1 глава. Конец.
1 апреля 2026 г., 00:00
***
В любой легенде от затравки до развязки
На все полоски не хватает чёрной краски
И как бы странно эта фраза не звучала
Любой конец - это хорошее начало
Конец - Дайте Танк(!)
Берлин всегда очень много говорил об омегах и женщинах. О том, как много их у него было, как сильно разнятся отношения с омегами и гаммами, как ему перестаёт вкатывать секс с ними после родов. Из-за этого все знали и понимали, что Берлину нравятся омеги помладше. Однако Рио не думал, что это распространяется не только на девушек. Понял он это слишком поздно, будучи прижатым к холодной бетонной стене между рулонами печатной бумаги на складе монетного двора Испании. Запах Берлина окутывал целиком и давил, не позволяя продохнуть или увернуться. С самого начала ограбления его было неимоверно много, везде и всегда. Казалось, что даже в тех комнатах, до которых Берлин не доходил пахло им, словно только он один владел всей властью. Скорее всего именно так он и считал. По крайней мере, конкретно в данный момент Берлин точно знал, что имеет полную власть над сжавшимся под его натиском омегой. Рио не мог противостоять, даже если бы этого очень сильно захотел. — Что тебе наговорила та чокнутая сучка? — Берлин говорит тихо не потому, что боится быть пойманным (он вообще никого не боится), а потому что так звучит убедительнее и есть повод прижаться почти к самому уху омеги. — Что тебе надо перестать пить таблетки? Что надо принимать себя таким какой есть? В последнем она права, стыдиться своей природы не надо, как и не надо играть с ней. Берлин дышит очень шумно, втягивая чужой запах, как дозу дорогого наркотика и смакуя её на языке. Он прикрывает глаза и кажется даже слышит звук биения чужого сердца. Бешеный ритм, будто оно вот-вот выскочит из грудной клетке на пол и продолжит колотить до тех пор, пока запах Берлина не выветрится из здания монетного двора. Раньше Рио не видел угрозы в своих товарищах, считая, что для всех них ограбление гораздо важнее буйства гормон. — Ты уже далеко не маленький и должен знать, что происходит между альфами и омегами время от времени. А так же должен знать, что в особое время инстинкты и желания обостряются, и именно поэтому мы выдали всем заложникам и нашим дорогим коллегам таблетки, чтобы блокировать силу разжигающую гормоны, — Берлин облизывается и трётся подбородком о шею Рио, царапая её щетиной. — А вы с этой девчонкой решили что самые умные, что способны перехитрить природу? Омега в течку в замкнутом пространстве и окружение преимущественно из альф - бомба быстрого реагирования и никакие метки жалких гамм не обезвредят такую боеголовку... Выдыхая горячий воздух через рот, Берлин опаляет чужую шею и проводит по ней языком, смакуя вкус. Рио на мгновение забывает как дышать и вздрагивает всем телом. Стена холодная, ледяная, а язык Берлина горячий, напоминает раскалённое стекло, которому придали форму лепестка. Он обводит по контору свежую метку, оставленную Токио, будто напоминает, каких усилий стоило откровенно выпросить это. Конечно, Токио всегда находила поводы не кусать. Сперва отмазывалась "недостаточной близостью", потом - запретом профессора, после - "высшим уровнем доверия без маркировок, навязанных природой", а в конце - ещё черти чем. Из уст опытной гаммы на несколько лет старше каждое слово казалось убедительным. Потому Рио глупо и наивно верил, будто метка ему и не нужна. Берлин клацает зубами у уха, гонит по телу Рио табун мурашек, пробуждает что-то внутри. Оно окутывает внутренности, тянет, заводит, греет, унижает, низводит до уровня животного, чьим разумом движут в первую очередь инстинкты. Нет, нет, нет... Рио не такой, он не станет думать «как сука», он выше этого. Так ему сказала Токио, которую он любит до фанатизма и щенячьего визга. Она всегда права. Она не могла ошибиться на его счёт. Берлин просто слишком много себе позволяет, мнит из себя великого альфу и считает, будто имеет право рушить чьи-то отношения. Хочется развернуться и ударить Берлина, а потом сбежать или пристрелить его. Да хотя бы закричать, позвать на помощь кого-то из команды. Однако при попытки завопить из горла вырывается булькающий скулёж: тяжёлый запах Берлина проникает так глубоко в тело, что лишает его возможности сопротивляться, вынуждает признать поражение и просто смириться. Но разум отчаянно принимать происходящее не хочет, потому Рио и выдавливает: — Прекрати... — Прекратить? Берлин едко усмехается и слегка прикусывает метку Токио, но не прокалывает кожу, просто оставляет на ней