1000 yen for a kiss, everybody!

Сугуру казалось, что всё шло своим чередом, но стоило им переступить порог дома, как он понял — между ними что-то неуловимо изменилось. Он ощущал этот едва заметный сдвиг, но не мог понять, где именно он произошёл. Жилой комплекс утопал в глухой тишине ночи. Они оба молчали, поднимаясь по лестнице, и единственными звуками были их дыхание и шаги. У Сатору была привычка проводить кончиками пальцев по перилам, но сегодня он этого не делал. Сугуру держался на одну ступень ниже. Добравшись до второго этажа, он достал ключи. На связке звякнул крошечный енотик, когда он повернул ручку, и дверь с мягким щелчком впустила их внутрь. В тесной прихожей они неторопливо разделись: сначала сняли обувь, затем стянули куртки, размотали шарфы. Когда Сатору протянул ему вешалку, Сугуру задел его пальцы тыльной стороной руки. Прикосновение обожгло кожу, но Сугуру, упрямо глядя перед собой, сделал вид, что не заметил того, хотя дышать стало труднее. Сатору влез в свои домашние тапки — нелепые, пушистые, усыпанные пляшущими пандами вперемешку с россыпью английских слов. Сугуру когда-то по приколу купил их на распродаже всего за пару сотен, но Сатору они настолько полюбились, что он выбросил старые и с тех пор носил только эти. Всё в том же безмолвии они направились в ванную в конце коридора, минуя кухню и спальни. Там по очереди помыли руки. Сугуру, закончив, передал Сатору полотенце, а тот протянул ему зубную щётку и берёт тюбик с пастой — весь смятый и свёрнутый, отчего пришлось немного повозиться, но в итоге удалось выдавить достаточно для них обоих. Во времена их первых дней под одной крышей Сатору никогда бы так не сделал, но Сугуру пришлось втолковывать ему о понятии бережливости, и со временем тот этому научился. Их взгляды пересеклись в зеркале, пока они чистили зубы. Тёмно-лиловый на ясно-голубом. Под взглядом Сатору по венам разлилось пламя, и он чуть не выронил щётку ослабевшими пальцами. В этом не должно было быть ничего странного: они ведь смотрят друг на друга так же часто, как дышат. Но с тех пор, как Сатору бережно увлёк его в свои объятия, запустив пальцы в волосы, ни один из них не произнёс ни слова. Сугуру понятия не имел, что делать. Давление в груди ослабло, только когда Сатору наконец отвёл взгляд, чтобы прополоскать рот, но беспокойное сердце продолжило колотиться за ребрами, словно загнанная в угол пташка. Сатору ушёл в комнату, а он плеснул в лицо ледяной воды, ощущая, как гудящий в крови алкоголь постепенно успокаивается. Сугуру посмотрел в зеркало и заметил тёмные круги под глазами. Он выглядел усталым. Сугуру действительно устал, но бурлящий в венах адреналин держал его на пике бодрости. Когда он наконец вошёл в комнату, Сатору, уже переодетый в пижаму, сидел на краю кровати. Белые волосы падали на его прекрасное лицо, пока он подключал телефон к зарядке. Сугуру чувствовал прикованный к себе взгляд, когда, взяв футболку и штаны, вернулся в ванную. Я смогу, заверил он своё отражение в зеркале. Вот уже две недели они спали в одной постели — срок, который Сугуру смог выдержать. Самоуговоры плохо помогали успокоить нервы. Им не стереть воспоминаний о том, как щека Сатору скользнула по уголку его губ всего каких-то пятнадцать минут назад. Сейчас оставалось только сжать кулаки посильнее, чтобы унять в руках дрожь. Пока что придется довольствоваться этим. Сатору лежал в изголовье кровати с телефоном в руках, но с возвращением Сугуру в спальню, сразу же подтянул колени к груди, освобождая место рядом. Сугуру нырнул под одеяло, откуда веяло хранимым теплом и запахом нового стирального порошка, выбранным Сатору — свежестью с легкой кислинкой лимона и мандарина. Устроившись рядом, он решил отвернуться и попытаться уснуть, лишь бы этой ночью избежать Сатору. Но замысел разрушился в тот же миг, когда Сатору, дотянувшись до выключателя, погасил свет и тут же устроился на груди Сугуру с тихим вздохом. Но Сугуру был ещё не готов, его руки всё ещё дрожали. — Сатору, постой… — прошептал он, впервые нарушив тишину между ними. Руки Сатору на мгновение неуверенно замерли у его бёдер; мягкая ткань худи коснулась обнажённой кожи чуть выше подвздошной кости, и живот Сугуру обожгло теплом. Он сглотнул. — Я забыл распустить волосы. Волосы и впрямь были все ещё стянуты на затылке, и если они уснут в своих привычных позах, вскоре это начнет доставлять неудобство. Одной рукой он потянулся стянуть резинку, — другая уже была зажата под весом Сатору, — но прежде чем он успел это сделать, тот приподнялся на локтях. Руки, опершиеся по обе стороны его тела, пригвоздили к кровати. Грудь коснулась груди, а прекрасное, прекрасное лицо замерло всего в дюйме от кончика носа. Сердце Сугуру сделало сальто у горла, а сознание обрушилось в ослепительную пустоту. — Сугуру, — если бы Сатору только знал, как тепло распирало его лёгкие. Стоило только чужому дыханию коснуться его лица, как его собственное остановилось. Блядский. Боже. Он ощущал, как его имя касается губ, принесённое тёплым выдохом Сатору. Он слишком близко, пронзила судорожная мысль, но дыхание Сатору снова сладко и влажно согрело губы, и кажется, будто Сугуру ударили под дых. — Да? — на грани слышимости шепнул с пересохшим горлом. Он лежал совершенно неподвижно между расставленными руками, пока отчаянно бьющееся сердце ломало грудную клетку. Сатору встретился с ним глазами. — Позволь, — это было всего лишь маленькое слово, мягко сошедшее с чужих губ, но внутри что-то неотвратимо сломалось. Решимость, за которую Сугуру держался последние две недели, вдруг рассыпалась без следа. Я позволю тебе что угодно, подумал он прежде, чем успел остановить себя. Он смотрел на смутные очертания лица Сатору, и к горлу подступала волна отчаяния. Это безумие, Сугуру точно сошёл с ума. Но здесь, зажатый между матрасом и чужой грудью, он действительно был готов отдать Сатору что угодно. Обнажиться и вручить каждую частичку себя, если он этого захочет. Лёгкие качали раскалённый воздух, когда он кивнул, не до конца понимая даже, на что соглашается. Предвкушение скрутило внутренности, а любая сдержанность отступила. Сатору перенёс вес на одну руку, а другой потянулся к его лицу. Замерший Сугуру не смел вдохнуть, ощущая, как пальцы скользят по скуле вдоль кончика уха, и от самого лёгкого прикосновения прокатывало дрожью до самых бед Сатору не остановился у лица, ладонью потянувшись к затылку. Вскоре Сугуру ощутил, как Сатору просунул под резинку палец и оттянул её аккуратным движением, распуская волосы. — Вот так, — прошептал он с легкой тенью улыбки на