За кадром

Мокрые озябшие ладони девочки, которой буквально на днях исполнилось восемь, тревожно бродят по стеклу, холодному, с расплывчато-мутным видом на внутреннюю обстановку пиццерии в пик её раздолья и праздого времяпрепровождения. Чарли словно наблюдает кукольный спектакль — яркие и пёстрые цвета, лёгкий, отдалённый скрежет, издаваемый махинами-аниматрониками. Всё кажется таким запредельным, неосязаемым и опустошённым этой пышностью трапезы. У кого-то день рождения. Дети играют в салочки, зависают у игровых автоматов. Содержимое подобной картины переливается в цветных, искусственных тонах. А здесь зябко. Серо. Ненастно. Но как-то по-настоящему. Лицо девчонки дёргается судорогой глубокой тоски. Нервно теребя пальцами зелёный браслет на левой руке, Шарлотта смотрит. Слушает. Содрогается от тревоги. От предчувствия. Льёт дождь. Ритмичный «кап-кап» отдаётся звоном в ушах. Ребятня в тёплом свете главного зала что деревянные фигурки на зеркале сцены. Выглядит уютно. Замечательно, хоть и фальшиво. Не то, что здесь. А здесь — сырость, серые густые краски, стремительный поток ледяной воды и редкое, рассыпающееся по свинцовому небосводу сверкание молний. Одиноко. Холодно. Шарлотта смотрит. И дрожит. Из-за шума проливного гадкого дождя и пронзительного грома Чарли не слышит приглушённый рёв автомобильного двигателя. Продолжает смотреть. На то, что было там. Там, а не здесь. Она пропускает тяжёлый шаг. Утопая в смеси хохота и радостных возгласов, насыщающих патокой стены заведения, девочка совсем отвлечена от грозы и рационального «Почему?» Почему ей просто не зайти внутрь? Почему бы не найти отца? Почему не оглянуться назад, за своё трясущееся левое плечо — туда, где, как Шарлотта интуитивно догадывается, стоит некто. Высокий, стройный и жуткий. Будто бы чужой. Она больше не одна. Девочка оборачивается, и этот миг подавляет как ритмичное «кап-кап», так и весёлые крики детей — и тех, кто выставил её, Чарли, на улицу. Она отрешена. Напугана. Чего там — она в панике. — Это всего лишь я, Шарлотта. Вдруг она улавливает знакомые нотки чужого голоса. Силуэт человека, размазанный освещаемым позади уличным фонарём, обретает по контуру лиловый оттенок строгого пиджака и брюк ему подстать. Тени на лице неожиданно рисуются узнаваемыми чертами. — Дядя Уильям, — облегчённо вздыхает Шарлотта, поднимая на него наивный, ребяческий взгляд. — Холодно снаружи. Не находишь? — Взрослый нависает над ней, пряча бледные кисти в карманах пиджака. — Да... я... — Детям не стоит ошиваться по одиноким закоулкам без старших. Я думал, твой отец давно вбил это тебе сюда, — мистер Афтон указывает на чуть взлохмаченную макушку Чарли. — Я повздорила... — роняет Чарли, прежде чем сообразить, действительно ли стоит раскрывать дяде Уиллу горькую правду. — С ребятами. И теперь торчу тут. Рада, что вы пришли. — Отбрось эти формальности. И перепалку, в которую ты угодила, полагаю, имеет смысл обсудить с теми спиногрызами, так ведь? Не собираешься же ты продолжать мокнуть под дождём? — Да... Конечно, конечно нет!.. — заверяет девчонка со сквозившем в голосе напряжением, которое, однако, довольно скоро уступает место едва ощутимой доле надежды. Хорошо, что папин друг здесь. Плохо, что столкнулась она с ним в этаких обстоятельствах. — И спасибо ва-... тебе! — Чарли слабо смеётся и прижимается к дяде Уиллу. — Спасибо, что помогаешь. Мужчина в ответ аккуратно кладёт на голову Чарли руку, вторую заведя назад. — Я решу