едва заметный след. Однако этого оказывается достаточно, чтобы Рио обмяк, тяжело задышал, задрожал и жалобно заскулил. — Нравится? Конечно нравится. Ни одна гамма не может быть лучше крепкого члена альфы, — Берлин прикусывает мочку уха: дразнит. Будь обстоятельства другими... Нет, не будь запах Берлина настолько тяжёлым, Рио обязательно бы пошутил, что тому нужно потрахаться с альфой, раз смеет их так восхвалять. Да, обязательно бы съязвил и поддел. Просто власти для этого нет. Она полностью в руках у Берлина. Ему необязательно даже удерживать Рио: он не станет сопротивляться. Его тело уже готово отдаться, подчиниться, сделаться самым послушным. Правда, если бы Берлин отпустил, то Рио бы беспомощно сполз на пол и остался там лежать, инстинктивно выпячивая зад и дрожа от каждого вздоха в свою сторону. Какая-то часть Рио продолжает противиться: — Не надо... Я приму таблетки, прекрати! — Примешь таблетки? Зачем? Уже слишком поздно, пора повзрослеть и понять, что все действия могут нести за собой последствия. Рио скулит не то от страха, не то от отчаяния, не то от предвкушения. Он лишь раз спал с альфой, потом была Токио, уступающая позицию сверху. Она ни разу не была внутри него, даже когда оставляла метку. А сейчас у него течка, Токио нет рядом, Берлин повсюду и прямо сейчас давит своим запахом и телом как никогда прежде. Дыхание учащается, а он кусает губы изнутри и дрожит. Токио говорила, что ему надо отстаивать свои честь и достоинство, что необходимо научиться рычать, как это делают альфы, что надо идти наперекор природе и показывать, что не только альфы могут доминировать. Рио пытается спародировать рычание, но выходит просто ужасно: какое-то жалкое урчание, смешанное с гортанным кряхтением. Берлин лишь смеётся на это, широко и громко, обнажая острые клыки. — Этому тебя тоже эта сучка обучила? Что она тебе такого наговорила? — он ласково проводит кончиками пальцев по контору лица Рио, задевая кудряшки волос и прикладывает ладонь к его щеке. — Она пытается менять твою природу... Отвратительно. Не надо пытаться поменять то, что было заложено изначально - это чревато. Рио смотрит на него широко раскрытыми глазами и сведя брови в мольбе: то ли отпустить, то ли продолжать скорее. Берлин гладит его щёку большим пальцем и разглядывает, словно экспонат, словно драгоценный хрусталь, словно Токио говорила неправду, словно быть омегой не низко и не жалко, словно только это имеет смысл. Рио шумно выдыхает и резко сокращает расстояние между ними, целуя куда-то в угол губ, чем заставляет Берлина расплыться в самодовольной ухмылке. — Нет-нет, здесь я тебя трахать не буду. Пойдём-ка в кабинет, пока ты ещё способен соображать, — он переводит ладонь на затылок и тянет за собой, почти сразу отпуская и направляясь к выходу в главный холл. Берлин точно знал, что Рио пойдёт за ним словно собачонка. Он понимал наверняка, что теперь омега на его крючке и вот-вот будет скулить и умолять, в открытую унижаясь. И Рио пошёл. Он отшатнулся от стены, несколько опешил, но тут же поспешил следом, всё ещё подёргиваясь от дрожи. Он шёл след в след, не отводя взгляда от широкой спины в красном комбинезоне. По пути им никто не встретился, ведь заложников перевели в более надёжное место, однако когда они уже собирались скрыться в коридорах второго этажа их окликнула Токио: — Куда это вы? Рио, ты же хотел подежурить со мной в этот раз? Что-то случилось? — она с автоматом наперевес вышла в основной холл откуда-то сбоку, но подниматься не спешила, крепко удерживая оружие. — Скажи ей, что тебе необходимо проверить систему безопасности или что-то в этом роде, — шёпотом подсказывает Берлин и выходит из тени, чтобы приветливо улыбнуться. — Я... Мне надо ещё разок проверить систему соединения камер. Профессор сказал, что был какой-то сбой, надо его устранить. Я вернусь... — он хотел было добавить "скоро", но прикусил язык и опустил глаза в пол, осознавая, что, глядя в глаза, соврать не сможет. Токио пожимает плечами, и Рио до холода в костях обидно, что она ничего не заподозрила, не спросила, почему он, Рио, стоит настолько близко к Берлину, почему за километр несёт сильным запахом альфы и сладкой, несколько приторной течкой. Возможно, именно она принуждает Рио верить в то, что ему просто кажется, будто ароматы распространились. Однако хищный, властный взгляд Берлина говорит об обратно. Стоит Токио скрыться, как он ласково гладит пальцем Рио по щеке и требовательно, не оставляя шансов отказать, чеканит: — Идём. И не пойти Рио не сможет. Он покорно