Kindling the void

Монотонный гул офисной тишины был внезапно разорван настойчивой вибрацией телефона. Чхве Сан отложил ручку, которой выводил безупречные цифры в отчете. На экране светилось имя его французского партнера. Разговор был кратким, деловым. Приглашение на престижную выставку барного искусства и вин в Париже. Срочно. На этих выходных. Ключевое условие — взять с собой перспективного бармена для прохождения интенсивного курса. — Конечно, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Сан. — Я беру с собой Юнхо. Он… Имя застряло в горле. Вместо лица старшего бармена перед его внутренним взором всплыло другое: испуганные, как у оленя, глаза, пухлые, чуть приоткрытые от удивления губы, и то самое, дурацкое, сжимающее что-то в груди воспоминание о том, как это тело трепетало в его руках всего несколько дней назад. Как пахли его волосы. Как его собственная, вышколенная годами воля дала сбой у него на плече. Что-то внутри, глубоко и предательски, екнуло. Пауза затянулась на пару секунд. —…я уточню детали и перезвоню с подтверждением, — закончил он фразу уже для себя и положил трубку. Пальцы Чхве сами, почти без его участия, пролистали контакты и нажали на другой номер. Не Юнхо. Он даже не проверил, болен ли тот, свободен ли. Логика молчала, заглушенная странным, навязчивым импульсом. — Алло? — пронесся в трубке знакомый, немного сонный голос, и по спине Сана пробежал разряд. — Чон Уён-а. Собирайте вещи. Завтра мы вылетаем в Париж на выставку. На выходные. Будете моим ассистентом, — его голос звучал как всегда, сухо и повелительно, пока внутри все было перевернуто с ног на голову. На другом конце провода повисла оглушительная тишина, а затем раздался звук, будто что-то упало и покатилось по полу. — В-в Париж? — голос Уёна взвизгнул до неузнаваемости. — Завтра? Господин, Чхве, я… я не… а Юнхо? — Он болеет, — отрезал Сан, не вдаваясь в подробности. — Вас прислали ко мне по рекомендации, вот я вас и беру. Это приказ, а не предложение. Вылет в 10:30 из Инчхона. Не опоздайте. Подробности пришлю смс. Сан положил трубку, не дожидаясь ответа. Его ладони были чуть влажными. Мужчина сжал их в кулаки. Что, черт возьми, он только что сделал?

***

Следующий час в комнате общежития напоминал последствия урагана. Уён, бледный как полотно, метался между шкафом и кроватью, заламывая руки. — Париж! Завтра! Со мной! С ним! — он бормотал, не в силах совладать с какофонией эмоций, взрывавших его изнутри. Восторг, граничащий с паникой. Счастье, смешанное с животным ужасом. — Хонджун! Я умру! Я умру в самолете от остановки сердца! Или он убьет меня там, за то, что я что-то не так сделаю! Хонджун, невозмутимо развалившись на своем стуле, наблюдал за этим представлением, попивая зеленый чай. — Убьет? — он хмыкнул. — Сомневаюсь. Скорее, прикончит тебя собственной нерешительностью. Прекрати бегать и начни думать, что будешь надевать. Ты же не поедешь в своем обычном стиле? Это замечание отрезвило Уёна. Он замер посреди комнаты, с ужасом глядя на свой скромный гардероб. Он не мог ехать в Париж с ним в своих потертых худи и растянутых джинсах! Видя его абсолютное отчаяние, Хонджун вздохнул и поднялся. —Ладно, успокойся. Дыши. — Он подошел к своему шкафу, своего рода сокровищнице с осторожно сложенными вещами. — Вот. Эта безрукавка. Balenciaga. Она подчеркнет твои плечи. — Ким бросил Уёну черную майку из плотного хлопка с узнаваемым логотипом. — К ней — надень эти джинсы. Узкие, с разрезами на коленях. Покажешь, что у тебя есть хоть капля дерзости. И надень эти черные очки. Будешь выглядеть как кпоп айдол, а не как перепуганный стажер. Уён, с благоговением принимая вещи, чувствовал, как часть паники отступает, сменяясь странной, новой уверенностью. Этот наряд теперь был его доспехами, которые просто обязаны были помочь в бою по завоеванию одной идеальной горы.