вопрос, девочка, не переживай. — По его щеке скользит капля дождевой воды. — Я всё решу. Она не слышит стальные нотки в произнесённых словах, упускает момент, когда папин коллега вытаскивает из-за спины блеснувший на свету молнии длинный заточенный нож. Чарли осознаёт происходящее только тогда, когда хватка старшего становится значительно крепче. Цепляясь, как хищник, за тёмно-зелёный свитер, мистер Афтон намертво удерживает её, а когда Шарлотта тревожно хмурится, собираясь отстраниться, и взор, пронизанный лёгким беспокойством, упирается в него снизу вверх, Уильям вскидывает руку. Чарли взвизгивает, но быстро замолкает: взрослый закрывает ей рот ладонью; второй замахивается; истошно ревёт гром, сливаясь в мелодию ужаса со сдавленным мычанием маленькой девочки. Глухой, рвущий кожу и сухожилия звук звенит в повисшем безмолвии замеревшей улицы — два удара — три — четыре. Нанося ножом удар за ударом, убийца гневно стискивает зубы, пресекая любые попытки извивающегося в агонии ребёнка вырваться, сбежать. Он стискивает холодное — такое же холодное, как погода здесь и сейчас, как тело его жертвы — оружие до побелевших костяшек пальцев. Лезвие с хлюпаньем входит Чарли в живот; взгляд той мутнеет. Поднятый прежде на маньяка, плывёт, едва захватывая невидящими очами тёплых тонов сияние из окон пиццерии и бледный свет уличного фонаря. И последнюю для неё, для Чарли, сверкающую разветвлённую на ткани туч молнию. Худая ручонка с окровавленным зелёным браслетом безжизненно повисает в воздухе. Уильям ещё какое-то время держит девчонку подхваченной собою, но вскоре осторожно, что-то успокаивающе шипя, опускает ту на ледяную влажную поверхность асфальта. Нож, переливающийся в тёмно-бордовом, падает, и Афтон, постепенно приходящий в себя, блуждает по своему лицу пальцами, покрытыми кровью. Ощупывает, касается взмокших волос. Перед ним — тело, её тело. Пульса нет. Всё решено. Он всё решил. Гул в ушах затухает. А следом над мужчиной дребезжит: — Стоп,                                                 снято! Наступает новый гул. Шум внедрения в съёмочный процесс третьих лиц. Выйдя из роли, Уилл делано угрюмо смотрит на искусственный свет, за которым различаются силуэты нескольких человек. Он привстаёт. — Отлично!             — Молодцы, ребята! Это было хорошо! Поливочные установки, добавлявшие моросящему дождю большего напора, почти ежесекундно отключают. Наконец всклоченный от влаги микрофон, висевший до этого у Уильяма над головой, отводят в сторону. Мужчина опускается на одно колено, и Чарли, лежащая на асфальте, с идущей изо рта кровью, неожиданно подскакивает на месте. Она, не забывая театрально отсалютовать, расставляет руки: — Бу-уэ-э...! О-о-о! Мясо! Брыз-зги кро-ови! И-и — смер-р-рть! — Давай кончай спектакль, милая, уже переигрываешь, — Уильям предлагает помощь, и Шарлотта, хохоча, поднимается с земли, вся запачканная и насквозь мокрая, но определённо довольная проделанной работой. — Тебе понравилось, признай! — ехидничает маленькая актриса; нарочито важно Уилл отворачивается от неё и косится на съёмочную группу, кривляясь физиономией: — Прошлый дубль был лучше, и никто меня не переубедит, амиго. Это мои волосы так сзади выглядят? — изумляется он, подойдя к маленькому экрану камеры. — Вполне ничего... — Нет. Это отстой. Полный отстой. — Полный отстой, — поддакивает Шарлотта. — Тогда давайте переснимем в заключительный раз! Уильям и Чарли в унисон, измученно стонут, закатывая глаза.