губах и надел резинку себе на запястье. У Сугуру голова пошла кругом. Прежде чем он успел что-то сказать, Сатору уже знакомым движением запустил пальцы ему в волосы и начал медленно выводить ногтями по коже маленькие круги. Это было так приятно, что пришлось сжать губы, чтобы сдержать тихий расслабленный стон. Сердце стучало так громко, что было удивительно, как они не слышали его в тишине комнаты. В какой-то миг рука Сатору слегка сместилась, и большой палец скользнул вниз, поглаживая раскрасневшуюся кожу за ухом. Все тело Сугуру покрылось колючими мурашками. Воздух застрял в груди из-за плавно скользящих теперь уже вдоль линии челюсти пальцев, пока другая рука зарывалась в короткие волосы на загривке. Это было уже слишком, боги, он не мог пошевелиться, ведь прикосновения были настолько горячими, что ощущались даже на корне языка… — Сатору… — имя сорвалось с губ под лёгким касанием пальцев, звуча как полузадушенная мольба, которую он даже не собирался произносить и сам не понимал, о чём молит. Он знал только, что сходит с ума, потому что скопившийся внизу живота жар почти лишил его сознания. Он должен был отстраниться, но на то не было ни сил, ни желания, пусть даже прикосновение к щеке грозило разбить его на тысячу осколков. Поэтому он просил у Сатору пощады, пока горло сдавливала смесь желания и страха перед самой мыслью, что он способен сделать что-то очень, очень глупое. — Что ты делаешь? Впервые с момента, как они легли в кровать, Сатору замер. — Тебе не нравится? — с легкой неуверенностью уронил он полушёпотом, не убирая при этом рук с его шеи. Сугуру рассмеялся бы, если бы смог сейчас вдохнуть сжатым горлом. — Нравится, — выдавил он, гадая, что сказал бы Сатору, если бы узнал, что он творил с ним. О чем заставлял думать. Сердце разбивалось на части от той трогательной искренности, с которой Сатору ответил: — Просто когда ты делаешь мне то же самое, я сразу засыпаю. Вот и подумал, что тоже смогу тебя убаюкать. — Всё… всё хорошо, Сатору, — он облизал пересохшие губы и глубоко вздохнул. Хотелось заплакать. Сугуру постарался загнать поглубже разлившееся внизу живота тепло, и сдавленно усмехнулся. — Не уверен, что это сработает, но спасибо за попытку. Сатору расправил плечи. — Иди сюда, Сугуру, — он лег на спину и похлопал себя по груди. — Я ещё даже не начинал. Паника врезалась в грудь. — Не нужно, Сатору, просто ложись спать… — остаток фразы утонул где-то в складках чужого худи. — Видишь? Совсем не сложно, — довольно пробормотал Сатору, обняв его за плечи и прижав к груди. Голос в его грудине отозвался тихим гулом у самого уха. Сугуру едва мог слышать собственный пульс, потому что прямо под щекой размеренно билось сердце. Кончиком носа Сугуру коснулся чужой тёплой шеи. От пижамы пахло мандаринами, а на нежной коже ещё сохранились едва уловимые запахи недавно разделённого в ресторане ужина. Сатору снова потянулся к его волосам. Прежде чем Сугуру успел раскрыть рот, он опять запустил пальцы в волосы на затылке и начал сначала. Вторую ладонь Сатору положил ему на спину, удерживая на месте. — Хочешь, спою тебе песенку? — весело поинтересовался Сатору, пока Сугуру горел, горел и горел. — Ты ужасно поёшь, Сатору, — прошептал он в изгиб шеи, до боли стиснув кулаки на одеяле. — Ужасно хорошо, ты хотел сказать, — тут же откликнулся Сатору, и, должно быть, широко улыбнулся — Сугуру услышал это в его голосе. Затем добавил куда мягче, почти шёпотом, крепче прижав Сугуру к себе за плечи: — Очень надеюсь, что сегодня ты хорошо поспишь. Сугуру крепко зажмурился. Под грудиной снова зашевелилось то самое чувство, которое он упрямо глушил неделями, и теперь от слов Сатору оно медленно карабкалось наружу и грозило разорвать грудь. Когда он последний раз принимал доброту и не чувствовал себя виноватым? Всё ещё дрожащими пальцами он медленно ослабил хватку на одеяле. Я совсем не жадный человек, думал Сугуру, пряча пальцы в складках худи Сатору — неловко, неуверенно, ведь всю жизнь привык отдавать, и теперь просто не знал, с чего начать. Я не жадный человек, снова и снова всплывала мысль среди хаоса остальных, когда он вжимался лицом в шею так сильно, что дышал только одним его запахом. Сатору пах двенадцатью годами единственной определённости, что была в жизни Сугуру, и в этом хрупком пространстве между ладонями и тихими вздохами, он, наконец, отпустил себя и разрешил себе хотеть. И он хотел. Хотел так сильно, что становилось больно. Хотел, даже если это было эгоистично и мерзко, — какими были и части себя, скрытые от чужих глаз. Сугуру хотел Сатору. Сугуру хотел быть единственным для Сатору. У него не было абсолютно никакого права, но он все равно не хотел, чтобы Сатору желал кого-то, кроме него. Где-то на задворках сознания фрагменты минувших дней начали складываться в единую форму. Сугуру прижался еще плотнее и ближе, потому что, отпустив себя сейчас, уже не мог остановиться, пока грудь не прильнула к груди настолько сильно, что он ощущал вдохи Сатору, не успевшие еще даже сойти с губ. — Сугуру? — позвал Сатору тихо, и в голосе слышалось замешательство с оттенком беспокойства. — Дай мне пять минут, — выдохнул он с трудом. Несколько дней назад Сатору сказал, что Сугуру умный человек, и теперь Сугуру хотел рассмеяться над этим. Во рту слиплась вязкая слюна от аромата мандаринов. Сатору, похоже, и не нужны были никакие объяснения. — Ладно, — тихо согласился он, но потом добавил, потому что никогда не любил довольствоваться малым: — Тогда давай будет десять. Сугуру должен быть умён — так сказал Сатору, но как же он ошибался… — Я работаю над новой техникой подачи, — между тем продолжил Сатору, проводя пальцами по его волосам. — Мгм, — только и смог промычать в ответ Сугуру, впрочем, Сатору хватило и этого, чтобы продолжить — его мягкий голос наполнил комнату, когда он начал объяснять мельчайшие детали своей новой подачи. Сугуру вдыхал носом и выдыхал ртом. На кончике языка ощущался вкус спокойствия, которое дарил ему Сатору, этот вкус разрывал остатки сопротивления и освобождал место для чего-то большего. Потому что на самом деле Сугуру был не так уж и умён. Ведь какой дурак станет влюбляться в своего лучшего друга? Сугуру. Сугуру станет. Он был так безнадёжно влюблён, что не знал, куда себя деть. Любил так сильно, что разрывалось сердце. От нахлынувшего осознания закружилась голова. Как он мог не понимать этого раньше? Правда всегда была на поверхности, прямо перед его носом все эти… Все эти… Ох. Должно быть, я любил тебя все эти годы, думал он, и в этом не было ни капли сомнения. Он любил Сатору каждый