глотай и заткнись

Глеб был взрослым человеком, дальним потомком хищной породы сервалов, несмотря на омежью суть — не то чтобы в современном мире сохранялись четкие рамки иерархии после бесконечной череды протестов и митингов, отвоеванного равенства. Но, даже не утруждая себя закрытием глаз на все вышеперечисленные факты, он во многом оставался котёнком: глупой, игривой, вредной мелочью. И как бы ни показывал зубы колючей гордости с несоразмерной помесью распиздяйства, все равно больше, чем на детёныша, смахивал слабо. Тем более, на представителя нового витка развития самопровозглашенного сильного пола. Глеб этой хуйней страдал по настроению, на полшишечки, так что не шибко его это расстраивало. Когда едва зародившаяся мутка с Симом стала с неостановимой прытью набирать обороты, Глеб все еще сопротивлялся чужой "душной" ответственности. Но прошло это так же скоро, как и воспылало уязвленным эго. Всё-таки, Серафим ему не мамка и плющом контроля опутываться вокруг неустойчивой шеи не собирался. Придерживал скорее, чтобы на плавно выходящие из шеи плечи не упал чрезмерный груз, игнорирующий любые предостерегающие знаки о пределе веса, способном уместиться на хрупких переплетах костей. Делегируя ответственность за собственную больную голову, за кашу манную и жизнь туманную, жить оказалось гораздо легче. Особенно, когда человек, не позволяющий утонуть в глубинах грязных луж рутины, настолько тебе близок, настолько "твой", что всякое желание бунтовать обмякает, растворяясь на задворках мозга. Конечно, без соблюдения основного условия в виде Серафима рядом и думать о таком заоблачно. Однако наличие подобных исключений странно успокаивало: всё-таки, Глебка может быть и не совсем мудаком... По ситуации. Серафим был альфой. Манулом. И если Глеб по причине своего начала тянулся к людям, являясь по своей сути почти безвредным, то Сим перевешивал на соседней чаше весов. Нелюдимым его назвать было тяжело, но и вдали от контакта он не "выживал". Ответственность наряду с осознанностью в сознание вплелись не сразу, хотя предпосылки петельками сопровождали всю жизнь. Наверное, в том числе поэтому ему не составило труда взять дополнительный вес ответственности за плюс одну жизнь. Быть полезным, важным для обиженного на существование Глеба входило в состав "очень даже нихуя себе". А раз все сплелось неделимо, то почему бы и нет? Не трудно понять, что с таким подходом к жизни — отмести важный знак окраса его жизни в олицетворении бескрайнего полчища загонов и проблем, как ни старайся, не получилось — Глеб часто косячил. И притом очень часто: срывался, убухивался, сосался с кем попало. Но в конечном итоге возвращался к Симе, ведь ни с кем так хорошо не было, как с ним, вкупе с непривычно стопроцентным доверием. Надежности. Только вот Серафим терпеть порочный круг романтично гиперболизированных страданий — Викторов, конечно, больше по кино, но переигрывать на крупном плане ему это не мешало — не планировал. А из этого выходило лишь два варианта: либо перевоспитывать, либо ставить крест в замену последней точки. Ну и, разглядывая эпоксидные бездны глаз с безмерно виноватым блеском (только на трезвую голову, конечно; на пьяную совершенно тот же самый блик возымел бы сотни расшифровок значения), поджатые непропорционально объемные ушки, смущенно скрывшиеся за некрупными волнами кудряшек, завившийся эластичной спиралью вокруг ноги хвост, взять на рассмотрение второй вариант было уже грешно. Оставалось только взять оставшиеся сорок процентов на себя. Вместе с тушкой самого Глеба, конечно. Не только же с метафоричными демонами бой вести — от слова "мет", несомненно. И даже находясь под чутким руководством Серафима в борьбе со всей грязевой кашей в голове, Глеб умудрялся натворить