***

— Эти желатиновые капсулы с искусственной кровищей отвратительны! — рассказывает Шарлотта своим «коллегам», ребятам-ровесникам, которые так же играют в фильме маленьких детей. На съёмочной площадке полно людей. Просторный зал, больше похожий на барак, обнесён хромакеем. Куда ни глянь — везде мощные агрегаты, камеры или искусственный свет. Отдельное помещение обставлено под макет пиццерии. Всюду, в каждом углу, кипит серьёзная работа. Уильям сушит волосы полотенцем, после накидывая то себе на шею. С Афтоном здороваются; с ним советуются. Он чувствует собственную необходимость и, будем откровенны, невероятно доволен этим. День плавно подходит к своему завершению. Актёры расходятся, некоторые готовятся к последней на сегодня съёмке. Переодевшись, Уильям в крайний раз прогуливается вдоль обширной площадки, закуривая сигарету. В какой-то момент ту из его пальцев изымают, на что Уилл приподнимает изумлённый взгляд, узрев одетого в весеннее пальто рыжеволосого мужчину, который шутливо хмурит брови и дёргает уголками губ. — От тебя несёт куревом за десяток миль. Такими темпами мы перестанем обжиматься по углам: мутит от этого едкого зловония. — Брось и не утрируй, ты в восторге от меня и моего запаха. Откуда тебя принесло? — коротко интересуется Афтон, с ног до головы осматривая возникшего из ниоткуда Генри. Тот посмеивается: — Ничего мистического. Наблюдаю за процессом. — У тебя сегодня выходной. — Ну, и? — Ты на дух не переносишь съёмочную рутину, — с ехидцей подмечает Уильям. — Признайся, давай. Клянусь, я не буду выпячивать грудь. Заносчиво улыбаясь, Эмили проводит свободной рукой по до сих пор влажным волосам товарища, во второй ещё стискивая сигарету. — Ты настолько самовлюблённая сволочь? — Отчего тогда иначе тебе приспичило приехать? Исключительно ради того, чтобы поглядеть, как я убиваю твою дочь? — слово «дочь» Уилл заключает в условные скобки. — Взгляни на ситуацию под другим углом, Афтон. Мало ли допрёт. — Даже не скрываешь, — Уильям, ухмыляясь, наклоняется к Генри. — Ты прямо-таки таешь, когда находишь мой номер в вызывном списке. Скучаешь? Эмили бросает взор себе за спину, после чего, убедившись, что они оба находятся в укромном месте, сжимает талию победливо светящегося Афтона, утыкаясь щекой тому в плечо. Он подносит чужую сигарету к губам, а затем, на считанные секунды отстраняясь, выдыхает дым Уильяму в лицо с хрипловатым: — Скучаю, британец. Уилл довольно прикрывает глаза, когда его одаривают сухим поцелуем в шею. Самостоятельно приопустив голову друга на уровень своей, Генри шепчет ему на ухо: — Жду тебя в гримёрной через десять минут. Он отпускает и отступает назад, сладко усмехаясь. Музыка для ушей. Проводив Генри взглядом, Уильям перебрасывается парочкой фраз с оператором и бредёт на улицу. Между тем под открытым небом окружение стремительно темнеет, расплываясь в туманной завесе грозовых туч. Накрапывает дождь. Откуда-то издалека эхом доносится гул главной дороги. Под навесом две женщины — Клара и Роза — курят, что-то бурно обсуждают. Первая замечает Уилла, и он лишь без энтузиазма ей кивает. Несмотря на то, что под прицелом камер они играют любящих супругов — в яви же Уильям не испытывает к двум особам и умеренного приятельского чувства. Обойдя половину территории площадки, в жаре и нетерпении, Афтон едва ли не вприпрыжку, будто мальчишка, мчится в гримёрную, периодически озираясь по сторонам, чтоб кому-нибудь, не приведи Господь, не приспичило увязаться за ним хвостом. Сие шалость только для двоих, и он, Уильям, не позволит кому бы то ни было внедриться в неё лишней уродливой кляксой. Кроме Генри, в помещении со стульями и зеркалами никого нет. Есть разве что многочисленные вешалки с нарядами, несколько из которых стоят прямо по центру комнаты. На стенах висят лампы, блёстки и цветные ленты. На столах — разбросанный инвентарь гримёра. Свет приглушён. Уильям хмыкает, перешагивая порог. Вот он. Стоит перед ним. Растрёпанный, с торачавшими в стороны рыжими волосами, цвет которых переливается закатным солнцем и в такие пасмурные дни как этот. С развязанным галстуком и расстёгнутой сверху рубахе. В чайно-карих глазах отражается тёплых тонов сияние ламп. Неряшливый вид сукина сына сводит Уильяма с ума, оттого тот несдержанно