раз, когда видел, как уголки его губ приподнимались и складывались даже в малейший намёк на улыбку — под одеялами в его родительском доме, на берегу реки в самые тёплые дни года, в комнате напротив, когда они получали ключи от их квартиры и заказывали свою первую доставку еды. Лёжа в кольце сильных рук, так нежно ласкающих его волосы, Сугуру ждал, что понимание сведёт нутро мучительной болью. Ждал удара, хлестнувшего на щеках жара или сбитого ритма сердца. Но ничего не происходило. Вместо этого осознание приняло форму чашки утреннего кофе и непроизнесенных слов, которые читались по одним лишь смешливым лучикам морщинок в уголках голубых глаз. Осознание в прислоненной щеке Сатору к его перед самым сном. Оно спокойно осело и осталось внутри, укрытое уверенными руками и приглушёнными словами, и на сознание тяжелым покрывалом опустилась усталость. Кажется, Кенто был прав — он думал, что всё будет неправильно, но в итоге это совсем не ощущалось чем-то плохим. Сугуру знал, что нужно это принять. Иначе никак. Ему придётся научиться жить со своими чувствами, потому что, хоть он и дурак, он вовсе не глупец, и понимал, что Сатору ни за что не захочет того же, что и он. Но прямо сейчас он был слишком измотан. Веки потяжелели, а в голову закралась мысль, от которой он чуть не фыркнул. Боги, до какой же степени недосып шалил с его разумом, раз всё, о чём он способен был сейчас думать, — что ему понадобилась долбанная будка поцелуев, чтобы осознать свою любовь к Сатору. Сёко со смеху бы покатилась, если бы узнала. Завтра, решил Сугуру, пока ни о чём не подозревающий Сатору хихикал с какой-то своей глупости, и отголоски его смеха отдавались под пальцами. Я разберусь со всем завтра, думал Сугуру, прислушиваясь к мерному дыханию Сатору. Он прикрыл глаза, когда усталость наконец настигла его, сдерживаемая всё это время будто одним лишь его подсознанием, ждавшим, когда он разберётся в себе. Ещё есть время. Сегодня ночью Сатору позаботился о нём, подарил ему отдых. И не важно, что Сугуру не знал, каково это — быть принимающей стороной. Это не важно, пока Сатору был рядом, готовый показать, насколько это может быть просто. - На следующий день Сатору улетел в Штаты. Наверное, было ещё совсем раннее утро. За окном стояла непроглядная тьма — сквозь занавески невозможно было различить ни оранжевых отблесков, ни голубых красок, возвещающих о скором рассвете. Разбуженный глухим стуком из недр квартиры, Сугуру закинул руку на глаза и недовольно заворчал, когда дверь спальни распахнулась и жёлтый свет из коридора безжалостно резанул по лицу. Мгновение длилось недолго — вскоре дверь закрылась и он услышал, как Сатору осторожно подкрался к кровати. Снова проваливаясь в сон, Сугуру повернулся на бок и придвинулся ближе к стене, освобождая для него место. — Сугуру?.. — Сатору позвал его почти беззвучно и так осторожно, будто боялся потревожить сон и разбудить раньше времени. Сугуру сонно промычал в ответ, откинул одеяло и глубже зарылся щекой в подушки, ожидая, когда Сатору снова к нему присоединится. — Не могу, Сугуру, — с досадой в голосе ответил Сатору, садясь на кровать. — Мне скоро уходить. Это наконец заставило Сугуру открыть глаза. Мгновение в них всё плыло, и пришлось медленно проморгаться и растереть веки, прежде чем удалось различить силуэт Сатору, подсвеченный робким светом, льющимся из приоткрытой двери. — Всё в порядке? — хриплым ото сна голосом спросил он, прочищая горло. — Да, — с привычной беззаботной улыбкой отозвался Сатору. — Всё в полном порядке, Сугуру. Я люблю тебя, подумал он, глядя на Сатору. Откровение ощущалось глотком стылого воздуха, и неважно, что он понял все только вчера. — Я просто хотел попрощаться, — сказал Сатору, смущённо закидывая руку за шею. — С чего бы? — нахмурился Сугуру, хотя его тронула мысль, что Сатору решил заглянуть к нему перед уходом в универ. — Всё равно же увидимся на ланче. — Я через три часа улетаю в Нью-Йорк, — ответил Сатору. Сугуру оцепенел. Точно. Сатору упоминал что-то подобное около месяца назад. Просто Сугуру напрочь об этом забыл. — Ты теплой одежды достаточно взял? — спросил он, стараясь игнорировать зашевелившуюся внутри тревогу. Сатору бесчисленное количество раз ездил на матчи в составе японской команды, так почему сейчас это ощущалось по-другому? — Ну конечно, — хитро улыбнулся Сатору, — за кого ты меня принимаешь? — За того, кто в свои двадцать пять умудрился сжечь рамен в бумажном стаканчике. — Я не собираюсь выслушивать клевету от этого гнезда на голове. Ты такой неряха, Сугуру. — Твоих рук дело, — резко ответил он, когда события вчерашнего дня наконец пробрались сквозь сонный туман. К щекам тут же подступило тепло. Он всё ещё чувствовал лёгкое, почти невидимое прикосновение изящных пальцев к шее. — Когда ты вернёшься? — уклончиво спросил Сугуру. Когда он обещал себе разобраться со всем завтра, то вовсе не имел в виду пять часов утра — в этом промежутке между ночью и днём любое дело показалось бы неподъёмным. — В ночь на девятнадцатое, — ответил Сатору, но всё ещё не уходил. Было очевидно, что он тянет время, и что нерешительность сковывает его плечи. — Чего ты хочешь, Сатору? — спросил Сугуру, заглядывая ему в глаза. — Разве ты не будешь по мне скучать? — он надул губы и скрестил руки на груди, но щёки тронуло румянцем. — Сатору, — с кривой улыбкой произнёс Сугуру, чувствуя, как грудь сжалась от нежности. — Хочешь обнимашки на прощание? — Чего?! Н-нет! — Сатору густо покраснел. — Я что, ребёнок малый? Не то чтобы в прощальных обнимашках есть что-то плохое… или в детях! Сугуру, тебе должно быть стыдно! Чем бедные, беззащитные дети заслужили такую враждебность?.. Сугуру слушал этот поток бреда и не мог сдержать улыбки. Одеяло с легким шелестом осело рядом, когда он привстал, сел на корточки и приглашающим жестом развёл руки. — Иди сюда. Сугуру знал, что Сатору часто капризничает, и ждал от него какого-то сопротивления, но следующий выдох со свистом вырвался из груди, когда Сатору буквально расплылся в его объятиях. Он поднял руки и положил их на лопатки Сугуру, а лицо с глубоким вдохом спрятал в изгибе шеи. Стало невыносимо жарко. — Я позвоню тебе из аэропорта, и когда приземлюсь тоже, — пообещал Сатору, уткнувшись куда-то в воротник футболки. Как же Сугуру облажался. Как же чертовски сильно он облажался. Он никогда и никого не сможет полюбить так, как Сатору. Даже в другой жизни. Сугуру вцепился пальцами ему в спину. — Не убей себе желудок в самолете на этот раз, ладно? — пробормотал он, чтобы не сказать что-то глупое вроде «я люблю тебя». Сатору усмехнулся