Kindling the void

Сердце Чон Уёна колотилось так, словно пыталось вырваться из грудной клетки и ускакать куда подальше, подальше от этого коридора, упирающегося в матовую стеклянную дверь кабинета Чхве Сана. Каждый шаг по мягкому ковру отдавался в висках глухим, тревожным стуком. Приказ директора прозвучал как приговор. Мысли путались, накладываясь друг на друга вихрем противоречий. Да, он был счастлив. Счастлив до головокружения, до боли в груди. Чон видел его. Настоящего. Не идеальную статую, не безупречного директора, а израненного, одинокого человека с глазами, полными такой тоски, что ее хотелось вычерпать ладонями. Он видел, как тот плакал, как улыбался своей детской, кривой улыбкой, как искал тепла в его прикосновении. И в Уёне проснулось что-то первобытное, жгучее — желание защитить, прикрыть собой, стать щитом от всего мира для этого человека. Быть тем самым светом, в котором тот так отчаянно нуждался. Он хотел залатать ту пустоту внутри Сана своим собственным трепетным, тревожным, но безграничным чувством. Но эта скорость, с которой все происходило, пугала до оцепенения. Три недели. Всего три недели с момента их первой встречи. Это было ненормально. Не здорово. Такой всепоглощающий вихрь эмоций, такая готовность отдать всего себя… Это говорило лишь о его собственной отчаянной потребности быть нужным, его болезненной привязанности, которую он, как всегда, готов был проецировать на первого, кто проявит к нему хоть каплю человеческого участия. В детстве он так же отчаянно цеплялся за отца, ждал его одобрения, его тепла, но получал лишь холодную критику и отстраненность. Сан, с его властностью, безупречностью и резкостью, поначалу напоминал ему отца, отчего его тянуло к нему и одновременно отталкивало. Но та ночь всё перевернула. Он увидел под маской не просто другого человека — он увидел ту самую нежность и уязвимость, которых ему так не хватало в отце. И это делало его чувства ещё более острыми и пугающими. А что он значил для Сана? Мимолетное недоразумение? Случайный свидетель его слабости, которого теперь стараются держать на расстоянии? Пустое место. Он был пустым местом в идеально выстроенной вселенной Чхве Сана, и всегда им останется. Эта мысль была как нож под ребро. Он остановился перед дверью, сделав глубокий, дрожащий вдох. Рука сама потянулась поправить несуществующие морщинки на простой черной футболке — части униформы, которая сейчас казалась ему до смешного убогой. Он чувствовал себя загнанным зверьком, которого вот-вот прижмут к стенке. И самым ужасным было то, что часть его… ждала этого. Ей нравилась сила Чхве Сана. И ей хотелось, чтобы мужчина властно вжал Уёна в стену, выбивая воздух из лёгких и.. Стоп. За дверью, в стерильной тишине кабинета, царил хаос иного порядка. Чхве Сан сидел за своим стеклянным столом, пальцами непроизвольно сжимая и разжимая ручку. Он не смотрел на мониторы. Его взгляд был устремлен в одну точку на столе, но видел Чхве совсем не ее. Перед его взором проплывали обрывочные, яркие кадры той ночи, пьяный туман уступал место кристально четким, будто выжженным лазером, воспоминаниям. Теплота кожи Уёна под его пальцами. Запах его шампуня — дешевый, какой-то фруктовый, но на удивление приятный. Как тот мальчишка смотрел на него — с каким-то ошеломленным, жадным восхищением. А потом… потом его слезы. Его собственные, постыдные, неконтролируемые слезы. И как Уён слушал. Не отворачивался, не смущался, а слушал, впитывая каждое слово, каждую его боль, как губка. И самое яркое — то ощущение. Ощущение той самой хрупкой, тонкой ниточки, что протянулась между ними в тишине опустевшего клуба. Он чувствовал ее физически, как натянутую струну где-то в районе одеревевшего сердца и там, ниже, на уровне солнечного сплетения. Она вибрировала, отзываясь на каждое движение, каждую эмоцию этого парня. А потом Уён взял и оборвал ее. Резко, бесповоротно. И эта тишина, это отсутствие вибрации, оказались