поджимает губы. Внимательно изучает добычу, точно лис. Без лишних слов Афтон приближается — подкрадывается — и медленно, будто бы лениво тянется к треплющемуся на весу галстуку, подтаскивая за него тушку Эмили к себе. — Нашёл, блин, место, — бормочет Уильям, касаясь чужого подбородка. Вопреки былому своему настрою Генри теперь держится более серьёзно: — Запри дверь. — Так неинтересно. — Так — чересчур. — Он недовольно бурчит, но поцелуи в шею, дразнящие и игривые, смягчают настрой принимающего. — Расслабься, — Афтон хватает Эмили за грудки рубашки: сам-то не хочет отстраняться, тратить драгоценные секунды близости на то, чтобы добраться до дверного замка. — И наслаждайся. Не ради этого ли ты припёрся сюда сегодня? — Ты слишком высокого о себе мнения, дорогой, — Генри намерен насмешливо ухмыльнуться, и Уильям пресекает эту попытку, задевая большим пальцем затвердевший под одеждой сосок. Звонкий смешок туманится томным вздохом. — Расскажи тогда. Я жажду подробностей. Чего именно ты хочешь, Эмили?.. — Чтоб ты не лыбился так. — Ты же без ума от меня, разве нет? — суетливо блуждая руками по рубахе Генри, Уильям чисто случайно дотрагивается до пуговиц; шепча неразборчивую пошлую дребедень, он принимается расстёгивать их. — Я, блять... — мычит Генри, рассеянно моргая. — Я даже не скрываю. Слова его для Афтона сочатся патокой наслаждения. Они подобны мелодичному скольжению смычка по струнам скрипки. Рай. Уильям Афтон не верит в Бога, но сейчас пребывание именно в этой комнате, именно с этим человеком, именно при таких обстоятельствах является настоящей, чёрт её дери, божьей милостью. Божьим преподнесением. Уильям Афтон готов отведать запретный плод и вкусить остроту сочной трапезы. Он до конца расстёгивает чужую рубашку и спускает её с плеч, толкая любимого, и облокачивается вместе с ним на стол, стоящий позади. Генри уверенно и как-то, пожалуй, по-ребячески нагло мнёт щеку Уилла одной ладонью, отвлекая его внимание от действий второй. — Я убью тебя, если сюда кто-то зайдёт. Клянусь, прибью на месте. — Как пожелаешь, — Уильям ластится к нему, наконец добираясь до мягких припухших губ. Они сливаются в блаженстве, примкнув друг к другу, как неотъемлемые части сложного механизма. Запуская руки под одежду, всей собственной шкурой чувствуя греховное падение, ощущая риск, завораживающий, возбуждающий, Генри скользит ладонью по телу Уильяма, пока Афтон ровно так же прощупывает его торс и границы того, дозволенного, на которое Эмили может дать ему согласие. Поцелуй становится мокрым, насыщенным. Соприкасаясь языками, оба окончательно падают на стол, совершенно не задумываясь о шуме, что наводят этими приятными мерзостями. Генри дотрагивается до ширинки брюк на Уильяме. Оскаливаясь, хищно и по-ублюдски, он дёргает её, запуская руку в штаны и наблюдая за чужой реакцией. Уильям, с тенью смущения на лице нависающий над Эмили, судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. С уст срывается нечто, отдалённо напоминающее мычание. Генри в ответ приглушённо усмехается. — В роли убийцы моей «дочери» ты выглядел намного увереннее, Афтон. — Заткнись, — бурчит Уилл, заливаясь краской. — Я видел ту сцену. И вас с Чарли. Вы были потрясны. А ты, ты был невероятен. — Говори тише. Услышат... — Сам ведь настаивал не запирать, — парирует Генри. Следом он, пародируя, рокочет: — Так неинтер-р-ресно, мой дорогой педик. — Зря, — шепчет Афтон. — Не умеешь контролировать свой болтливый рот. — Не успевает другой ляпнуть следующую колкость, Уильям затыкает его поцелуем, проталкивая язык глубже. Прогладив внизу кончиками пальцев вдоль всей длины, Генри получает секундную передышку от обменивания слюнями и невинно чмокает любовника в скулу, позволяя тому обхватить его ноги и сжать вокруг своей талии. — О-о, ты любишь мой рот, Уильям. — Люблю до упомрачения. — Тогда слушай, что я говорю, — в лихорадочном румянце Эмили дрочит ему, не давая отпрянуть. Сильнее сжимает лодыжки на чужих бёдрах. — Вник? Слушай то, что я говорю. — Слушаю, — скрипит Уильям, как сломанная, барахлящая машина; скрипит, не выпуская талию Генри из своей хватки. — Целуй меня, Уилл, — по краям слов приказ сквозит мольбой. Афтон принимает её беспрекословно, безропотно, опираясь об Эмили телом и целуя в