ему в грудь. — Это было всего один раз, и то только потому, что у них была акция на Кит-Кат. — Две тысячи йен за пачку девять в одном — это не акция, Сатору. Ты ужасно управляешь деньгами. — Я буду скучать по тебе, Сугуру, — сказал Сатору, и в этом было что-то хрупкое и драгоценное, ведь Сатору почти никогда не позволял себе быть уязвимым. Сугуру мог пересчитать такие моменты на пальцах одной руки. — Я тоже буду скучать. В любой другой день он предпочёл бы пошутить или поддразнить Сатору за такую прилипчивость, но сейчас казалось, что Сатору нужно было это услышать, неважно, по какой причине. Он провёл пальцами сквозь его невероятно мягкие волосы и ещё раз крепко сжал в объятиях, прежде чем отстраниться. — Ты опоздаешь. Отодвинувшись, Сатору как-то странно на него посмотрел, но тут же расплылся в своей фирменной улыбке. — Самолёт не улетит без меня. Сугуру рассмеялся, качая головой. — И откуда в тебе столько самомнения? — Ты будешь смотреть игру? Она через два дня, — пропустив шпильку мимо ушей, Сатору медленно приподнялся. — Конечно, — он никогда не пропускал ни одной его игры. — Мей Мей будет вести трансляцию? — Ага, — Сатору выскользнул из кровати. — Посвяти мне хотя бы одну подачу или типа того, — улыбнулся Сугуру, проводя рукой по лицу. Он уже проснулся — можно хоть вставать и идти в душ. — Все мои подачи всегда были для тебя, — ответил Сатору с лицом, полным болезненной искренности, встретившись глазами с Сугуру. — Ох… — выдохнул Сугуру. — Увидимся через пять дней, — Сатору взмахнул рукой на прощание, ещё раз улыбнулся и вышел из комнаты, словно и не разбил только что сердце Сугуру на миллион осколков. — Не бери конфеты у незнакомцев! — крикнул вдогонку Сугуру, собирая себя обратно по кускам. Он начал размышлять о том, как ему вообще удастся жить с Сатору и одновременно со своими чувствами к нему. — Да, мам, — усмехнулся из коридора Сатору под грохот своего чемодана. Вскоре звякнули ключи и тихо щёлкнула дверь. И, вот так просто, Сатору ушёл. Сугуру упал обратно на подушки, прикрыв глаза предплечьем. Поперёк горла встал ком. Он совершенно не знал, что делать. - Возможно, оно и к лучшему, что Сатору не было рядом. Потому что когда осознание догнало Сугуру второй раз, оно обрушилось обухом по голове. Он сидел за кухонным столом. Перед ним стояли ещё тёплая чашка кофе и вырванный наспех из тетради клочок бумаги. Лист шуршал в пальцах, пока Сугуру разглядывал, пожалуй, самую нескладную и корявую зарисовку Статуи Свободы из всех, что ему доводилось видеть. Не нужно было и гадать, чьих рук это художество, — умения Сатору в рисовании едва ли дотягивали до уровня четырёхлетнего ребенка. В лучшем случае. Сугуру вдруг понял, что дыхание перехватило, и вовсе не из-за намалёванного монумента, о нет. На вершине статуи Сатору изобразил их вдвоём в виде державшихся за руки человечков-палочек. У одного на макушке был черный кружок — видимо, пучок Сугуру, — а у другого торчали острые пряди и красовались тёмные очки. Сугуру всмотрелся в эту крошечную парочку, а потом перевёл взгляд на слова, наспех нацарапанные куриным почерком Сатору над их улыбчивыми мордочками: Давай в следующий раз поедем вместе, Сугуру! Люблю тебя, С. Он смотрел на эти девять букв, которые Сатору говорил ему бесчисленное множество раз за все эти годы, пусть и не вкладывая в них того самого смысла. Молча он повторял слова «вместе» и «в следующий раз», пока во рту не осталось лишь послевкусие сваренного ему кофе. Он всё глядел на эти кривые дурацкие каракули с саднящим горлом и распирающим ощущением в груди, которая готова была взорваться в любой момент — и осознание наконец нахлынуло на него. Он был не просто влюблён в Сатору. Он любил Сатору. Он любил его так сильно, что уже не знал, каково это — не любить. Осознав и приняв это чувство, Сугуру больше не мог вспомнить времени, когда не испытывал его. Он любил так сильно и ясно, словно эта незыблемая часть его только для того и была создана — чтобы любить Сатору. Это не пройдёт само собой. Сугуру со страхом понял, что это чувство проросло настолько глубоко в саму его сущность, что, потеряй он его, вероятно, утратил бы часть самого себя. И что, чёрт возьми, мне теперь делать? — почти с надрывом подумал он, стараясь изо всех сил не поддаваться панике. Потому что его чувства — это полбеды. Настоящая беда была в том, что Сатору нравился кто-то другой. Хватит ли силы чувств Сугуру для того, чтобы отпустить? В уголках глаз собралась влага, а желудок свело тугим узлом. Он должен будет отпустить, если Сатору этого хочет. Он прижал клочок бумаги к столу ладонью, разглаживая – бумага смялась, когда он сжимал ее слишком сильно. Через час лекция. Нужно взять себя в руки и пойти одеваться. Только он собрался встать, как забытый возле кружки телефон вспыхнул уведомлением. Сугуру бросил взгляд на экран. Satoru ⸜(｡˃ ᵕ ˂ )⸝♡: как думаешь, я смогу разом запихнуть в рот целую пачку поки? Пришлось перечитать сообщение дважды. Ты сам это выбрал, напомнил он себе, пока внутреннее беспокойство начало уступать место чему-то похожему на смирение перед неизбежным. Он быстро напечатал ответ: Пожалуйста, постарайся не делать этого прямо в аэропорту, Сатору. Satoru ⸜(｡˃ ᵕ ˂ )⸝♡: (ಡ᎔ಡ) — Как ты вообще можешь быть реальным? — пробормотал он себе под нос, глядя на каомодзи. В голосе смешались неверие, раздражение и — хуже всего — нежность. Он медленно опустил телефон на столешницу, подхватил пустую кружку и отнёс её в раковину. Слегка тёплая вода стекала по рукам ручейками, пока он споласкивал фарфоровую чашку. Внутренняя паника, чёрная и тяжёлая, всё ещё ощущалась под рёбрами. Но, следя за утекающей в слив пеной, Сугуру думал: я со всем разберусь. Он уже знал, как жить с Сатору и любить его — все прошедшие годы он это и делал, пусть и не подозревая о том. Это знание было вплетено в него глубже, чем можно представить. Это мышечная память. Просто ему нужно немного времени, чтобы адаптироваться. Пока что придётся оставить это при себе и просто… разобраться, как быть дальше. - При себе оно оставалось целых два дня. Наступила среда — и вот он уже топтался у порога Сёко, держа в одной руке набитый пивом рюкзак, а в другой — пачку сигарет. Сегодня они собирались вместе смотреть игру Сатору. Только он занёс руку с сигаретами, чтобы постучать, как дверь резко распахнулась, едва не заехав ему по носу. — Наконец-то, — проворчала Сёко, выхватывая из рук пачку. Её пальцы ловко поддели целлофановый хлястик и сорвали обёртку. — И я рад тебя видеть, — весело улыбнулся он, когда Секо отступила в сторону, пропуская его внутрь с уже