***

В аэропорту Инчхона они выглядели как два полюса одной планеты. Чхве Сан в своем черном, идеально сидящем костюме, обтягивающей белой рубашке, подчеркивающей каждый мускул его торса, и строгом галстуке. Он был воплощением холодной, неоспоримой власти. Его взгляд был скрыт за затемненными стеклами очков, поза — расслабленной, но излучающей такую силу, что люди невольно расступались перед ним. И Чон Уён. В одежде, которую одолжил у соседа — безрукавке, узких рваных джинсах и черных очках. Он пытался копировать невозмутимую позу Сана, но внутри все дрожало. Чон чувствовал себя мальчишкой, нарядившимся во взрослого, и каждый его нерв трепетал от близости Сана, от его могучей, молчаливой фигуры рядом. Полет прошел в напряженном молчании. Сан уткнулся в документы, но Уён видел, что тот не перелистывает страницы. Уён же смотрел в иллюминатор, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца. Париж встретил их серым небом и суетой. Такси довезло двух мужчин до отеля. На удивление младшего, вовсе не огромного, царственного, в стиле Чхве, а небольшого, уютного бутик-отеля в самом сердце города, с кружевными балконами и винтажной мебелью в лобби. Сан подошел к стойке респешн, его французский был безупречен и Уён даже стыдливо подумал о том, как красиво звучали бы слова любви на этом языке, произнесенные Чхве. Он робко стоял в сторонке, сжимая ручку своего чемодана, вновь погрузившись в мечты. — Мсье Чхве, ваш люкс с двумя комнатами готов, — улыбнулась администратор. И тут ее лицо омрачилось. — О, pardon… Я вижу здесь ошибку в бронировании. В связи с внезапной отменой другого гостя, наша система автоматически… В общем, у нас катастрофически не хватает номеров из-за конференции. Мы можем предложить вам только…номер категории «Престиж». С одной большой кроватью. Или два отдельных номера, но в другом отеле, через улицу… Сан замер. Уён, поняв суть проблемы, почувствовал, как пол уходит из-под ног. Одна кровать. С ним. С Чхве Саном. — Мы останемся здесь, — голос Сана прозвучал резко, прежде чем он сам успел обдумать решение. — Один номер. Давайте ключ. Они молча поднялись на лифте. Напряжение между было таким плотным, что его можно было резать ножом. Сан распахнул дверь номера. Их новое место жительства на эти выходные было прекрасно. Шикарный, панорамный вид на Эйфелеву башню, уютный камин, изысканная мебель. И одна. Огромная. Роскошная. Двуспальная кровать посередине, доминирующая над всем пространством, как немой укор и самое соблазнительное из обещаний. Уён застыл на пороге, сгорая со стыда и какого-то дикого, запретного предвкушения. Его взгляд метнулся к Сану. Тот снял очки. Его лицо было собранным, но в глубине кофейных глаз танцевали чёртики. Он медленно повернулся к Уёну. — Правила просты, — его голос был низким и звенящим. — Я не кусаюсь. Вы спите на своей стороне. Утром у нас насыщенный день. Но даже он, не мог скрыть трепет, молниями пробегавший по телу, когда Чхве поставил свой чемодан на подставку и увидел... отражение. В огромном зеркале в золоченой раме они выглядели сюрреалистично и невероятно вместе. Два силуэта, два противоположных полюса, застывшие в роскошных интерьерах под аккомпанемент тихо потрескивающего в камине огня. Сан в своем безупречном одеяние и Уён в его дерзком, мальчишеском луке, его застывшая фигура с широко распахнутыми глазами, полными немого вопроса. И между ними — эта кровать. Немая, массивная, неумолимая. Сан первым разорвал гипнотизирующую паузу. Он резко, почти грубо, расстегнул манжеты своей рубашки, свернув их предплечьями, обнажив сильные запястья и часы. Этот простой, бытовой жест в такой обстановке казался невероятно интимным. — Я займу ванную первым, — объявил он, и голос мужчины прозвучал чуть хриплее обычного. — Приводите себя в порядок. Через сорок минут будем спускаться на ужин. Я не терплю опозданий. И, не оглядываясь, он скрылся за дверью ванной комнаты, оставив Уёна наедине с гудящей тишиной, видом на Эйфелеву башню и осознанием того, что всего через несколько часов ему предстоит лечь спать. На этой кровати. Рядом с Чхве Саном. Стеклянная дверь захлопнулась, и Уён услышал щелчок замка. Не то чтобы он ожидал, что Сан его позовет... но этот звук прозвучал как окончательный приговор. Он остался один в огромном номере, где каждый предмет, каждая деталь интерьера словно подчеркивала абсурдность и порочную соблазнительность происходящего. Он медленно, на слабеющих ногах, подошел к кровати. Сел на самый краешек, боясь оставить хоть малейшую складку на идеально застеленном белье. Пальцы сами собой вцепились в шелковистый пододеяльник. От него пахло дорогим парфюмом, свежестью и... Саном. Хотя это, конечно, ему лишь казалось. Они ведь только заселились. За дверью ванной послышался шум воды. Уён зажмурился, пытаясь не представлять, что происходит за этой дверью. Но его предательское воображение уже рисовало картины: струи воды, омывающие мощные плечи, мокрые волосы, прилипшие ко лбу... Он с силой тряхнул головой, чувствуя, как по щекам разливается малиновый румянец. «Сорок минут, — лихорадочно подумал он, глядя на свои часы. — У меня есть сорок минут, чтобы перестать быть идиотом». Но он знал, что это невозможно. Самая большая и опасная авантюра в его жизни только что началась. И единственный человек, который мог бы его спасти, был тем, кто затащил его в самую ее гущу. И теперь мылся за тонкой дверью, отделявшей их всего на несколько шагов.

