Летом

      Светлые стены коридора и простор вечернего времени напрягают куда больше, чем толкучка во время обеденного перерыва. В воздухе висит некая недосказанность. У Ваймака быстрый широкий шаг, сигарета за ухом, пульсирующая венка на лбу и сложный мыслительный процесс под черепушкой: расписание тренировок, на носу матчи, Лисы, которых пришлось оставить одних, и бесконечная усталость, осевшая тяжестью на переносице.       Ваймак покрепче впивается пальцами в папку и тормозит ровно у кабинета литературы. Коротко стучит, толкает дверь, сразу входит, не размениваясь на любезности.       Почему его вызывали — неизвестность, в которой он плавает, как рыба в воде. Всё-таки в своих подопечных тренер Ваймак не сомневался: они могли устроить артхаус практически где угодно, но в учебное время вели себя хорошо. Даже «монстры» старались заталкивать знания в светлые головы.       — Благодарю за то, что зашли, — тщедушное, высокое тело учительницы практически цепляется гладким, идеально ровным пучком за люминесцентный светильник, отчего она визуально становится ещё тоньше и выше. — Я бы хотела поговорить и со школьным психологом, но решила уведомить вас первым. Всё же, — пауза-заминка, сталь глаз, словно когти коршуна — сразу в глотку, — все знают, что вы для них как опекун.       — Да, вы верно заметили. Но каким образом литература и я собрались в одном помещении? Я отвечаю за экси. Если Лисы не могут выучить стих или правильно расставить запятые — это не мои проблемы.       — Вы присядьте, — взмах тонкой руки приглашает к свободному стулу. Тренер грузно вздыхает: видимо, разговор будет долгим. Садится. — У меня на столе тетрадки Лисов с сочинениями на тему «Как я провёл лето». Вы послушайте, что они пишут.       Хрупкие, аккуратные пальцы поднимают верхнюю тетрадку из стопки, открывают первый лист.       — «Моё лето обещало быть скучным и невыразительным…» — начинает читать она.       — Я пошёл. — Но встать Ваймак не успевает.       — «…а потом мы спёрли ключи, когда тренер ушёл на свиданку к своим бабам, залезли к нему в квартиру и нашли бутылку хорошего вискаря».       Брови тренера ползут на лоб.       — Угадайте, у кого так начинается сочинение?       — Что?       — У каждого второго. И это только начало. Ваши «бабы» — это психолог и доктор, я всё правильно понимаю? Хотя молчите. В сочинениях есть и про это.       В повисшей паузе слышно, как скрипят мысли в голове Ваймака, но они обрываются из-за упавшей папки. Она выскользнула из рук тренера ловко и незаметно.       — Я с ними поговорю.       — Спасибо. Начнём с лёгкого. У Элисон всё хорошо: она любит свой розовый кабриолет и бесплатные курорты родителей, но подозревает, что кто-то, как она сама пишет, «в крысу таскает брендовую косметику». И ещё делает ставки на отношения других людей. Признаюсь честно, ваши отношения даже не в топе по количеству сделанных ставок и конечной сумме споров.       Ваймак кое-как умудряется подобрать с пола папку. Хоть у кого-то всё хорошо.       — А сейчас попробуйте угадать автора этого шедевра, — очередная тетрадка поднята со стола и открыта. — «Мне не нравятся монстры. Безумные, дикие звери, которых стоит держать на привязи. Особенно в те моменты, когда они тащат тебя в Колумбию. А в понедельник такие: ”Мы просто вместе играем в экси, что было в клубе — остаётся в клубе, и вообще — подальше от нас держись”. Но потом появился новенький. Странный хрен, который…» — Учительница вздыхает, будто на её плечи легла вся тяжесть мира. — Вы не ослышались, здесь написано слово «хрен», — указательный палец без яркого маникюра тычет в тетрадку. — Так вот. Новенький. «С его приходом всё изменилось, и вот я уже вместе со всеми лезу в квартиру к тренеру за вискарём. Кстати, после поездки в Колумбию с Эндрю я действительно завязал». — Уставший, но острый взгляд впивается в Ваймака. — «Завязал» — это не про шнурки, я права?       