хуйни. И кому, как не его "ректору", пояснять за мораль в моменты сбоя с курса. Совсем не Сидорин виноват, что умные мысли в голову к этому чуду доходят только через жопу... *** Может, Глеб этого и не признавал, но воспитательный процесс давал свои действенные плоды. По крайней мере, на некоторое время. А, перешагнув едва уловимый пунктир, — игра сбрасывалась единым крестиком. И вперед по новой. Как раз это «по новой» сейчас и скрючило Викторова в три погибели металлическими ограничителями на исполосованных прутьях запястий — противоядие от самоповреждений синонимичными исходами, учитывая, что синоним — не всегда зеркальная гладь отражения. Лишь жгут тонкого хвоста свободно елозил по всему, что под контекст окружения подходит, включая самого Серафима, напряженным силуэтом нависавшего со спины. Натягивал до предела обстановку, дабы каждый вздох в собственную сторону Глебом ощущался сотнями импульсов игл в бархат покрова. Даже не сводя ограничения в абсолют, все работало без перебоев, часами отстукивая ритм беспокойной плоти, запрятанной в клетке ребер. Того же мнения Сима придерживался о кляпах. Смысл от нее тащился лишь отрицательным послевкусием — атрофия силы воли у бедолаги была бы сейчас совсем не в тему. Тишину, спустившуюся туманом над двумя тяжко дышащими существами, молнией пронзил шлепок сплетения разной текстуры кожи, что звучал как нельзя привычно, а все равно словно впервые. Выученная наизусть последовательность, что методично и неизменно наступала на пятки, откидывая единый шанс бегства. Да и не то чтобы бы этот мифический шанс имел хоть кроху отношения с реальностью. Сам же благословил себя самым сладким наказанием. Ласковая прохлада воздуха на гусиной кожице ягодиц сменилась рассечением точечного удара толстой поверхностью ремня. Появление бутонов покраснения не заставило себя долго ждать, неспешно расползаясь по тепличной "упаковке" организма. Реакция которого на внешний раздражитель не ограничилась лишь побледневшим кружевом на месте удара. Хвост со смазанным динамикой узором вздыбился трубой в пик импульса, раскатившегося по крайне неприметным уголкам всего существа Глеба, совершая стремительные, но короткие покачивания из стороны в стороны стоячей конечностью. Все кошачье нутро было возмущено до предела. Простить нельзя — коготки уже совершали месть, к сожалению, в самой своей комичной форме, ибо в свободном распоряжении оставались только пальцы на ногах — куда менее безобидную. Хвост трубой, а простынь в дырках... В совершенно неожиданных ответвлениях работает просветление во время секса, все же. Глеб вскрикнул. Потом застонал, сошел на мычание чуть ниже визгливого, захныкал. Половое сношение, конечно, с натяжкой назовешь битвой за почетную роль драма-квин, однако, притянув за уши бедолагу — не Глеба, на всякий случай — Викторова можно с чистой душой вознаграждать званием и всеми вытекающими почестями. Достижения требуемого эффекта он никогда не посмеет упустить из рук, а тем более, мимо ушей. Страдалец же! Великий мученик, не меньше. Команды молчать сегодня не было — либо Серафим пребывал в крайне положительном расположении духа, либо масштаб косяка (благо, не в прямом смысле) Глеба был не критичен. Профилактика, считай. Гадать на подобную неоднозначность в самом соке своего смысла с обреченным неверием в эзотерику было бы глупо. Хотя Викторов по своей сути скорее на псевдоинтеллектуала тянет. Да и на большее не рвется. Но это все позже. Возможно, уже через рот — неоднозначность на неоднозначности. В общем, вольностью он пользовался на все двести процентов — словами и без слов. Что больше забавляло мирно настроенного Сидорина за доступом глаз Глеба — трудно назвать мирным человека с ремнем в руках и очевидными целями на него. Трагедия