***

Шум воды в ванной стих, и Уён замер, всем существом прислушиваясь к тишине за дверью. Сердце бешено колотилось где-то в горле, а пальцы непроизвольно сжали край матраса, впитывая прохладу дорогого шелка. Каждая клеточка его тела была напряжена в ожидании. Дверь открылась, впустив в комнату густой, влажный пар, пахнущий дорогим сандаловым мылом и чем-то неуловимо мужественным, что было буквально Сан. Он вышел, и Уён невольно ахнул внутренне. Никаких костюмов. Только простые темные брюки, низко сидящие на бедрах, и белая майка, насквозь промокшая от воды и налипшая на мощный торс, будто вторая кожа. Она бесстыдно обрисовывала каждый жесткий изгиб пресса, каждую выпуклость грудных мышц. Мокрые, темные волосы спадали на лоб, лишая его привычной строгости и делая дико притягательным. По его загорелой коже медленно скатывались капли воды, и Уён с гипнотизированным ужасом следил за одной из них, пока она не исчезла где-то под тканью на груди. Сан, казалось, не замечал своего воздействия. Он прошел к чемодану, движения его были плавными и уверенными, мышцы спины играли под мокрой тканью. — Твоя очередь, — сорвалось с его губ, и он сам замер на мгновение, будто удивленный звуком собственного голоса. Эти слова прозвучали глубже обычного, слегка приглушенные влагой и расслабленностью, и в них не было привычной повелительности — лишь простая, неотрефлексированная правильность, будто он всегда обращался к нему именно так. Мужчина слегка поморщился, словно пытаясь внутренне оправдать эту внезапную фамильярность, но не стал брать слова назад. — У нас не больше получаса. Не задерживайся. Простое «ты» повисло в воздухе, новое, обжигающе интимное. Уён лишь кивнул, не в силах издать ни звука, и почти бегом ринулся в ванную, жадно вдыхая оставшийся там воздух, густо пропитанный его запахом. Он умывался ледяной водой, пытаясь остудить пылающие щеки, но образ полуобнаженного Сана стоял перед глазами, яркий и сводящий с ума. И тут взгляд Чона упал на косметичку, торчащую из рюкзака. Рука сама потянулась к ней. Нервы требовали действия, хоть какого-то контроля над ситуацией, над своим отражением. Дрожащими пальцами он провел мягким карандашом по верхнему веку, растушевывая дымчатые тени, подчеркивая разрез своих и без того огромных глаз. Смоки айс, темные и загадочные — его любимый и единственный макияж, его щит и оружие одновременно. Теперь в отражении на него смотрел не испуганный мальчик, а кто-то другой. Более дерзкий. Более соблазнительный. Готовый если не на равных, то хотя бы с достоинством принять вызов этого вечера. Когда он вышел, Сан уже ждал у двери, снова облаченный в безупречный темный костюм, но галстук на этот раз был снят, а верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая ключицы. Он молча оценил Уёна взглядом, медленным и тяжелым, от макушки до ботинок. Взгляд мужчины на несколько долгих мгновений задержался на глазах Уёна, на этом смелом, темном обрамлении, так идеально подчеркивающем их ясную форму и глубину. Ничто не дрогнуло в его лице на первый взгляд, лишь уголки губ чуть изогнулись, выдавая удивление. Лёгкий кивок и Сан показал в направлении двери. — Пойдем. Ты должно быть голоден. Ресторан встретил их томными аккордами аккордеона и мягким светом свечей. Сан заказал не спрашивая, но когда принесли еду, Уён с удивлением увидел свои любимые блюда — те самые, о которых он однажды обмолвился