уголок рта. — Давай же, — Генри берёт свободной рукой Уильяма за подбородок и прикусывает его нижнюю губу. — Целуй как следует. И тогда я заставлю тебя насладиться мной по полной программе. Уилл рвано смеётся, возясь с ремнём на чужих штанах. Приподнимается и накрывает губы Эмили своими. Мокро и жарко. На затылке выступает пот, когда Генри вновь дотрагивается до него там, внизу, дразняще, без как таковой стимуляции. Доводя до градуса кипения. И кто ещё здесь, чёрт возьми, хищник? Пропуская мгновение, в котором они избавляются от лишней одежды на себе, Уильям проникает в рот с новым напором и желанием. Придерживая Эмили за локоть и сжимая свою пульсирующую эрекцию, Афтон шатко, ветхо наклоняется к возлюбленному, кусая за ключицу, членом утыкаясь в бедро. — Умоляй меня, — на выдохе, отстраняясь от поцелуя, говорит Генри. — Умоляй разрешить. — Молю, — изрекает Уильям, готовый в любой момент сорваться с прелюдий. — Эмили, я молю, — он почти хнычет, стискивая любимого, тёплого и податливого, в своих руках, холодных и цепких. — Подонок, — хрипло молвит тот. — Что ты творишь со мной? — Тебе не нравится? — вопреки порывам страсти вопрошает Уилл, взором внимательным обратившись к Генри. По лицу которого вдруг рассыпается обворожительная улыбка. — Отымей меня, как драную шлюху. — Прямо здесь? — Прямо здесь. Уильям останавливается. Присматривается, хмуря брови, улавливая в карих глазах напротив себя неукротимое пламя. Необузданный огонь. Он обжигает, заставляет ресницы Уильяма трепетать. И будоражит желание. Желание Афтона покрыть кожу Эмили поцелуями за минувшие дни, за которые можно сосчитать по пальцам минуты близости, в надежде, что Генри подарит ему десятки поцелуев в такие же грядущие. Уилл стремится заполонить собой всё пространство перед ним. Перехватывая ноги Генри под коленями, он опускается кистью ниже. И ниже. Лёгкое касание рукой члена Эмили вынуждает того выгнуться, запрокинуть голову и выпустить пар через томный утробный вздох. Придвинувшись к нему, Уильям ждёт. Ждёт, когда Генри даст ему понять, что пора. Духота скапливается в помещении. Как только он, его муза, его наслаждение, его маяк и божество, утвердительно, с заторможенностью кивает, Афтон упирается в него, срываясь с ленивых поглаживаний в области паха. Смазки нет, поэтому, стоит Уильяму небрежно, но едва протолкнуться внутрь Эмили, тот шипит, слегка напрягаясь. Уилл поспешно замедляется, глядя на возлюбленного в упор таким перепуганным взглядом, что Генри пропирает на сдавленный, свистящий, сиплый смех. — Давай, — торопит он. — Но ведь тебе больно. — Давай, Уилл, — Генри ёрзает от некоторого дискомфорта, но и от жгучего, щекочущего нетерпения. И Уильям поддаётся. Конечно. Как всегда. Уильям Афтон как всегда поддаётся приказам — единственным приказам — Генри Эмили. Корит себя за это, но поделать ничего, дурак, не может. Он входит глубже. Сжав чужое бедро, подпирая собственный вес подставленной рукой, начинает осторожно, но не без редких упрямых толчков, двигаться внутри. Стенки обступают плоть. Умеренное неприятное давление смешивается в кашу с ощущением долгожданной близости, оттого Уильяма распирает от желания сдвинуться с медленного темпа. Выйти, а затем войти до упора, через боль и тянущее чувство в животе. Генри не даёт. Держит на месте, а сам берёт лицо Уилла в ладони, даруя нежные поцелуи и обдавая горячим дыханием. Учащённое, сбивчивое, оно сливается в симфонию. Уильям целует настырно, входит напористо. Оставляет алый засос на шее, лихорадочно перебирая рыжие, струящиеся янтарём волосы. — Ты прекрасен, — констатирует с забавным потрясением, вызывая у Генри хриплый смешок. С принятием этого факта наступает и удовольствие, наконец забурлившее внутри каждого из них. — Ты не менее прекрасен, Афтон, — тая в чужих холодных руках, произносит Эмили. Он смотрит вниз — туда, где они соединены в одно целое — и не может подавить гортанный стон, отдающий вибрацией дрожь по телу. — Скажи что-нибудь по-британски. — Нашёл время, — Генри хохочет, однако внезапный толчок внутри него выбивает из лёгких воздух, и Эмили скулит, впиваясь намертво в запястье Уильяма. — Не отвлекайся, сучонок. — Это ты как британец говоришь? Или я всего лишь надоел? — Он задыхается, выгибаясь под напором