зажатой между губ сигаретой. — Моя жизнь — ад, — причитала она, дожидаясь, пока Сугуру снимет обувь и пальто, и затем повела его за собой в крошечную гостиную. Сугуру обвёл взглядом хаотично раскиданные по всем поверхностям книги и рассыпанные по полу вокруг кофейного столика листы бумаги, усеянные текстами и схемами. — Когда экзамен? — он поставил рюкзак на пол и начал расчищать себе место. Сёко провела рукой по своим и без того растрепанным волосам и прикрыла глаза. — Через три дня. Какого чёрта я вообще сочла хорошей идеей заняться судебной патологией? У меня ведь уже есть полноценное медицинское образование. Она резко открыла глаза и припечатала Сугуру взглядом. — Ты, — обвиняюще ткнула она пальцем, — должен был меня остановить. Сугуру посмотрел на подругу. Под глазами у неё залегли круги, а лицо было непривычно бледным. Обрамляющие лицо волосы теперь доставали до плеч. Раньше Сёко всегда носила каре, но однажды сказала, что хочет что-то поменять, и начала их отращивать. Сугуру считал, что ей к лицу. — Иди покури, — сказал он, выравнивая листы и отодвигая их в сторону. Затем аккуратно закрыл книги и сложил их стопкой рядом с кофейным столиком. — А я приготовлю нам что-нибудь. Сёко просто посмотрела на него и Сугуру показалось, что она вот-вот начнёт возражать, но ее лицо смягчилось. — Спасибо, — ответила она, и Сугуру улыбнулся. - Игра началась в полночь по токийскому времени. К этому моменту Сугуру и Сёко уже растянулись на диване, а на экране старенького ноутбука загружался стрим Мэй Мэй. До сих пор никто толком не понял, как ей удалось заключить контракт в качестве официального видеографа национальной сборной Японии по бейсболу, но грех было жаловаться — заодно она транслировала все их международные матчи в прямом эфире. Сугуру был уже приятно согрет алкоголем; в руке была вторая, почти опустевшая банка. Сёко сидела на другом конце дивана, поджав под себя ноги и подперев щёку ладонью. Она потягивала своё третье или, может быть, уже четвёртое пиво. Она запрокинула голову, делая очередной глоток, экран перед ними вспыхнул, и Сёко, улыбаясь морщинками в уголках глаз, сказала: — А вот и он. С первых секунд стрима Мей Мей сразу взяла Сатору в объектив. Желудок сделал кувырок — потому что это действительно был он. Сатору хорошо знали даже за границей, поэтому его выход на поле встретили оглушительные овации. Высокий, сосредоточенный, под раскинутым ясным небом, он безупречно выглядел в новой форме, на которую они перешли пару месяцев назад. Даже при разрешении в 720p был отлично виден широкий разлёт его плеч, напряжённых в ожидании. Лицо было наполовину скрыто кепкой, но Сугуру легко представил, что под ней — безупречные черты, застывшие в строгой маске, сжатые в тонкую линию розовые губы и глаза, сверкающие ясно-голубым, пока он изучал соперников. Сатору не улыбался, но это изменится после того, как судья объявит начало игры. Они смотрели, как он вытянул руки над головой; под тканью джерси перекатились мышцы. Это была скорее привычка, чем необходимость — Сатору и Сугуру переняли её из какого-то телевизионного матча, когда только начинали играть. И вдруг Сатору замедлился и повернулся к камере. С небольшой задержкой Сугуру и Сёко услышали голос Мэй Мэй — она звала его по имени, пытаясь привлечь внимание. В этот момент внутри маленького экранчика ноутбука Сатору снял кепку. Наверное, на поле было ветрено — белые волосы взлетели, зацепились за ресницы; одна прядка застряла в уголке губ. Толпа ревела, но Сатору смотрел только в камеру. Его губы расплылись в широкой улыбке, от которой сердце сбилось с ритма. Незаконно быть таким красивым, подумал про себя Сугуру, наблюдая, как Сатору поднял руки. Казалось, что Сатору собрался приветственно помахать или показать знак мира, но вместо этого он сложил пальцы в сердечко. На его лице появилось озорное выражение. Медленно он нарисовал в воздухе первый иероглиф имени Сугуру — в точности, как они делали во времена средней школы. Совершенно бесстыдно он закрепил все это подмигиванием и звонким смехом. После этого снова надел кепку и повернулся к камере спиной. — Я люблю его, — слова сложились сами собой, прежде чем он успел осознать, что говорит. И прямо там, на старом диванчике Сёко, ось его мира накренилась. Глаза Сугуру широко распахнулись, когда он понял, что́ только что сказал. Без сомнений — Сёко его слышала. С неистово бьющимся сердцем он повернулся к ней. Может, если сделать вид, что ничего не произошло, она просто оставит это без внимания. Да и всегда можно выдать это за платоническое признание — в этом не будет ничего странного. В конце концов, Сёко не знала, что он любил Сатору в том самом смысле… — Долго же до тебя доходило, — спокойно произнесла она со своей стороны дивана. Сугуру моргнул. Что? — Что? Сёко посмотрела на него без малейших признаков удивления. — Я сказала: долго же до тебя доходило, Сугуру. Во рту пересохло. — Ты знала? — голос прозвучал слабо. Сёко сделала глоток пива и подняла на него взгляд. — У меня были свои подозрения. Но я не была уверена, любишь ли ты его на самом деле или это просто… ваше обычное поведение. Честно говоря, думаю, ты и сам не понимал. Но все стало ясно, когда Сатору согласился участвовать в будке поцелуев. — Она игриво улыбнулась. — Видел бы ты своё лицо, когда он сказал «да». Сугуру некоторое время сверлил её взглядом, а потом, сдавшись, обессилено закрыл лицо руками и опёрся локтями на колени. — Что мне делать? — спросил он. Голос слегка надломился, но он слишком устал, чтобы об этом думать. — Никогда не думал просто сказать ему? — спросила Сёко. Сугуру так резко вскинул голову, что в позвоночнике что-то щёлкнуло. — Исключено. Сёко изучающе посмотрела на него. — Почему? Её тон и выражение лица оставались абсолютно спокойными. Сугуру обвел её неверящим взглядом. Как она не понимала очевидного? — Потому что Сатору не чувствует ко мне того же. Я не собираюсь ставить под угрозу нашу дружбу только из-за того, что внезапно понял, что люблю его. — Ты в этом уверен? — спросила Сёко, поставила банку на столик и выудила из пачки сигарету. — Уверен в чём? — нахмурился Сугуру. Она встретилась с ним глазами. — Что он не чувствует того же. Где-то под рёбрами начало покалывать. — Он… — на секунду Сугуру отвёл взгляд и сделал вдох. — Он сказал, что у него кто-то есть. Сугуру облизал губы, спрашивая себя: станет ли ему когда-то легче об этом думать? Затем добавил: — Кто-то, кто ему нравится. Последнее, чего он ожидал в ответ — это смех. — Иногда я не понимаю, как вы смогли дожить до своих лет с одной полудохлой извилиной