Но живой. «А если он очнулся?» Мысль возникла сама собой. И выбила воздух из лёгких. «А если откроет глаза?» «А если посмотрит на неё?» «А если заговорит?» Господи. «А если нет?» Последняя мысль ударила сильнее остальных. Именно её она боялась больше всего. Не потерять Влада. К этим домыслам она уже привыкла. Лишь поверить, что он возвращается, и снова его потерять, даже если он никогда ей и не принадлежал. Астрея всё ещё стояла посреди лавки. Приросла к полу. «Пожалуйста». Она даже не знала, к кому обращается. К Богу. К судьбе. К самому Владу. К кому угодно. «Пожалуйста, вернись».