невыносимыми. Гораздо более невыносимыми, чем сама связь. Он помнил все. Абсолютно все. И груз собственного откровения, и пьяную нежность, и то, как его голова лежала на том хрупком плече в такси. И то, как ему… хотелось большего. Не просто коснуться. Не просто обнять. А ощутить эту жизнь, эту яркость, эту «грязь» эмоций на своей собственной, вымерзшей коже. Вдохнуть ее. Это было неприемлемо. Опасно. Он потерял контроль. И он ненавидел это. И желал этого. Тихий, почти неслышный стук в дверь вывел его из оцепенения. Сан выпрямился на стуле, его лицо в мгновение ока снова стало идеальной, непроницаемой маской. Лишь легкое напряжение в скулах выдавало внутреннюю бурю. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге возник Уён. Он выглядел именно так, как Сан и ожидал — напуганный, затравленный, его большие глаза были расширены, а пальцы теребили край футболки. Он был похож на школьника, вызванного к директору за провинность. И от этого зрелища в Сане что-то болезненно сжалось. Ему вдруг дико захотелось успокоить его. Сказать, что все в порядке. Но вместо этого его голос прозвучал холодно и ровно, как всегда: — Закройте дверь. Садитесь. Уён послушно закрыл дверь и робко приблизился к столу. Он колебался, не решаясь занять кресло для гостей, стоящее напротив. Оно казалось ему слишком большим, слишком официальным. слишком. Это всё слишком. Сан наблюдал за его метаниями, и внезапное, острое раздражение кольнуло его. Эта неуверенность, и эта вечная готовность подчиниться… — Я сказал, садитесь, — его тон стал чуть жестче, и Уён, вздрогнув, почти плюхнулся в кресло, съежившись в нем. Наступила тягостная пауза. Сан откинулся на спинку своего кресла, делая вид, что просматривает что-то на планшете. Он давил на него. Наслаждался его растерянностью, невинностью. И ненавидел себя за это. — Ваша работа на прошлой неделе, — начал он наконец, не глядя на парнишку. — Была… приемлемой. Но есть некоторые замечания. Скорость подготовки ингредиентов все еще недостаточна. Юнхо отвлекается на вас чаще, чем должен. Уён молча кивал, уставившись на свои колени. Каждое слово было как удар хлыста, но ожидаемым. Так и должно было быть. — Вам есть что сказать? — Сан поднял на него взгляд. Его темные глаза были пустыми, как всегда. — Нет, босс, — прошептал Уён. — Я исправлюсь. — Надеюсь, — Сан отложил планшет и сложил руки на столе. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Он перешел к главному. — Есть еще один момент. Неделю назад. После закрытия. Уён замер, перестав дышать. Вот оно. — Я получил отчеты, — продолжил Сан, его голос был ровным. — Но в моей памяти образовался… пробел. Алкогольное опьянение. — Он произнес это с легкой, презрительной усмешкой, как будто говорил о чем-то недостойном, о чужой слабости. — Я не помню деталей того вечера. Но я заметил, что с тех пор ваше поведение изменилось. Вы стали скованны, неразговорчивы. Это как-то связано, Чон Уён-а ? Ложь. Она прозвучала так гладко, так убедительно, что на мгновение Уён сам поверил в нее. Легкость, с которой она слетела с его губ, была леденящей. И поначалу Уёну действительно стало легче. Гора с плеч. Да, конечно! Он ничего не помнит! Все эти слезы, эти откровения… все это было просто пьяным бредом, который стерся из памяти. Они снова стали просто начальником и подчиненным. Чисто. Безопасно. Просто. Но почти сразу же за этим облегчением накатила новая, гораздо более страшная волна. Волна абсолютной, всепоглощающей пустоты и горького разочарования. Его самый сокровенный, самый стыдный и самый прекрасный момент жизни… был просто стерт. Он не значил ничего. Он был пылью. И это… это его не устраивало. Это было невыносимо. Ему хотелось крикнуть: «Как же так? Ты плакал! Ты говорил мне про отца! Ты подпустил меня так близко!» Но он лишь сильнее вжался в кресло, чувствуя, как по его щекам разливается предательский жар. — Нет, директор, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло. — Все