плетётся за Берлином и старается найти причины, чтобы уйти, пока не стало поздно. Пока что из весомого - Токио, но с ней, несмотря на все обещания, ласковые слова, поцелуи и секс в позиции "сверху", будто намного хуже, чем с отъявленным гадом, сексистом и ублюдком, не оставляющим и шанса, тонкой ниточки, за которую можно было бы уцепиться и начать мечтать о "счастливом совместном будущем на райских островах". Нет-нет, Берлин сразу даёт понять, чего хочет, не позволяет раскатать губу, зато остаётся предельно честным. Не врёт, не унижает обманчивыми обещаниями и давит запахом. В комнате, куда привёл Берлин, душно и немного пыльно. У стены стоит кожаный диван, который поблёскивает в солнечных лучах. Не лучший выбор для секса: тела из-за пота будут прилипать к поверхности и издавать противные звуки при попытках отстраниться. На мгновение Рио кажется, будто Берлин будет трахать на полу или на столе, чтобы не слышать мерзости. Можно было бы сказать, что такая перспектива расстраивала или возмущала, но Рио ловит себя на мысли, что ему всё равно, где сношаться, если рядом будет Берлин. Он прикрывает дверь, смотрит на Рио не то с насмешкой, не то с желанием, но без отвращения. Обычно оно молнией проскакивает в глазах Токио, когда она слышит мурчание, когда замечает попытки построить гнездо, когда замечает, что между бёдрами скапливается тягучая прозрачная смазка, когда выдавить рычание снова не получается. — Раздевайся, — коротко бросает Берлин. И не послушаться Рио снова не может. Правда, пальцы слишком дрожат, чтобы зацепиться за собачку и потянуть её вниз. Тело хочет, голова по-прежнему цепляется за одну гамму, не заметившую приближение течки, отпустившую ходить наедине с самым опасным альфой, чей запах, кажется, в состоянии разорвать на части лёгкие. Слышится тяжёлый вздох, потом стук подошвы о пол, а следом Рио чувствует, как его осторожно берут пальцами за подбородок и вынуждают оторваться от несчастной молнии на комбинезоне. По телу пробегает новый табун мурашек, прогрызающий и мышцы, и кости. Почему-то вместо жара по телу расплывается холод. Однако его нет в голосе Берлина, который, на удивление, не злится, не рычит, не пытается раздавить запахом или унизить: — Давай помогу. Берлин интеллигент. Он галантен, вежлив и учтив. Все эти аристократические качества умудряются уживаться с садистскими наклонностями (как думал Рио) и животной потребностью превосходить всех и во всём. Самый карикатурный злодей с силой, властью и манерами, как у английской знати. Это казалось неправильным, что грубости и мерзости произносились с возвышенным тоном, словно оглашают планы на день в связи с прекрасным прогнозом погоды. Правильно Денвер тогда размышлял, что страшнее, когда совмещают то, что не должно пересекаться. От этого пробивают мурашки. Это заводит. Мысли проносятся слишком быстро и мимо. Рио не может думать ни о чём, кроме как о руках Берлина. На них видны венки, это скорее всего возрастное, но кожа не царапает мозолями или сухостью, а напоминает дорогой бархат. Сначала они неспешно расстёгивать змейку, затем помогают вытянуть руки, нежно оглаживая предплечья словно невзначай. Рукава комбинезона повисают на ремне, доставая до самого пола, а Берлин отступает, разглядывая тёмно-серую футболку с мокрыми пятнами из-за выступившего от волнения пота. Будь Рио сейчас перед Токио, он бы начал извиняться и предложил бы для начала сходить в душ (в их случае хотя бы в раковине ополоснуться), однако перед ним не Токио, а Берлин, во взгляде которого нет отвращения. — Чего замер? Можешь сам её снять или оставишь мне, в качестве забавы? В любом случае ты будешь без неё, я гарантирую, — он не отводит глаз и неспешно расстёгивает собственный комбинезон. От слов волосы на затылки ощутимо встают дыбом и приходиться шумно выдохнуть, чтобы не допустить сильной дрожи. Рио мнёт подолы футболки, не решается её снять, но замечая удовлетворение на лице Берлина. Кажется именно этого он и хотел. Это не сопротивление. Это скорее иллюзия выбора, при которой ответ не имеет значения, ведь результат будет един. Берлин не спускает рукавов, фактически оставаясь в комбинезоне полноценно, за исключением торса, на котором красовалась точно такая же футболка, но сидящая более плотно, обтягивая подтянутую фигуру. Педантичным Берлина назвать трудно, скорее он придерживался эстетизма. Какого-то своего собственного, который позволял со спокойно совестью трахать голою омегу, полностью одетым. Рио украдкой надеялся, что станет исключением (он же куда важнее и ближе, чем