на двоих, — проговорила она, сотрясаясь от смеха. — К чему ты ведёшь, Сёко? — начал закипать Сугуру. — Извини, извини. — Она ещё раз усмехнулась и, вновь подперев щеку, посмотрела на него. — Просто… не могу говорить за Сатору, но тебе не приходило в голову, что этим «кем-то» можешь быть ты? Сугуру замер. — Сёко, — медленно, почти предостерегающе, — не надо об этом шутить. — А я и не шучу. — Она поднялась со своего места. — Просто мне интересно, почему ты себя исключаешь из этого уравнения. Любые возможные слова застряли в горле. — Я просто… — начала она, но остановила себя, вздыхая. На её лице отразилась смутная печаль. — Я просто не хочу, чтобы ты закончил как я. — Сёко, — позвал он, — что случилось? Она горько улыбнулась. — Утахиме ушла на свидание. — Ох… — Сугуру откинулся на спинку, не сводя с неё взгляда. Сёко печально усмехнулась. — Да, я в курсе, окей? Я ведь никогда ей не говорила, что чувствую, так что и расстраиваться вроде бы не о чем. — Она подняла голову к потолку. — Просто… подумай об этом, ладно? Как я уже сказала, у меня тут никакого голоса, но ты всегда был рациональным. Ты должен был заметить, что Сатору ведёт себя иначе, когда рядом ты. Она подошла к балконной двери и отодвинула её. В комнату ворвался холодный воздух. Держа ладонь на дверном косяке, она бросила на него мягкий взгляд: — Я быстро. Позови, если игра начнётся. Сугуру смотрел, как она щёлкнула зажигалкой и подкурила сигарету, затягиваясь. Она закрыла за собой дверь, показав тем самым, что не собирается продолжать разговор об Утахиме. Сугуру уважал её решение. Из динамиков донёсся нарастающий гул толпы. Он перевёл взгляд на экран — игроки, похоже, заняли свои позиции. Сугуру нашёл глазами Сатору как раз в тот момент, когда тот готовился к первой подаче. Интересно, применит ли он ту новую технику, о которой рассказывал в постели несколько дней назад. Интересно… Лежащие на коленях руки сжались в кулаки. Дышать стало чуть тяжелее. Интересно, а может ли Сёко оказаться права. Даже одна-единственная крупица вероятности кружила голову. - Вскоре после окончания игры Сатору позвонил по видеосвязи — как раз в тот момент, когда Сугуру собирался войти в квартиру. Телефон завибрировал в кармане, он достал его вместе с ключами. Сугуру увидел на экране знакомое имя и сделал вид, что глупое сердце не ёкнуло в груди. Весь вечер мысли упорно возвращались к словам Сёко. — Сугуру-у-у! — завопила с экрана торчащая белая макушка, как только он принял звонок. Пришлось тут же прикрыть динамик ладонью. — Сатору, у нас три часа ночи, — прошипел он, надеясь, что не перебудил соседей своим шумом. — А, понял-понял, — тут же заговорщицки зашептал Сатору. — Сугуру, ты где сейчас? Ничего не видно. — Как раз захожу домой, — ответил Сугуру тем же тоном, поворачивая ключ в скважине. — Поторопись, Сугуру. Я не видел тебя со вчерашнего дня. Щёки разом потеплели. Ты всегда был рациональным, и должен был заметить, что Сатору ведёт себя иначе, когда рядом ты. — Как же тебе всегда меня мало, Сатору, — он отмахнулся от мыслей о Сёко и от разлившегося по лицу тепла. Хорошо, что на улице промозглый холод, который уже успел разрумянить щеки. Сатору не должен заметить. — Ты зашёл? — спросил Сатору, по обыкновению пропустив подколы мимо ушей. — Дай мне секунду, окей? — вздохнул Сугуру, толкая дверь плечом. Оказавшись внутри, он запер её и щёлкнул выключателем. Он снова взглянул на экран и едва заметно улыбнулся. — Вот. Теперь можно раздеться? Сатору наконец отодвинул телефон подальше от лица. Он был без очков, глаза были прищурены, и даже в этом дерьмовом качестве картинки они оставались самыми голубыми на свете. Он широко улыбался Сугуру, влажные после душа волосы прилипли к лбу. Похоже, он всё ещё был в раздевалке. Сугуру скучал по нему так сильно, что почти физически мог это почувствовать. Он не удержался и широко улыбнулся в ответ, и Сатору тут же поменялся в лице: улыбка превратилась в самодовольную ухмылку, а белая бровь плавно приподнялась. — Не знаю, Сугуру. А ты можешь? Сугуру подавился воздухом. — Перестань пороть чушь, Сатору, — проворчал он, смущёно отводя в сторону взгляд и принимаясь разматывать шарф. Смех Сатору эхом прокатился по коридору — нежный и мелодичный. — Ты смотрел игру, Сугуру? — ласково спросил он. Сугуру поставил телефон на полку в прихожей и снял пальто. — Конечно, смотрел, — искренне улыбнулся он. Затем перевёл взгляд на Сатору: — Ты был потрясающим, Сатору. Я горжусь тобой. Он ожидал услышать в ответ что-то глупое и самодовольное вроде «естественно, я был потрясающим», но вместо этого Сатору густо покраснел. И Сугуру не смог сдержаться. — Ты выглядел великолепно в этой новой форме, — продолжил он, нарочито понизив голос. Кончики ушей Сатору вспыхнули алым, и сердце Сугуру забилось болезненно сильно, когда он заметил, как порозовели его щёки. — Плюсом ко всему, я видел, что в этот раз ты хорошо размялся. Он и сам не понял, что на него нашло, когда с колотящимся сердцем он склонился ближе к экрану и прошептал, глядя прямо в камеру: — Хороший мальчик. Сатору уронил телефон, и с глухим стуком звонок оборвался. Прежде чем Сугуру успел осознать, что произошло, экран вновь вспыхнул и крупными буквами высветилось имя Сатору. — Всё в порядке? — сразу же обеспокоенно уточнил Сугуру, едва установилось соединение. Может, он зашёл слишком далеко со своими поддразниваниями. Сатору держал телефон слишком близко к лицу — на экране были видны только лоб и глаза. — Д-да, — выпалил он слегка взволнованно. — Один из парней влетел в меня, я выронил телефон. — Охренеть… разбился? — Нет-нет, — коротко усмехнулся Сатору, — но на секунду показалось, что да. — Хорошо, — с облегчением выдохнул Сугуру. — Ты собираешься спать? — Да, — он подхватил телефон и направился в ванную. — Я вымотан. И мысленно добавил: и всё из-за тебя. Почему ты не скажешь мне, кто тебе нравится и не прекратишь мои мучения? Но оставил всё при себе. — Тогда я составлю тебе компанию. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя совсем один. Сугуру рассмеялся. — Это невозможно, Сатору. Ты звонишь мне по три раза в день. Звонишь ли ты ещё кому-то? Он не произнёс этого, но улыбка немного потускнела. — Ты как будто против, — надулся Сатору. Сугуру тепло посмотрел на него и поставил телефон на край раковины. — Я не против. Это заставило Сатору снова сверкнуть улыбкой. — Ну что, хочешь послушать про матч или нет? Сугуру открыл воду, чтобы помыть руки. — Хочу, — ответил он, когда стих шум воды. Он медленно потянулся к резинке, распустил волосы и провёл пальцами между прядей. Глаза сами собой закрылись, а с губ сорвался тихий, довольный выдох. Сугуру заправил за ухо несколько упавших на лицо прядей, потянулся к зубной щётке и только тогда заметил, что Сатору так и не сказал ни слова о матче. — Сатору? Связь пропала? Ответа не было. Он опустил взгляд на экран и встретился с прикованными к нему округлившимися глазами Сатору. — Ты слышишь меня? Сатору моргнул. — Да, прости… — его голос снова прозвучал сбивчиво. — Кажется, связь на секунду пропала. Неужели матч его так вымотал? Игра выглядела напряжённой. Но прежде чем он успел спросить, Сатору добавляет: — Т-твои волосы… выглядят красиво. Сугуру посмотрел в зеркало. Самое обычное отражение. Ничего особенного. Он хотел ответить, но Сатору вдруг ожил и начал рассказывать о матче. Сугуру позволил его увлечённой болтовне заполнить пространство, пока он чистил зубы, шёл в спальню, ставил телефон на зарядку, переворачивал экраном вниз, чтобы переодеться. А потом снова взял его в руки, уже устроившись под одеялом. — Ты видел новую подачу? — глаза Сатору сияли. Я люблю тебя, подумал Сугуру. — Да, — улыбнулся он. — Понятия не имею, как у тебя получилось. В теории это вообще не должно было сработать. Сатору довольно ухмыльнулся. — Я покажу тебе, когда вернусь. Сугуру усмехнулся. Стоило лечь, как глаза сами собой начали закрываться. — Не боишься, что я кому-нибудь проболтаюсь? — Нет, — с лёгкостью ответил Сатору. Сугуру сжал в руках телефон. Сатору даже не подозревал, что́ он делал с ним. — Куда ты сегодня пойдёшь? — спросил он сонно, с трудом выговаривая слова. — Пока не решил, — отозвался Сатору, задумчиво постукивая пальцем по подбородку. — Но, кажется, я уже достаточно тебя задержал. Он подпёр щёку ладонью и улыбнулся: — Надеюсь, ты хорошо выспишься. Я бы отдал всё, лишь бы этим человеком оказался я. Я бы вывернул всего себя наизнанку, Сатору, лишь бы я оказался тем, кто тебе нравится. — Повеселись там, — ответил Сугуру. Он не знал, но Сатору оставался на линии до тех пор, пока Сугуру не заснул. - Следующие несколько дней Сатору буквально завалил Сугуру фотографиями — будь то памятник, кафе или милый магазинчик. Или фотографиями случайного голубя в метро. Иногда — снимками его самого, идущего по улице, жующего что-то приторно сладкое или позирующего перед зданием обычной городской школы, которую тот принял за достопримечательность. Каждое новое фото только усиливало сумятицу в голове Сугуру, и в этом он винил Сёко. Потому что Сугуру никогда не был жадным человеком, но он и не цеплялся за крупицы надежды, которой, по сути, не должно было быть. Когда Сатору не писал, то звонил по видеосвязи. Засыпая, он пошагово объяснял Сугуру, как сварить кофе на их слишком сложной кофемашине — но как Сугуру ни старался, всё равно не получалось так вкусно, как у него. Сатору звонил, когда Сугуру поздно возвращался с занятий, держа конспекты в одной руке и телефон в другой, и показывал ему Центральный парк. Снежинки лежали на его ресницах, на деревьях горели рождественские огни, и он, окружённый этим калейдоскопом света, выглядел до того ослепительно красиво, что было больно смотреть. Сатору перевернул камеру, чтобы Сугуру помог ему выбрать шерстяную шапку на одном из прилавков, а потом показал самый большой каток, какой Сугуру когда-либо видел. Он сказал, что однажды приедет сюда вместе с Сугуру, может быть, на следующее Рождество, отчего Сугуру едва не влетел в столб светофора. - — Какой у тебя любимый цвет, Сугуру? — спросил Сатору, когда позвонил в следующий раз. Сугуру смотрел на него: Сатору был укутан в одеяло, его голубые глаза чуть приоткрыты, а щёки порозовели. В токийском кафе в это время часы отбили полдень. На миг Сугуру задумался, не соврать ли. Но ответил правду: — Голубой. - Восемнадцатого декабря Сатору «отвёл» его на вершину Статуи Свободы. — Невероятно, Сатору, — поддразнил Сугуру, хоть сердце и трепетало от осознания, где именно Сатору сейчас находился. — Почти такая же, как ты нарисовал. У него не хватило смелости спросить про «Люблю тебя», или почему маленькие человечки на рисунке держались за руки. Сатору поправил очки на переносице, и его щёки тут же очаровательно заалели. — Я нарисовал её, ну… за минуту. Сугуру улыбнулся, даже не пытаясь скрыть нежность. — Уверен, именно поэтому она такой и получилась. Некоторое время Сатору просто смотрел на него, а потом сказал: — Я купил тебе подарок. Его губы тронула улыбка, и это была самая красивая вещь, какую Сугуру только видел. — Правда? — спросил он, гадая, что это может быть. В последнее время из-за Сатору ему зачастую становилось так жарко, что можно было сгореть. — Конечно! Каким же другом я был бы, если бы ничего не привёз? Сугуру проклял себя за следующие слова: — Своему таинственному человеку тоже купил? Сатору долго смотрел на него. Так долго, что в какой-то момент начало казаться, что связь оборвалась. Но вдруг он улыбнулся, и Сугуру замер — он узнал эту улыбку. Он мог бы нарисовать её по памяти. Он узнал бы её очертания даже вслепую. — Да, — ответил Сатору. Вокруг медленно падали снежинки, а на губах Сатору была та особенная, тёплая улыбка, которая всегда предназначалась только для него. Его глаза были яснее самого неба, когда он смотрел на Сугуру, а лицо — открытым, честным, с легкой тенью тревоги. Сердце Сугуру билось всё быстрее. Тебе не приходило в голову, что этим «кем-то» можешь быть ты? — Сатору… — выдохнул он с колотящимся сердцем. Он никогда не видел Сатору таким. Сатору смотрел на него так, как будто он… будто он… Он открыл рот, и Сугуру замер, чувствуя пульс в самом горле, не в силах отвести взгляд. В момент, когда Сатору собрался что-то сказать — глаза были такими серьезными, какими Сугуру их ещё не видел, — как из динамиков телефона внезапно раздался громкий голос. Оба вздрогнули. Сатору обернулся и ответил что-то по-английски, а Сугуру стоял посреди их комнаты и не мог пошевелиться. Ему нужно было снова увидеть лицо Сатору. Увидеть ещё раз, ещё немного присмотреться… — Чёрт. Сугуру, я перезвоню тебе вечером, — быстро проговорил Сатору, бросив взгляд на экран. Прежнее выражение лица пропало. — Нам нужно спускаться. — Не волнуйся, иди, — едва слышно ответил Сугуру, пытаясь успокоиться. — Потом поговорим. Ночью ему так и не удалось сомкнуть глаз. - В день возвращения Сатору он ворвался к Сёко в квартиру с одним вопросом на устах: — Что мне делать? Он не спал всю ночь и держался только на чудовищных дозах кофе и чая. Сугуру не смел ни на что надеяться. Но он знал, каким взглядом он смотрит на Сатору. Он видел его в отражениях окон всех мест, где они