в трёх актах мало возымела пользы против насилия над личностью. Связью посыпались огненно-колючие искры ударов невпопад, рассыпающиеся в ворота то одного полушария, то второго. Коленки, натертые, казалось бы, самым нейтральным в плане текстуры хлопком, сбитые с боевой позиции дрожью, разъезжались в разные стороны, беспорядочно комкая измученную ткань. Руки, зацепленные за прутья ложа с решетчатым изголовьем, возымели бескрайне полезную функцию — теперь уже не скажешь, что это кринж. выгрызать ничего не пришлось — спасибо и на этом, — адски затекали, пережатые нагретым естественным теплом металлом. Лучше уж шарф использовали — двойная акция супервыгодного предложения — здоровье плюс отсутствие бесполезных покупок. Для развалившегося после бурного периода бытия Глеба первая позиция была как никогда выгодной. Не нравились ему ни лечение, ни стимулирующие пиздюли от Серафима во время этого самого лечения. Вокруг душно до ровни с пеклищем. Словно одними шлепками Сидорин всю кровь согнал в глебово лицо, что вот-вот лопнет перезрелым арбузом от утечки крови в мозг. Тело томилось в раскалённом кислороде овощем на сковороде. Где-то на краю ещё функционирующего сознания пронеслась мысль о том, чувствовал ли Сим тоже самое. Или участвовать в процессе по ту сторону собственной спины — позиция очень даже кошерная всей своей сутью. Дышать было тяжко до невыносимого. А Серафим края ближайшей нормы не видел, продолжая расслабленные телодвижения в одном стиле и темпе. Если закрыть глаза на сбитое восприятие времени у Глеба в данный момент, то экзекуция продолжалась по расплывчатым — а что, собственно, сейчас у Викторова не расплывалось перед очами да в набитой до предела черепушке — предположениям минут двадцать. Может и больше... На закономерные шаги назад, навстречу далёкой истине, можно было закрыть не только глаза. Хотя бы потому что ноги шагать у него не в состоянии точно. В воспитании одним из самых популярных методов был кнут и пряник. Тут Сидорин от стандартов далеко не отошёл. Так не далеко и довоспитываться до греха. Ремень сменившимся типом движения полетел влево, пытая ударом уже кровать, а не истерзанную жопу. На которую, не долго продлевая отдых, опустился влажный горяченный язык, широко оглаживая контактом кожу. Из этого следовало только два вывода: Серафим без сомнений псина ебаная на одну из сотых частей своей личности и то, что горячее поверх огненного нехило остужает. Заземляет — сегодня без анекдотов, Глеб не в кондициях. Но от смены вида пыточной деятельности результат кардинально меняться и не подумал. Единственное весомое изменение было командной плавкой союза тела и мозга. И, пожалуй, возвращение дара речи к его первоначальному хозяину. Неочевидно, в какую из каст этот факт метил, ибо смысл в звуках, рождающихся изо сухого, как пизда бабки, рта, бонусом в комплекте не шел. В суд что ли подать за мошенничество... — Симаа-а, сук-а! Блять... нахуй, сука, прекращай-й! — ерзал беспомощно на месте Викторов, находясь на стадии принятия решения об самоубийстве от злоебучей решетки в опасной близости к макушке. Решение в подобном состоянии — сказано громко... — Молчи ты уже, всё равно нравится, — катит глаза Серафим. Пора бы уже за плагиат Глеба отменять. Научился, пидор. И где тут оригинальность? Обилие вопросов скоренько разбегается на самостоятельные обрубки слов, забиваясь белым шумом по углам головушки — никто и не сомневается насчёт выбора прилагательного, ёмко давшего бы ей характеристику, — после искрометного укуса в окружность прицела поступившей синевы. Сами бы попробовали в подобных критических ситуациях хотя бы челюсть разомкнуть. Не говоря уже о построении частично внятного предложения. Звук голоса чужеродной волной затекает в ушные