заложники-любовники?) и Берлин соизволит снять хотя бы комбинезон. — Ты никогда не задумывался над тем, что совсем в недалёком будущем тебе придётся стать папой, м? — голос Берлина ровный, словно он в непринуждённой обстановке обсуждает недавний футбольный матч. — Самостоятельно выносить ребёночка и кормить его своей маленькой грудью? Хотя её размер не помеха, я видел, как сильно порой набухают груди у омег во время беременности и после неё... Вопрос прошибает своей неожиданностью. Он будто не уместен в контексте предстоящего секса. Сперва Рио воспринимает это как эдакий намёк, своеобразное предложение, странный "подарок", который удастся вынести из монетного двора вместе с деньгами. Омега внутри мурлычет, думает, что ребёнок от Берлина был бы отличным, но разум отвешивает пощёчину. Конечно, тут нет речи о том, чтобы прямо сейчас заделать ребёнка. Тут простой интерес, банальное любопытство, успел ли Рио размечтаться о семье с Токио, раз уже щеголяет с её (бесполезной) меткой. — Я... — короткая, полная дикой неуверенности пауза: страшно говорить правду, но и соврать не даёт запах, дёргающий разум за какие-то ниточки, отвечающие за честность. — Я после ограбления пройду процедуру стерилизации. В Аргентине есть один врач, который за деньги всё правильно сделает и избавит меня от этой всей "мерзости". Лицо Берлина в ту же секунду меняется на раздражённое, полное отвращение. В голове Рио сразу же всплывает Токио: она всегда на него так глядит, когда обнаруживает "слишком омежьи" повадки. Она и слышать не хотела о семье, пресекала любые попытки представить общих детей. Да, Рио и сам не горел желанием настолько рано становиться папой, хотел пожить для себя, вдоволь насладиться свободой, а потом уже обзаводиться детьми. В данный момент Рио тяжело было вообразить себя беременным, кормящим грудью или меняющим пелёнки. Но он до Токио никогда не отметал прочь вероятность того, что рано или поздно эти моменту грянут. Тем более, что после монетного двора денег хватит на то, чтобы и покутить хорошо, и поднять на ноги правнуков... — Что ты сказал? — Берлин коротко утробно рычит, и внутри Рио переворачиваются кишки, его язык костенеет, а страх гоняет мурашки по телу. — Ничего, — чудом выдавливает из себя Рио и поспешно хватает низ футболки и собирается её стянуть в глупой, наивной, детской надежде, что Берлин не станет разнюхивать ничего дальше и вернётся к процессу. Секс намного важнее разговоров. Особенно для такого альфы как Берлин с таким омегой как Рио. Им, по сути, не о чем беседовать. Ткань футболки подаётся с неохотой, в руках будто резко стало не хватать сил, чтобы стянуть с себя вещь. Однако мышцы пробирает железом, когда Берлин снова рычит и холодным голосом приказывает прекратить и чётко повторить сказанное. Интонация пробирает до костей, омега внутри Рио испуганно скулит и хнычет, требует подчиниться. — Я сказал, что пройду процедуру стерилизации, — жалко хлюпает Рио, теребя футболку в руках и невольно сминая её. — Ты не всё повторил, — Берлин хмурится, а его запах, словно задал себе цель размозжить чужие лёгкие и превратить их в труху. — В-врач в Аргентине... — Снова мимо, — запах альфы, который пару секунд назад отдавал приятной влагой дождя от возбуждения, загрубел, оставляя только терпкий пепел выгоревшего леса. — Он сделает всё правильно и... — Рио запинается и вздрагивает от того, что Берлин снова оказывается слишком близко. Он одёргивает руки омеги от несчастной футболки и приказывает продолжать. — И избавит меня от "мерзости"... — Что ты имеешь ввиду под "мерзостью", Рио? Посвяти меня, расскажи, что с тобой не так? — Берлин хмурится ещё сильнее и внезапно хватает чужое лицо, сдавливая пальцами щёки и вынуждая смотреть в глаза. Грудь начинает вздыматься в диком темпе, а на лице Рио выражается только страх и жалость. Кажется, словно ещё мгновение и он заплачет под натиском альфы. Тот наверняка знает, что имел ввиду омега, но ему необходимо услышать это из уст самого виновника. Рио уже сожалеет о том, что решился говорить правду. Саму идею с аргентинским врачом ему подкинула Токио прямо во время того как они трахались в застенках особняка за пару дней до начала операции с печатным двором. Она намекнула, что в такой позиции все эти "омежьи замашки" только лишние. А после, когда они уже лежали в обнимку под одеялом, она мечтательно рассказывала как будет замечательно, когда Рио избавиться от мерзких черт омеги, когда наконец станет "нормальным" и "полноценным членом общества". Хочет ли того сам Рио? Он не