побывали вместе за эти годы. Он видел этот взгляд на всех совместных селфи и на их фотографиях, сделанных другими людьми. Он был не уверен. Не может быть уверен... С того последнего звонка они больше не говорили, и не смогут этого сделать до самого возвращения Сатору, который как раз уже должен был садиться в самолёт. Нельзя было быть уверенным, но, возможно, Сатору смотрел на него тем же взглядом, каким он — на Сатору. Руки Сёко лежали на пульте — должно быть, она только что села. Она встретилась с Сугуру взглядом и улыбнулась. — Ты можешь сказать ему, — ответила она, но, увидев испуганное выражение на лице друга, рассмеялась: — Или потрать тысячу йен на поцелуй завтра утром. Если уж совсем плохо пойдет, скажешь Сатору, что продул мне пари. Сугуру обдумывал её предложение. Оно звучит почти разумно, но сейчас он не доверял собственному рассудку. — Я… я не знаю, — наконец ответил он, пробежавшись кончиком языка по губам. Если бы он мог быть хоть в чём-то уверен, хоть один долбанный раз в жизни… — Это будет завтра, а не через пять минут, — напомнила Сёко. — У тебя ещё есть время, прежде чем полкампуса наложит лапы на твоего мальчика. — Ты делаешь всё в разы дерьмовее, — прохрипел Сугуру, в сотый раз проводя рукой по волосам. Сегодня он их даже не завязал. — Будешь курить? — она встала. Сугуру не курил. Почти. — Буду, — ответил он. — Пошли, — боднув его плечом, она отодвинула балконную дверь. - Сатору возвращался домой. Он знал дорогу наизусть и мог найти каждый поворот даже с закрытыми глазами. Его дом был там, где шоссе разветвлялось на тысячу дорог, где высотки уже не подпирали горизонт, где грудь наполняла лёгкость. Там, где огни города уже не светились так ярко, и шум постепенно таял в тишине. Он свернул за первый поворот. Над головой в иссиня-чернильном небе мерцали звёзды, словно нарочно рассыпанные кем-то только для того, чтобы на них смотрели и восхищались. Но Сатору не было до них дела. Он смотрел только на дорогу, пусть и знал её наизусть. Он проходил здесь чаще, чем мог сосчитать, тысячи раз повторял одни и те же шаги. Небо ему неинтересно. Лишь одна вещь стоила того, чтобы на неё смотреть. Ночной морозный воздух холодил кожу. Сатору улыбнулся. Он шёл домой — туда, где больше не нужно быть самым сильным. Где можно быть кем угодно. Он сделал очередной поворот, позволяя ногам нести себя туда, где заканчивалось его одиночество. Свет фонарей померк, дорога снова разошлась, а тротуары подняли из памяти воспоминания, которые осели сладким привкусом на языке. Скоро останется перейти последнюю улицу. Пройти два лестничных пролёта. Снег хрустел под ногами, а в голове крутилась мысль: Сугуру звучал устало по телефону. Сатору надеялся, что ему удалось уснуть. С каждым шагом шум города постепенно стихал. На очередном повороте Сатору прикрыл глаза, думая о поездке. Обо всех бессмысленных интервью после игры, обо всех бесполезных вопросах и ещё более бесполезных похвалах. Люди только и знают, что болтать о том, как он хорош. «Вы были великолепны на поле!» — говорили они, словно это имело для него хоть какое-то значение. «Что вы чувствуете, став лучшим игроком в истории японского бейсбола, добившимся всего сам?» Они говорили так, будто знали его. Но если бы действительно знали, то поняли бы: он ничего не сделал в одиночку. Потому что именно Сугуру придал ему форму — своим умными словами и добрыми руками. Годжо Сатору существовал благодаря тому, что Сугуру удерживал на месте каждую его частичку. Они покоились в каждой его улыбке, в той мягкой, заботливой манере, какой он всегда убеждался, что с Сатору всё в порядке, прежде чем подумать о чём-то другом. Он — Годжо Сатору только потому, что его имя звучало на устах Сугуру. Когда он, окутанный зимним воздухом, ступил на лестничный пролет, сердце забилось чаще, а мысли потянулись вперёд. Ключи тихо звякнули, когда он открыл дверь. Оставив чемодан в прихожей, Сатору на секунду замер, просто чтобы вдохнуть запах. Почти. Он почти дома. Конец дороги был уже виден – прямо там, за дверью его спальни; там, где находилось его сердце. Сугуру оставил дверь приоткрытой и та легко поддалась касанию — достаточно было чуть-чуть подтолкнуть. Сатору вошёл и всмотрелся в его фигуру. Тот был укрыт одеялом, дышал ровно и спокойно — должно быть, уже крепко спал. Сатору бесшумно разделся, нашёл что-то чистое, чтобы переодеться. Душ подождёт до завтра, потому что не хотелось разбудить Сугуру. Да и не было больше сил оставаться порознь даже минуту. С колотящимся сердцем он приподнял одеяло и забрался под него. Движения были осторожны, несмотря на желание скорее почувствовать Сугуру своей кожей. Но тот спал и мешать было нельзя — сейчас была очередь Сатору о нём позаботиться. Он всегда был жадным человеком, но ради Сугуру готов был потерпеть. Сугуру лежал к нему спиной и полностью увидеть его не получалось. Видно было только, как он свернулся на боку и казался таким маленьким на этой кровати. Сатору приник поближе, чувствуя, как самообладание рассыпается и катится в углы комнаты. Стоило только вдохнуть запах — и Сатору пропал. Он медленно протянул руку и положил ее под бок Сугуру. Другой обвел линию его спины, скользнул по ребрам и замер на талии. Футболка, подаренная Сатору много лет назад, наверняка задралась во сне. Как же хотелось просунуть под неё ладонь, прижать к груди — кожа к коже. Но нельзя. Сугуру ему не принадлежал. Сугуру был таким тёплым под его руками. Сатору вклинил ногу между его разведённых ног и на секунду замер, стараясь восстановить дыхание, потому что ощущение их прижатых друг к другу бёдер ошеломляло. Сколько раз он мечтал об этих бёдрах, седлающих и придавливающих его? Сколько он представлял, какими сильными и горячими они могут быть вокруг его талии, пока Сатору двигается… Пришлось остановить себя, удержать руки. Он прижался лбом к затылку Сугуру и вздохнул. Чёрные волосы щекотали щёки, пока он пытался успокоиться. Прижатый к его груди Сугуру пошевелился, и Сатору замер, боясь, что разбудил его. Вскоре тот перестал двигаться — дыхание осталось ровным, сердце билось спокойно. Постепенно расслабился и Сатору. Сатору улыбнулся, задев губами кожу на чужом загривке. Прикосновение, словно золото на губах, лишило последних сил сопротивления. Прижавшись ещё ближе, он наклонил голову и оставил целомудренный поцелуй на мягкой коже под изгибом челюсти. Я люблю тебя так сильно, что сгораю заживо, подумал он, но вместо этого прошептал так тихо, будто и вовсе ничего не произносил: — Спокойной ночи. А потом заснул и сам, держа в руках своё самое драгоценное сокровище.