в порядке. Сан смотрел на него. Смотрел внимательно, видя и облегчение, и последовавшую за ним боль. Видя, как тот краснеет. И что-то внутри него, какая-то темная, давно забытая часть, жаждала копнуть глубже. — Уверены? — он наклонился чуть вперед, и его голос стал тише, интимнее, хотя выражение лица оставалось прежним. — Вы выглядите взволнованным. Может, все же что-то произошло? Что-то, что я должен знать? Его взгляд скользнул по лицу Уёна, по его губам, по дрожащим рукам, и в этом взгляде был опасный, хищный огонь. Уён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Воздух в кабинете стал густым, тяжелым, насыщенным невысказанным напряжением. Казалось, вот-вот проскочит искра. — Нет, — повторил он, почти беззвучно. — Ничего важного. Вы… вы просто немного выпили. И уснули. — Ясно, — Сан откинулся назад, и тень разочарования мелькнула в его глазах, прежде чем он снова их опустил. — Тогда, наверное, мне показалось. Что ж, если это все… Он сделал жест, отпуская парнишку. Уён, чувствуя себя абсолютно разбитым, начал подниматься. Его движения были заторможенными, будто он только что пережил самую настоящую катастрофу. Он так спешил уйти, что, пятясь, зацепился каблуком за неровность дорогого ковра. Баланс изменился мгновенно — мир накренился, и Уён уже мысленно представил, как больно приземлится на паркет. Но падения не случилось. Вместо этого железная хватка обвила его талию, резко и уверенно притянув к себе. Уён вскрикнул от неожиданности, инстинктивно вцепившись в мощные плечи Сана. Их тела столкнулись. Твердый торс Сана, его тепло, его запах — дорогой парфюм с горьковатой древесной нотой, смешанный с чистым запахом его кожи, — обрушились на Уёна, сбивая дыхание. Они замерли. Рука Сана все еще лежала на его талии, пальцы впились в тонкую ткань футболки, слегка поглаживая, чувствуя изгиб ребер под ней. Вторую руку Сан упер в стену позади Уёна, загородив его собой. Расстояние между их лицами составляло сантиметры, не больше. Уён чувствовал на своей коже тепло чужого дыхания. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от темных, расширенных зрачков Сана, в которых плясали отблески света и что-то совершенно дикое, неподконтрольное. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Воздух гудел, наливаясь тяжелым, сладким и опасным напряжением. Губы Сана были так близко, казалось вот-вот и Уён сможет вкусить запретный плод. Их взгляды столкнулись, вызывая извержение вулкана внутри хрупких сердец двух людей. Время остановилось. Казалось, стоит лишь сделать микроскопическое движение, наклонить голову — и произойдет то, что уже нельзя будет отменить. В глазах Сана читалась та же борьба — ярость, растерянность, желание. Его взгляд скользнул по лицу Уёна, остановившись на пухлых губах, они казались до невозможного мягкими. Его собственные губы приоткрылись… …и тогда мужчина резко отшатнулся, как будто его ошпарили ледяной водой. Хватка на талии ослабла. Сан отступил на два больших шага, его лицо снова стало каменной маской, но по его учащенно вздымающейся груди было видно, что внутри него бушует ураган. — Смотрите под ноги, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в звенящей тишине кабинета. — И впредь будьте внимательнее. — Да, господин, — прошептал Уён, чувствуя, как дрожь проходит по всему его телу. Он больше не смотрел на Сана. Уён развернулся и почти выбежал из кабинета, не помня себя. Дверь закрылась, и Чхве остался один. Он медленно скатился вдоль спинки своего кресла, его собственные пальцы слегка дрожали. Он сжал их в кулак и ударил по столешнице — не сильно, но с подавленной яростью. Он солгал. Он все прекрасно помнил. И то, что произошло только что лишь ещё сильнее будоражило, возбуждало. Этот взгляд. Эта дрожь, пробежавшая по его собственным рукам, когда он чувствовал под пальцами хрупкость другого тела. Это пьянящее, запретное влечение, которое грозило разрушить все, что он так тщательно выстраивал годами.