знает, сомневается, думает, что готов на всё ради любимой гаммы и её счастья, даже если ради этого придётся расстаться со значительной частью самого себя. Да и к тому же как могут помочь "омежьи замашки" в жизни? Они просто раздражают окружающих, напоминают всем, что перед ними "позорный омега", а не "полноценный член общества". Раньше Рио об этом не думал, но Токио так много комментариев бросала на эту тему, что не поддастся её влиянию было невозможно. Москва как-то сказал, что Рио слушался Токио, потому что она старше, а её харизма может поначалу вскружить голову, ослепить глаза, закрыв ширмой правду. Но это Рио отрицает. Он смотрит в глаза Берлина, видит в них какое-то злобное любопытство, думает, что стоит отмахнуться, но вместо этого выжимает из себя: — Я... Ну... Я, в целом, про пол. Омеги мерзкие. Это ни для кого не секрет. Просто мерзкие и слишком нежные. Ничего хорошего. Все эти течки, запахи, грудь... Оно же такое неправильное, да? Так, ведь? Никому не понравится в здравом уме. Просто напоминание, что омеги хуже других. А в Аргентине меня от этого избавят. Я-я смогу стать нормальным и не позориться вечно. Нужно только получить деньги и пробиться к тому врачу, — голос у Рио дрожит. Он чувствует, как уверенность, бушевавшая в крови после разговора с Токио об Аргентине, вылетает из тела подобно пуле. Разве Токио много знает? Разве она в праве решать за Рио его судьбу? Разве не все полы равнозначимы? Равзе не в этом суть их разности? Разве это он, Рио, неправильный? Тогда же почему это замечает только Токио, которую все считают за истеричку? — Ты считаешь, что омеги мерзкие? Ты взаправду так считаешь? Или это опять то, что тебе наговорила сучка Токио? — Берлина словно до глубины души задевает сказанное: он низко рычит и надвигается, заставляя Рио отступать к стене. — Ты ещё слишком юн и несёшь всякую чушь. По твоему я любил бы то, что было бы мерзким? Разве может МНЕ нравится что-то мерзкое? Ответь мне. Спина снова касается холодной стены, Рио в растерянности то прислоняет к ней ладонь, то пытается схватиться за руку альфы. Берлин не отпускает его лица, надавливая на щёки и словно прожигая чужие глаза. Он выставляет вторую руку к стене, преграждая возможный путь отхода и тяжело выдыхает. — Н-нет? — Рио не понимает что должен отвечать и дрожит, отводя взгляд, смотреть прямо просто невозможно. — Нет ни единой причины считать омег мерзкими, возможно, слабыми или жалкими, как ты, но не мерзкими. Мерзкая здесь только та, кто внушила тебе эту дичь и заставила думать, будто она главнее природы. Даже я подвластен природе, а она никто в сравнение с ней. Сладкие-сладкие течки, нелепые гнёзда, преданная нежность... О, разве в этом есть хоть капля мерзости, ответь мне, Рио? — мечтательный тон Берлина и то, что с каждой секундой он пригибался всё ближе к лицу Рио, заставляло омегу трепетать. Он ни на мгновение не сомневается в своей слабости, но что-то в словах Берлина есть. Он окутывает Рио, усыпляет в нём какое-то больное, практически мазохистское восхищение Токио и вынуждает будто прозреть. Сейчас в голове не находится ни одной причины, чтобы начать отстаивать мнение, вроде как, своей девушки. Её авторитет рассыпается в пыль и перестаёт тяжёлым прессом давить на черепную коробку. Какая к чёрту стерилизация? Она не нужна Рио, он любит своё тело, он не жаловался на него до встречи с Токио, до её вечного скулежа на эту тему. И Берлин напоминает об этом, ласково (насколько только может подобный человек) подталкивает к правильному решению – нормальному, добротному сексу, во время которого не придётся ломать себя. Не сосчитать сколько раз Рио думал о том, насколько сильно ему хочется лечь под сильного альфу и ощутить не тепло чужого нутра, а крепкий крупный член в себе. Приходилось душить эти фантазии. А сейчас оно и не нужно. — Нет, — уже более уверенно и твёрдо отвечает Рио, а потом, поймав довольство в чужом взгляде, собирает крупицы дерзости и льнёт к чужим губам. Берлин не отталкивает, довольно рычит, запускает одну руку в волосы Рио, прижимая того к себе, кусает за губы, пускает из них кровь, моментально слизывая её. Это совершенно не похожи на те нежные поцелуи от Токио, и Рио от этого готов течь водопадом. Грубость Берлина пробирает до костей, торкает сущность, пробуждает то, что внутри дремало. Отстраниться всё же приходится. Рио смотрит на Берлина, почти не обращает внимания на боль в губах и думает, что это был лучший поцелуй в жизни. — Я люблю омег. А то, что нравится мне не может быть мерзким, — Берлин расслаблено