Тренер кивает.       — Он действительно завязал. Эбби и Добсон подтвердят.       — Ладно, давайте дальше. Вот лежит интересная тетрадка, попробуем почитать. «У моего Эрика доброе, чистое, светлое сердце. Но я не могу скакать на сердце, каким бы большим и добрым оно ни было. Особенно на расстоянии. Ещё мне нравится Кевин, но он по девочкам и мне ничего не светит. Это обидно. Я стащу косметичку у Элисон, приоденусь, накрашусь, поеду в Колумбию, очарую танцпол — все мужики будут мои, а Кевин пускай ревнует и локти кусает. Главное — не целовать новенького, как в прошлый раз. Рёбра, поцарапанные ножом, долго не заживают. Когда мы пойдём к тренеру за алкоголем, я захвачу тот одеколон, которым он пользуется перед встречей с Бетси. Зря Лисы ставят на пару Эбби — Ваймак: психолог больше подходит на роль женщины тренера. Кстати, я не люблю виски, мне нравятся сладкие коктейли, а горькую дрянь пусть Кевин пьёт. Он говорил, что ему нужно для храбрости. Наверное, собрался провернуть что-то невообразимое. Хоть бы он дал Рико по морде».       Ваймак достаёт сигарету, припрятанную за ухом именно для таких случаев — когда услышанное не переварить без глубокого вдоха никотиновой дряни. Сигарету выхватывают за два сантиметра до состыковки фильтра с зубами и убирают в ящик стола.       — У нас не курят. Можете глубоко подышать. Вдох — выдох. А я достаю следующий шедевр.       «Шедевр» листают до второй страницы.       — «Отче наш, помоги им всем. Глупым, дурным, недогадливым, барахтающимся в водовороте жизни. Я отдала ножи, крестик и частичку себя — наверное, у меня синдром спасателя. Мне нравится Сэлинджер, процитирую: ”А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И моё дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Наверное, я дурак”. Я ни на что не толкала Кевина, просто спросила. А вы с Монстрами знаете, где Ваймак оставляет ключи? Тебе правда становится легче переваривать мысли, когда кровь разогревает алкоголь? В спорах я ставлю на пару Ваймак и Эбби. И на пару Эндрю и Нил. А ещё я приютила птичку с чёрными крыльями. Лисы делают ставки на нас. Пускай. Я всё равно не признаюсь, что мне нравится Элисон».       Ваймак устало сжимает переносицу, тихо бормочет что-то между «идиоты» и «есть хоть что-то, на что Лисы ещё не поставили», заранее зная ответ.       Учительница не унимается:       — Ладно Лисы. А этот почерк вы узнаёте?       Ваймак знает почерк ровно ничей.       — Человек, не являющийся учеником нашего университета, почему-то складывает тетрадь в общую стопку. Он пишет, что ему понравилось похищение, нежность ладоней белого ангела и возможность разговаривать на родном языке. Дальше цитирую: «Мне понравилось, что меня, как элитную проститутку, продали в команду Троянцев». Потом идёт кусок текста на французском. Есть предположения, как зовут «сутенёра»? Вы не ослышались, именно это слово написано. Та-а-ак, ещё французский. И снова цитирую: «Красивый мальчик оставил письмо в своей комнате. Мне удалось передать». Вы понимаете, о чём может идти речь?       Тренер отрицательно качает головой.       — Ваша сигарета. Сейчас, пожалуй, можно и закурить.       Ему возвращают отобранное. Открывают окно, подают зажигалку и пепельницу. Ваймак зажимает фильтр зубами, прикуривает. На столе ещё остались тетрадки.       — «Я бежал, и земля горела у меня под ногами. Пахла порохом, мерзким бензином, свежей бумагой новеньких документов. И нигде для меня не было места. До Пальметто. Они не семья, но… С ними я себя чувствую как в родном доме, даже не зная, что это такое. Чужой город, чужой дом, чужая квартира — стали своими и родными. Ползает по артериям неведомой дрянью, встраивается в ДНК. Пепел и сигареты. В квартире у тренера не то чтобы чисто, скорее уютно, мне выдали целую комнату, в которой меня не тревожат. Безопасность личного пространства. Как давно эти три слова не использовались в одном предложении без частицы «не». Эбби говорит: ”Сними майку”, а мне хочется показывать шрамы Эндрю в стенах квартиры Ваймака. Сегодня я остался ночевать у тренера. Проснулся оттого, что кто-то в квартиру лез. Липкий, холодный страх подгоняет — ”беги”, греет ступни, кожу и мышцы жжёт. Я успеваю сумку схватить, бегу в одних трусах по коридору, чтобы запереться в ванной: прыгать с седьмого этажа — не вариант. Не успеваю. Меня кто-то ловит, крепко хватает, прижимает к себе. Я брыкаюсь, пытаюсь освободиться, стараюсь попасть под коленную чашечку или в пах. Мою шею целуют. Мелкие, обжигающие прикосновения — не совсем нежные, скорее настойчивые. Страх сменяется возбуждением. Эндрю, ты когда-нибудь меня доведёшь, я откушу тебе ухо или случайно воткну в глаз карандаш. По квартире расползаются Лисы. Эндрю шепчет на немецком: ”Наш Кевин созрел”, — но я ловлю только горячее дыхание на своей шее», — преподаватель делает паузу. — А вы в это время у Эбби, я всё правильно понимаю?       Ваймак в пару глубоких затяжек добивает сигарету до половины. Стряхивает пепел в пепельницу. На лице читается лёгкое охуевание.       — Вы курите, курите. У нас ещё две тетрадки. Вот эту, — поднимает она следующую, — могу отдать вам домой. Очень много интересного, придётся весь вечер потратить. Сейчас зачитаю важное. — Ваймак снова затягивается. — Честно говоря, я не понимаю, почему Лисы путают рабочие тетради с личными дневниками. «Половинка дорожки пыли — ты мой самый крепкий наркотик, качели из эйфории и бэд-трипов, галлюцинации и миражи. Я рассказываю про тебя психиатру, а она говорит: ”Ты живёшь, когда чувствуешь”, — и смеётся, протягивая таблетки от головной боли. Пожалуйста, больше не убегай. Я всё равно буду тебя ловить — сколько потребуется. Знаешь, наш Кевин созрел: он собрался всё рассказать Ваймаку. Говорит, мы залезем за алкоголем, а он под общий шум оставит записку тренеру. Ставлю на то, что Кевин зассыт». — Ваймак давится остатками сигаретного дыма, не замечая, что курит практически фильтр.       — Действительно зассал, я ничего не знаю. — Придушивает бычок в пепельнице.       — Не знаете? — Учительница достаёт из ящика стола бутылку виски и стопку. — Вы это пьёте, да? Наливайте.       — Что?       — Наливайте, сколько обычно пьёте. И залпом. Я оставила самое интересное на конец. И мне тоже налейте.       — «Зелёный цвет глаз мне достался от матери. Что мне достанется от отца? Я никак не могу набраться смелости и сообщить ему эту новость. Я хочу его защитить. Но вообще это нечестно — задавать нам писать такие длинные сочинения, потому что основную мысль я уложу в три слова. А остатки тетради можно поделить на части: из одной скрутить сигареты, из другой — сложить оригами, а третью отправить в кошкин лоток. Ещё я бы мог написать, как хорошо провёл время на горнолыжном курорте, но многие уже знают, что кататься я не умею». — Преподаватель делает небольшой глоток из своей стопки. Ваймак следует её примеру. — «Представляю вашему вниманию маскот нашей команды». Дальше идёт рисунок лисы. «Я с рождения жил под камерами, учился говорить то, что нужно, правильно стоять, улыбаться, отвечать на вопросы. Это сложно — признаться в лицо, выложить правду, настоящую, а не удобную, украшенную метафорами. Нил — самый быстрый на поле, Эндрю — лучший вратарь, Дэн — замечательный капитан, а Ваймак — мой…»       Ваймак никогда не относил себя к людям грубым или невежливым, но, выхватывая сейчас тетрадь из чужих рук, начинал в этом сомневаться. Глаза быстро скачут по строчкам, белки краснеют от напряжения, и по ним стелется влажная пелена. Новая порция виски льётся сначала в стопку, а после прокатывается по горлу, оседая на корне языка привычной горечью. Перечитывает снова и снова.       Действительно, главную мысль можно уложить в три слова: «Ваймак — мой отец».