Kindling the void

Тот вечер в кабинете стал для Уёна и Сана не простым примирением. Он стал точкой отсчета новой реальности, их хрупкой и ослепительной, как мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги, реальности. Стена, которую Сан годами выстраивал вокруг своего задеревелого сердца, не рухнула — в ней появилась потайная дверь. И теперь он, с осторожностью сапёра, обезвреживающего мину, учился эту дверь открывать. Их жизнь обрела тайный, сладкий и медленный ритм. На работе Сан по-прежнему был «господином Чхве» — требовательным, сдержанным, безупречным директором. Но Уён научился различать новые, едва уловимые ноты в его поведении. Теперь, отдавая распоряжение, Сан мог на несколько тёплых мгновений дольше задержать на нем взгляд, и в глубине его карих глаз вспыхивала крошечная искорка — быстрая, как взмах крыла колибри, но успевшая согреть Уёна изнутри. Он мог, проходя мимо барной стойки, когда никто не видел, мягко коснуться руки парня и тихо сказать: «После закрытия зайди в кабинет. Нужно обсудить график на следующую неделю». И Уён знал, что «график» будет длиться до самого утра, и обсуждать они будут совсем не работу. Но истинное волшебство начиналось за стенами «In your fantasy». Впервые привезя Уёна к себе в огромный пентхаус, где мужчина любил прятаться от тяжёлой реальности, Сан, казалось, был напряженнее, чем перед своей самой крупной сделкой. — Не жди чего-то уютного, — предупредил он, открывая дверь. — Я не особый специалист по… обустройству дома и эстетике. Уён переступил порог и замер. Вместо ожидаемой стерильной, холодной коробки, он увидел пространство, в котором, несмотря на безупречную чистоту и порядок, чувствовалась душа Сана. Панорамные окна открывали вид на ночной Сеул, но взгляд Уёна сразу же привлекла огромная книжная полка. Рядом с томами по экономике и менеджменту стояли потрёпанные сборники стихов и книги совсем неожиданных жанров. — Это… отец собирал, — голос Сана прозвучал прямо у его уха. Чхве подошёл так близко, что Уён почувствовал тепло его груди у своей спины. — Говорил, бизнес — это ремесло для выживания. А душа должна питаться чем-то другим, иначе засохнешь, как гербарий. Он провёл пальцами по корешку книги Мураками, и этот жест был полон такой нежности, что Уёну захотелось плакать. Лестница на второй этаж была нежно обвита вьюном, а огромная гирлянда, развешенная по всему дому, придавала ощущение уюта. Их первая ночь в этом доме сильно отличалась от того горячего секса в джакузи, который Уён успел себе навоображать, пока собирался в общежитии. Она началась с тихого, медленного исследования. Сан водил Уёна по дому, показывая вещи, которые никогда никому не показывал раннее, ведь боялся, что не поймут эту часть его души, что снова больно сделают: старые фотографии с отцом на рыбалке, первую, кривую, но собственноручно собранную полку в кабинете. — Я тут живу уже десять лет, пытаясь сбежать от раздражающего общества, — сказал он, останавливаясь посреди гостиной. — Но только сейчас понял, насколько здесь было пусто и тихо до твоего прихода. В тот вечер, Сан включил негромкую, меланхоличную музыку и предложил просто посидеть рядом. Они устроились на огромном диване, и Уён, набравшись смелости, пристроился к нему боком, положив голову на плечо. Сан сначала замер, словно это было их первое прикосновение к друг другу, их души впервые сплелись так крепко, а затем мужчина медленно, будто боясь спугнуть, обнял Чона за плечи. Они так и просидели, может, час, может, больше, не говоря ни слова, слушая музыку и наблюдая, как огни города мерцают за стеклом. Для Уёна это было большим откровением, чем любая страсть — эта тихая, доверительная близость. Следующие недели стали временем обретения своих маленьких, бесценных ритуалов. Уён стал оставаться на ночь всё чаще, что, пусть Сан и не хотел