улыбается и его запах смягчается, не становится менее вездесущим, но злоба уходит, оставляя только похоть. Его мало волновало, касательно того кто и что думает, но ему было важно, чтобы "младшие товарищи" видели в нём исключительно эталон и не смели осуждать. — Берлин, я хочу, чтобы ты трахнул меня, — на выдохе произносит Рио, словно до этого Берлин только и ждал пока ему разрешат. Это кажется вполне уместным, к тому же Рио достаточно осознаёт базовые мотивы Берлина и хорошо усвоил урок, что тот любит когда ему подчиняются и не перечат. — Я слышу это в твоём запахе, Рио, ещё с того момента, как мы были на складе, — Берлину не нужно было разрешение, он решил всё ещё до того как припёр омегу к стенке. Берлин целует в основание шеи и замирает, шумно вдыхая сладкий аромат. Его руки опускаются на пояс чужих красных штанов и тянут сначала ближе к себе, а потом вниз, позволяя им свободно упасть. Рио стаптывает с себя ботинки и вышагивает из комбинезона окончательно. В Испании обычно тепло или достаточно жарко, но он физически ощутил, как по ногам пробежали зябкие мурашки. Когда в последний раз он получал хороший секс, после которого не было сил встать на ноги? Наверное, когда Токио в один из их первых разов соизволила занять позицию сверху. И то сейчас кажется, будто тогда просто раздразнили, дали слизать крем от торта, но не укусить его. А теперь Рио напичкают этим «тортом» до краёв. Дальше медлить с раздеванием Рио не смеет: он быстро стягивает с себя серые, уже успевшие промокнуть от смазки боксёры и неловко складывает их в сторону. Берлин наблюдает за этим внимательно, с вожделением и самодовольством. Конечно, в его глазах он сексом не только себя удовлетворит, но и поставит сразу двух «сучек» на место: Рио напомнит, что нельзя играть со своей природой и верить в сдержанность остальных, а Токио покажет, что она не более, чем неполноценная альфа, возомнившая о себе слишком много. — Где ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — улыбается Берлин, обнажая крупные клыки, при взгляде на которых невозможно не представлять, как они вонзятся в шею, прокусят её и оставят огромную метку, что навсегда останется шрамом на коже. Рио в одно мгновение теряется. Он просто хочет, чтобы его отодрали. Сейчас уже плевать где. Главное, чтобы Берлин просто сделал это, а детали сравни пыли, покоящейся на полках кабинета. Но ответить нужно, пусть и язык внезапно окостенел. — Везде, — слабо выдыхает Рио, рассеяно хлопая ресницами, словно телёнок перед коровьей сиськой. Только сейчас до него снисходит осознание, что он стоит полностью голый перед самым сильным альфой из всех, что он знал. А в голове уже не было ни единой связной мысли, лишь обрывки, отдельные слова: «Секс, скрипучий диван, Берлин, подчинение, секс, стол, метка, Токио, измена, секс...». Нет, всё последнее надо вычеркнуть, нельзя портить момент. Сейчас Рио видит перед собой только Берлина, полностью одетого, в этом дурацком красном комбинезоне. Он ведь его не снимет. — Вы говорите с Токио во время секса? Если хочешь, мы тоже можем поболтать, — Берлин пожирает взглядом, исследуя глазами, а после и руками, практически белоснежную кожу, такую нежную в силу возраста. — Собеседник из меня конечно хуже чем любовник, но совмещать я умею хорошо. Повернись. Ответ Рио пытается тщательно подобрать, поэтому прежде него выполняет приказ, оборачиваясь лицом к стенке. Стена бетонная, холодная, а совсем рядом окно, из которого открывается прекрасный вид на полицейскую палатку. Рио держит раскрытые ладони на уровне лица и инстинктивно отпячивает зад, ощущая, что его тянут ближе самыми кончиками пальцев под тазовые кости. Он ощущает чужое тепло, а следом, не успев помечтать, влажный член, упёршийся в ягодицу. Рио, не успев ответить, жмурится, готовясь к тому, что ему резко засадят по самые яйца и начнут вколачиваться, совсем не дав привыкнуть. Подобное произошло и тот единственный "правильный" раз с Токио. Она была грубой, небрежной и будто брезговала. А, может быть, и не "будто", а реально брезговала омежьим телом. Требующим ласки. К огромному, безграничному удивлению Рио чувствует внутри себя не член, а палец, а на шее горячие губы, осторожно прикасающиеся к коже, будто это не просто человеческая плоть, а нечто настолько хрупкое, что может сравниться только с крылом бабочки. Свободная рука Берлина гладит по спине, по бёдрам, будто собирает мурашки, смакует их. Не выдержав, Рио косится в сторону Берлина, тот ловит растерянный взгляд и расплывается в усмешке: — Неужели, та сучка