мимоходом, и которые Сан, казалось бы, не должен был запомнить. Первое время они ели молча. Напряжение медленно таяло под воздействием прекрасного вина, музыки и теплого воздуха. Уён вдруг осознал, что больше не боится. Он заворожено наблюдал за руками Сана — большими с проступающими венами, — как те ловко орудуют ножом и вилкой. Эти руки могли быть такими безжалостно точными и такими… нежными. — Перестань дрожать, — тихо сказал Сан, откладывая вилку. Его взгляд уже не был ледяным. В нем читалась усталость от масок, от необходимости держать дистанцию. — Я не причиню тебе боли. Никогда. Это прозвучало как обещание. Грубое, неотшлифованное, но искреннее. Уён посмотрел на него прямо, впервые за весь вечер не пытаясь уклониться. — Я не дрожу от страха, — выдохнул он, и его собственный голос показался ему чужим, низким и уверенным. — Или не только от страха. Сан замер, его глаза потемнели, сузились. Он медленно отпил вина, не отрывая взгляда от Уёна, и поставил бокал со глухим стуком. — Тогда от чего же? — его голос был едва слышен, но каждое слово било точно в цель, заставляя Уёна чувствовать себя обнаженным. Парень не нашелся, что ответить. Он просто смотрел на мужчину напротив, разрешая своему страху, восхищению и желанию светиться в глазах открыто, без утайки. И тогда выражение лица Сана смягчилось. Суровая складка у рта разгладилась, а в глубине глаз, казалось, дрогнул тот самый, спрятанный под толщей льда, огонек. — Ешь, Уён-а, пожалуйста, поешь — сказал он, и в интонации вдруг прорвалась несвойственная Чхве мягкость, почти что забота. — Ты слишком бледный. Тебе нужны силы. Завтра будет долгий день. Он больше не говорил об отчетах, о правилах, о границах. Он говорил о нем. О его нуждах. Сердце Уёна таяло от такой заботы. Они доели почти молча, тишина была насыщенной, наполненной пониманием, которое вовсе не нуждалось в словах. Когда Уён с Саном поднимались обратно в номер, плечи их иногда почти касались, и ни один из них не отстранялся. Дверь номера закрылась, снова заточив их в одном пространстве. Кровать все так же возвышалась посреди комнаты, но теперь она казалась не столько угрозой, сколько неизбежностью. Вызовом, который они, кажется, были готовы принять вместе. Сан снял пиджак, перекинул его через спинку кресла и повернулся к Уёну. — Ложись спать, — сказал он, и его голос снова был низким, смиренная усталость пронзала его. — Я посижу еще, поработаю немного. Чхве Сан не приказывал. Это было… разрешение. Позволение чувствовать себя в безопасности. Позволение лечь первым, не дожидаясь, пока тот ляжет рядом. Уён кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших его чувств — благодарности, облегчения и чего-то такого теплого и огромного, что не помещалось в груди. Он медленно подошел к своей стороне кровати, к этой невидимой, но ощутимой линии, разделявшей их миры, и лег, стараясь дышать тише. Он лежал с закрытыми глазами, слушая, как с другой стороны комнаты шелестят страницы, как скрипит ручка. Он слушал дыхание Сана. И понемногу его собственное дыхание выравнивалось, подстраиваясь под этот спокойный, уверенный ритм. Страх отступал, уступая место новому, незнакомому чувству — глубокому, всепоглощающему доверию. Он не знал, что ждало их завтра. Но сегодня, в этой тихой комнате под Парижем, под звук чужого, но такого родного уже дыхания, он чувствовал себя в полной безопасности. Как за каменной стеной.