признавать, но уж очень ему нравилось. Утро теперь начиналось не с пресной овсянки Сана, а с совместных попыток приготовить завтрак. — Смотри, нужно на среднем огне, постоянно помешивая! — Уён, стоя у плиты в одних трусах и забавном фартук с чёрными котятками, который нашёл в шкафу, учил Сана делать яичницу-болтунью. — Это слишком много движений для такого простого блюда, — ворчал Сан, но послушно брал венчик, и его сосредоточенное лицо, когда он старался не сжечь тосты, вызывало у Уёна приступы нежности. Такой, что хотелось Сана покусать. Однажды вечером Уён принес с собой маленький, дешёвый проектор «звёздное небо», купленный когда-то от тоски в общежитии. — Это, конечно, не то же самое, что с твоим отцом в горах, но… — он включил его, и на потолке спальни зажглись крошечные, мерцающие точки. Сан долго молча смотрел на это волшебное небо, а потом крепче прижал к себе Уёна, спрятав лицо в его волосах. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было больше, чем благодарность за подарок. Это была благодарность за свет, который Уён принёс в его затхлый, упорядоченный мир. В ту ночь Сан, кажется, заплакал. Впервые за долгие годы. Они учились говорить. Не спорить и не оправдываться, а именно говорить. Лежа в постели, в полной темноте, Уён рассказывал о своём детстве, о том, как боялся не оправдать ожиданий отца, о своей вечной тревоге. И Сан всё больше начал делиться своим прошлым, открывая себя Уёну, как закрытую на замочек, пыльную книгу, которую, наконец, решили взять с верхней полки и вернуть ей жизнь. — Отец мог разбудить меня в пять утра, чтобы пойти смотреть, как восходит солнце над Ханганом, — его голос в темноте звучал глухо, но без привычной горечи. — А потом вёл есть хот-доги в какую-нибудь забегаловку. Мама бы пришла в ужас. Уён слушал, затаив дыхание, ловя каждое слово, каждый обронённый кусочек счастья из прошлого Сана. В истории Сонхва и Хонджуна тоже были новшества. Их «кофе по поводу униформы» переросло в нечто большее. Сонхва, обычно такой собранный на работе, на этих встречах очевидно преображался. Он мог часами слушать Хонджуна, разглядывая его эскизы с лупой. — Эта вышивка на воротнике… это отсылка к традиционному корейскому орнаменту «танчхон»? — спросил он как-то раз, и Хонджун, обычно сдержанный, вспыхнул от восторга, что кто-то увидел эту крошечную деталь. — Именно! Но в более геометричной, современной интерпретации. — Блестяще, — Сонхва откинулся на спинку стула, и в его глазах светился неподдельный восторг. — Абсолютно блестяще. Вы, Ким Хонджун, скрываете в себе гения. Хонджун зарделся краской. Они начали видеться вне рабочих вопросов. Сонхва пригласил Кима на закрытый показ молодого дизайнера. Галерея была заполнена богемной публикой, но Хонджун, к своему удивлению, не чувствовал себя чужим. Рядом с Сонхва, который легко и непринуждённо общался со всеми, он ощущал себя своим в этом мире красоты и эстетики. В конце вечера, провожая Хонджуна до такси, мужчина мягко улыбнулся: — Знаете, обычно я на таких мероприятиях умираю от скуки. Сегодня был первый раз, когда мне было по-настоящему интересно. Спасибо вам за компанию. Хонджун ехал домой и понимал, что ждёт новой встречи с болезненным нетерпением. Тем временем Уён становился смелее в своём новом статусе «тайного сокровища» Сана. Однажды, задержавшись после смены под предлогом помощи с инвентаризацией, он, проходя мимо любимого мужчины, который сидел за столом с бумагами, наклонился и быстро, украдкой поцеловал его в щёку. Сан вздрогнул, как от удара током, и на мгновение застыл. Затем на его строгих губах дрогнули уголки, проступила та самая, редкая, почти детская улыбка с ямочками. — Наглец, — произнёс он беззлобно, даже с оттенком ласки. — Твой наглец, — парировал Уён, и его сердце запрыгало от счастья, выбивая ритм какого-то сумасшедшего