никогда не готовила тебя нормально? Абсолютно не тая правды, Рио качает головой и замечает, как что-то сверкает в глазах Берлина. Он будто окончательно теряет всякое уважение к Токио и проникается странным, граничащим с унижением сочувствием к омеге под собой. — Знаешь, Рио, а ведь это настоящее искусство подготовить омегу к члену так, чтобы она кончила от одних только пальцев, — с этими словами Берлин добавляет сразу два пальца к первому, вынуждая Рио блаженно заскулить. Только настоящий идиот или идиотка не станет этим заниматься. Берлин не выглядит, как альфа отдающий много времени на омег, помимо секса с ними, это было ясно из его речи, повадков, предпочтений и прочих мелочей. Но от грубых альф, которые только трахают омег, его отличало то, что для него имело значение впечатление окружающих. Берлин умел красиво себя преподнести, возможно именно поэтому, а не из джентльменских побуждений, он так тщательно старался угодить. Да, перед Рио играть не надо, тот стерпит практически всё, особенно после Токио и таких воодушевляющих речей, однако, принципы куда выше. Берлин играется, то коротко целует шею, то смакует её, задевая зубами, словно порываясь укусить. Рио не против, наоборот, после озарения он будет только рад обновить метку на достойную. Он тянет шею ближе к чужим губам, а тазом подаётся в руки. Рассудок медленно уходил вместо него приходило наслаждение. — Нет. Не так быстро. Тебе придётся заслужить метку, малыш, — и снова Берлин будто издевается, не ждёт ответа и плавно двигает пальцами, то проталкивая, то останавливая с волнообразными движениями, то вытаскивая их прочь. Приходится держаться о стену обеими руками, чтобы не рухнуть на пол. Рио бы налёг на неё грудью, но по телу ходила свободная рука Берлина, которая то и дело притягивала поближе, не позволяя облокотиться целиком. Зато из-за этого Рио мог видеть что происходило на улице: тёмные шторы не были закрыты и только полупрозрачные отделяли их от любопытных взглядов за окном. Полицейская палатка казалась спокойной, по крайней мере, никто не суетился, бегая туда-сюда. Это был добрый знак. Отвлёкшись на какое-то мгновение, Рио охнул от неожиданности, когда Берлин стал разводить пальцы в стороны. — Не смотри туда, милый, не отвлекайся. Я хочу, чтобы ты на всю жизнь запомнил свой первый раз с нормальным альфой, — рычит на ухо Берлин, засовывая пальцы глубже и будто вынимая всякий кислород из лёгких. Конечно, Рио мог бы упомянуть, что трахался со своим одноклассником, что тот был нормальным альфой, пусть и не особо морочился о подготовке омеги к проникновению, что то и можно вполне считать за первый раз. Однако ничего Рио не говорит, но не из-за окостеневшего языка, не из-за пальцев внутри себя, не из-за одурманивших мозг инстинктов, а из-за простой константы - ни один другой альфа, тем более тот очкастый одноклассник, не в состоянии даже приблизиться к Берлину. Тот не просто «нормальный» альфа, он, чёрт подери, «лучший» альфа. Никого похожего не встретить, в каждом другом будет не хватать то харизмы, то элегантности, то ещё чего-то. Берлин единственный в своём роде. Трахаться с ним - своеобразная честь, откровенный выигрыш в лотерею. Омега внутри Рио понимает это и откровенно сходит с ума: верещит, вынуждает выпячивать и подставлять зад, вытягивать шею, а в конце концов и вовсе мурлыкать. Последнее на мгновение отрезвляет Рио, он тянется одной рукой к шее по навитой дрессировке: Токио не любила слушать урчание и прочее, просила прекратить, научила «глушить» его удушением, лёгким и быстрым. Однако в последний момент ладонь Рио останавливается в полумиллиметре от шеи. Берлин никогда не говорил ничего дурного о мурчание, это одна Токио откровенно брезговала им. А с Берлином наверняка всё иначе. Может быть, ему нравится. Может быть, стоит просто отдаться природе и перестать натягивать на воплощение «идеального альфы» образ истеричной гаммы... И это второе правильное решение, принятое Рио за этот короткий промежуток времени. Не прошло и получаса, с того, как Берлин силой вжал его в стену, чтобы проучить и вправить мозги, а у Рио весь мир перевернулся с головы на ноги. Он наконец-то почувствовал себя значимым и впервые за долгое время не испытывал стыда за свою природу, тело и повадки. Рядом с Берлином всё это казалось правильным. С ним действительно было хорошо, и Рио был готов кончить от одних только пальцев. Однако ему не дали этого сделать, лишив их. Берлин перевёл обе ладони на талию омеги, перебирая влажными от смазки пальцами одной руки и горячими от