исступления. — Такое надоесть не может, — разум Уилла от ощущения того, как под ним извивается Генри — стоит ему задеть чувствительную точку, — помутняет от пылкого обожания. Он не знает, за что взяться, где всполошить сначала, в какой форме пошутить, куда поцеловать в первую очередь, как дотронуться. Сколько раз они занимались чем-то подобным? В такой же накалённой обстановке? При ажиотаже, напрочь сносящем башку? Какого чёрта Уильям не успел научиться контролировать себя и свои действия?.. Свободно он проводит пальцами вдоль члена Генри, пока сердце разгорячённо бьётся о стенки его рёбер. Уильям продолжает вбиваться в размягчённую трепетными ласками оболочку уступчивого чудесного, уязвимого прекрасного, покладистого великолепного возлюбленного, нарочито лениво мастурбируя ему, вынуждая наконец этого засранца изворачиваться под собой как только позволяет ему то зажатое между Афтоном и столом положение. Содрогаясь от удовольствия, давления, трения, упрашивая Уильяма не останавливаться. Уильям распознаёт в дёрганье Генри испытываемое тем наслаждение. Его дрожь, его поджимающиеся губы, более не блуждающие по чужому телу — это возбуждает. Генри теперь во власти своего палача, которому, между тем, сносит башню сие процесс только лишь пониманием: он, Генри Эмили, даёт Уильяму Афтону брать у него, поглощать, сцеживать до последней капли. Тело Эмили встряхивает. Он, замирая на секунду, жадно цепляется за запястье Уилла, изливаясь в его вторую руку, плотно сжатую на головке члена, после чего его всем весом опрокидывает на стол. Пытаясь отдышаться, Генри хватает ртом воздух, выплёвывая вязкую кашу из смеси грешной пошлости и чистой, искренней благодарности. Уильям ненадолго отпускает. — Ты как? — вытирая пот, интересуется он, отчаянно скрывающий досаду от того, что экстаз наступил у одного лишь Эмили. От Генри это не утаилось. — В порядке... буду, когда ты тоже, — рыжий ублюдок смущённо замолкает, и Уильяма едва не пропирает на хохот при мысли о том, что именно этот засранец доминировал, будучи под ним, под Уильямом Афтоном, над их соитием последние несколько минут. Уилл хочет брякнуть что-нибудь убогое, однако послушно застывает на месте, когда Генри привстаёт со стола, сдвинутого ими и их же усилиями чуть в угол на градусов тридцать, и тянется к нему, чтобы ласкающе, благодарно помассировать его возбуждённый член рукой. Он нежно целует Уильяма в щеку, расслабляя мужчину в области гениталии. Оба замирают в этом моменте, тесно прижимаясь друг к другу. Дверь в гримёрную настежь распахивается, и заклубившуюся в воздухе духоту разбавляет дуновение ветра со стороны узкого коридора, ведущего в комнату со съёмочной площадки. Клара и Роза стоят в проходе, прежде озабоченные исходом какой-то не очень благоприятной, судя по выражению их лиц, беседы на насущные темы. Они стопорятся, Клара обрывается на полуслове, вытаращив глаза на полуобнажённых мужчин, и физиономия её, бледная и утомлённая, стремительно заливается краской. Роза потрясённо роняет челюсть. Проходит секунда, другая, за которую становится очевидно, что это не сон. Что всё взаправду. Женщины молниеносно исчезают в проёме, дверь захлопывается, а Уильям и Генри остаются наедине с разбавленным прохладой, застоявшимся духом комнатушки, вешалками, зеркалами, в которых отражаются их фигуры, и наедине с возникшим казусом. За закрывшейся дверью раздаются спешно удаляющиеся шаги вдоль по коридору. Оба смотрят друг на друга. Пунцовые, запыхавшиеся и полураздетые, последний раз, скорее всего, находящиеся в этом помещении после учинённой ими дурости. — Как думаешь... — Генри, красный до жути от смятения, подтягивает руки к голой груди, поправив штаны, до этого не до конца снятые. — Они расскажут кому-нибудь?.. Ему хочется прибить себя на месте за такой идиотский вопрос. Прибить себя в принципе, ибо кажется, что в сложившейся ситуации изображать равнодушие — будто-ничего-не-было — будет не выходом. Уильям, на щеках которого проступают нездоровые розовые пятна, неловко прочищает горло. — А ты бы?.. Рассказал? — Если бы застукал тебя с другой — да. — Засранец, — бурчит Уилл, краснея ещё пуще. Они затихают, прислушиваясь ко звукам извне. — Нас выпрут. Полнейшее дерьмо. — Полнейшее дерьмо, — согласно кивает Генри.