танца. Они создали свой собственный, хрупкий и прекрасный мир внутри холодного стеклянного пентхауса. Мир, пахнущий кофе и свежими круассанами по утрам, мир, освещённый дешёвым звёздным небом по ночам, мир, в котором можно было быть слабым, смешным, настоящим. Именно в одно из таких идеальных утр всё и завершилось. Уён проснулся первым. Лучи солнца золотили паркет и освещали лицо спящего Сана. Он спал на боку, повернувшись к Уёну, одна рука под щекой. В расслабленном состоянии его лицо теряло привычную суровость, становясь моложе и беззащитнее. Уён лежал и просто смотрел, переполненный чувством такого безраздельного покоя и счастья, что ему казалось — так будет всегда. Он осторожно выбрался из постели, натянул большую футболку Сана и вышел на кухню. Решил приготовить завтрак сам. Он нашел яйца, бекон, включил кофемашину, которую уже освоил. Напевая себе под нос, парень возился у плиты, когда услышал мягкие шаги. Обернувшись, он увидел Сана. Тот стоял в дверном проёме, уже одетый в темные брюки и белую рубашку, но ещё без пиджака, волосы его были слегка растрёпаны. Он смотрел на Уёна с той самой, неприкрытой нежностью, которую позволял себе только здесь. — Что это? — голос Сана был хриплым от сна. Он подошёл сзади и обнял Уёна за талию, прижавшись подбородком к его плечу. — Месть за твои подгорелые тосты на прошлой неделе, — рассмеялся Уён, чувствуя, как всё его тело наполняется теплом. — Я тебя предупреждал, я не шеф-повар, — пробурчал Сан, но его руки крепче сжали Уёна. Они сели завтракать. Было смешно и уютно. Сан рассказывал о каком-то абсурдном запросе от VIP-клиента, и Уён смеялся до слёз, давясь апельсиновым соком. В этот момент его телефон на столе завибрировал. Это было сообщение от Хонджуна: «Эскизы утвердили. Сонхва в восторге. Ты где пропадаешь? Уже третье утро подряд тебя нет». Уён, сияя, показал экран Сану. — Хонджун беспокоится. Пора, наверное, возвращаться в суровую реальность. Сан взял телефон, посмотрел на эскиз и текст. На его лице больше не было и тени ревности, лишь лёгкая, понимающая улыбка. — Ответь ему. Скажи… что ты в очень надёжных руках. И что его эскиз действительно гениален. Уён чувствовал себя на вершине блаженства. Он взял телефон, чтобы ответить Хонджуну, как вдруг телефон Сана, лежавший рядом, издал короткий, деловой сигнал — уведомление о новом письме. Сан, не переставая улыбаться, машинально потянулся к нему, чтобы проверить, не от Сонхва ли оно. Он разблокировал экран. Его взгляд скользнул по строке темы и имени отправителя. И всё. Улыбка застыла, превратилась в маску, а затем медленно сползла с его лица, унося с собой всё тепло. Кожа стала мертвенно-бледной, пепельно-серой. Пальцы, только что такие тёплые и ласковые, с такой силой впились в корпус смартфона, что хрустнуло стекло. Уён сразу почувствовал, как атмосфера в солнечной, пахнущей кофе кухне сменилась на ледяную. — Сан? — тревожно спросил он. — Что-то случилось? Что там? Сан не ответил. Он медленно, как автомат, поднялся из-за стола. Его движения были скованными, неестественными. Он не смотрел на Уёна. Его взгляд был устремлён внутрь себя, в какую-то бездну, которую Уён не мог видеть. — Мне… нужно поработать, — его голос прозвучал глухо, безжизненно, словно из старого радиоприёмника. Он развернулся и, не глядя на Уёна, не дотронувшись до своего недопитого кофе, вышел из кухни. Через мгновение Уён услышал, как за спиной щёлкнул замок кабинета. Тишина, которая воцарилась на кухне, была оглушительной. Две чашки кофе стояли на столе, ещё тёплые. Яичница на тарелке Уёна медленно остывала. Солнце всё так же ярко светило в окна, играя бликами на столешнице. Но золотые дни кончились. Всё, что было построено за эти недели — доверие, нежность, ощущение дома, казалось, рухнуло в одно мгновение, под грузом одного-единственного письма.