раковины, отскакивая сутью о барьер непроглядной пелены. Тело онемело припадочной дрожью, выделывая одной поясницей настолько впечатляющие финты, что и чертежом олицетворять не удалось бы. Бедра развелись в недосягаемой ранее растяжке, натянувшись в боевой готовности струной на грани разрыва. Под боевыми действиями имелся в виду акт самопожертвования. И то — во влажных мечтах. Была бы возможность, позволяли бы физические данные, его собственный хвост обернулся бы вокруг разграниченной мышцами шеи двойной петлей — ответственно предусмотрев дополнительный вариант развития событий. Если и погружаться в БДСМ-вселенную, то по полной программе. Сразу с участием асфиксии. Но возможности организм не предоставил, к весомому огорчению активиста. Да и с подбором наиболее изощренных способов истязания справлялся и сам Серафим. Здесь его заслуги приуменьшать было банально опасно. Вот вам и азартный дух с кричащим лозунгом "Доказать? Мне не слабо, родной!". Спасибо, не надо. Одной мокрой лопаты на жопе Глебу хватало с головой. Чудо из пробирки, блять — и это Викторов даже не про себя. Раз себе ощутить все прелести ограничения дыхания судьба не даёт возможности, то Серафим точно почувствует эту акцию на себе. Глеб и без посторонней помощи неплохо справляется с развитием легких в хардкор-практиках, п Сидорину помочь осознать всю важность прокачки легких — показать за милую душу. Особенно если он не прекратит в ближайшее время доводить своего подопечного до самого амебного из состояний в его арсенале. Конкретно сейчас мало что сделать предоставился шанс. Однако Глеб злопамятный. Лик святыни с его хлеборезкой и рядом не стоял. Мучениям пришел край с такой же легкой руки Серафима, с которой и начался. Вообще — очень даже тяжелой по своей сути. Даже с учетом всех лирических приукрас, подобной метафорой такие и с натяжкой не обобщишь. В ряды предвестников окончания входили, конечно, не только они, но и факт потребности в смене многострадальной простыни. Очередной. Страдали в этом чреве только Викторов и простыни. Команда мечты, не считаете? — В следующий раз, сука, блять, удовлетворяй свою потребность в доминировании, хуй знает, в более комфортной обстановке. Все руки из-за тебя стер нахуй! — Время на передышку, положенное потопом удовольствия, циркулирующего в крови, очевидно пошло на пользу. Хотя здесь тоже кому как — Серафима вполне устраивал вид на сомкнутые губки Глеба. Милыми они представлялись до тех пор, пока из недр, сокрытых под ними, не летела тирада переигранных возмущений. Куда уж там дойдет цель воспитательной работы, если та мгновенно вылетала из головы в момент открытия рта — к сожалению, без звукового сопровождения по теме. — Выебываться будешь — в следующий раз за метелку твою к кровати привяжу. Хоть пыль подметешь, чепуха ушастая! — Серафим тоже не хуем деланный, несомненно. Но отбивался тот скорее в игривой форме, освобождая вышеупомянутые конечности партнёра. Тот обмяк по кровати, прерывая фигурное выламывание позвоночника до следующего раунда. Благо, с учетом перерыва на восстановление психики и тела. Имеет же Сима все-таки минимум стандартной эмпатии в настройках личности. От удовольствия расслабления многочисленных групп мышц Глебка благополучно о пышущей эмоциями критике забыл — даже хвост свободно обвис набок, откладывая в дальний ящик планы об удушении мучителя. Сидорин нерезким движением перевернул полутруп на спину, помогая принять пародию на вертикальное положение. Что, конечно, не обошлось без ленивого недовольства того: — Отъебись, заебал. — Слабо, на троечку. Можешь лучше, Викторов. — Глотай и заткнись, страдалец, — в руках Серафима материализовалась ёмкость с водой, мгновенно влитая в пустынную гортань Глеба. И как же он мог и не подавиться?