сухости другой. Рио мог поклясться, что если Берлин развёл пальцы шире, то они бы соприкоснулись друг с другом, окольцовывая тело. Настолько большими были ладони Берлина или сам Рио был настолько ничтожно маленьким рядом с ним? Рио хотелось верить в первое, спиной ощущая прохладную ткань комбинезона. Да, Берлин не стал раздеваться, однако сейчас это было абсолютно не важно, ведь его дыхание опаляло шею. В дыхании слышалась дрожь той мощи, которую Берлин сдерживал, чтобы растянуть момент. Его выдержки можно было только позавидовать, стоила она многого, но в полной мере окупалась, ведь ни одна омега, побывавшая под Берлином, не смогла бы найти ни единого изъяна даже при большом желании. — Можешь себя не сдерживать. Кричи, мурчи, да хоть мяукай - мне это нравится, — Берлин шепчет на самое уха и на тяжёлом выдохе снова улыбается. Эти слова действуют спусковым рычагом, прорывающейся плотиной, щелчком - Рио не просто начинает мурчать, нет, он едва ли не превращается в трактор, начав вибрировать всем телом. Сейчас наружу будто всплывает всё то, что приходилось сдерживать. А, может быть, какая-то часть Рио просто пыталась впечатлить Берлина, показать ему высший уровень доверия и абсолютную готовность доверить и жизнь, и тело, и разум. Берлин только усмехается, гладит Рио по позвоночнику, рвано целует в плечо и качает головой. Конечно, реакция на банальное человеческое обращение бурная, искрящаяся и безудержная, она отпечатается в памяти. Именно Берлин станет тем самым альфой, по чьему подобию Рио по-глупому наивно будет пытаться найти партнёра в будущем. Именно Берлин так завысит планку, что другие альфы не будут подходить ни на йоту. Именно Берлину суждено разбить наивное сердце Рио и показать ему, что не всякий хороший секс перетечёт во что-то серьёзное. И Берлин прекрасно знает об этом. Но те события будут резкими, а пока он плавно, осторожно и нежно вводит член в Рио, чувствует вибрации от мурчания и довольно рычит, прижимает к себе молодое тело и шумно втягивает носом воздух, чувствуя приторный аромат. Кажется, это какая-то нынче модная жвачка, аромат которой выкрутили на все сто десять процентов. — Блять... — скулит Рио, глупо жмурит глаза и готовится кончить уже от одного проникновения. А что же будет, когда начнутся толчки? — Я больше люблю, когда меня называют хотя бы Берлином, — фыркает Берлин на ухо, голос требовательный, железный, ему нельзя не подчиниться. И Рио подчиняется. — Берлин, блять... — хныкает он. — Да, так гораздо лучше, — щурится Берлин, прижимаясь тазом вплотную и, кажется, задерживая дыхание. Он вошёл до основания и замер, доводя этим Рио до безумия. Тот ощущал, как трясутся его густые ресницы, как вибрировало тело, как внутри него пульсировал член. Этого было так много, но так недостаточно. Рио дали попробовать "пряник" и в нём проснулась жажда, граничащая с жадностью, которая требовала ещё и ещё. Именно поэтому он двигает тазом, отстраняясь и снова принимая, но больше не имея возможности самостоятельно вести - рука Берлина легла на тазовую кость, останавливая самодеятельность. — Не спеши, малыш. Привыкни, а я поведу. Возможности поскакать я тебя не лишу, но сначала разминочка, — ботинок Берлина оказывается между чужих ног и отодвигает одну в сторону, принуждая расставить их шире. Так опора становится устойчивее, но собственные действия омеги ограничиваются. На это и идёт расчёт. Берлин проводит ребром ладони по позвоночнику Рио и ощущает, как того пробирают мурашки. Он улыбается и оставляет руку на плече омеги, теперь полностью контролируя действия того. Пальцы не давят, лишь мягко касаются, их власть неоспорима, поэтому сила не нужна. Берлин жадным взглядом изучает белую спину с множеством тёмных родинок и начинает неспешно двигать тазом, словно ювелир, приступающий к своей работе, получив в руки драгоценный алмаз. Рио поскуливает, хныкает, ловит ртом воздух, вонзает в обои ногти, слегка царапает их, думает, что... Нет, он уже не в состоянии думать - головой правят инстинкты, и простое животное желание получить не просто толчки, но и крепкий узел. Не то, чтобы в Рио когда-то кончали: первому альфе он просто не позволил, а Токио вышла сама, неприятно скривившись. Грубо говоря, знаний об ощущениях нет, но что-то внутри так отчаянно хочет, что готово едва ли не нас стену карабкаться. Возможно, Берлин сам всё поймёт и наградит. Рио же - хороший мальчик. Очень хороший. Так ведь? И тут Берлин начинает увеличивать темп, а вместе с тем растёт и сила мурлыканья Рио. Он не может и не хочет сдерживаться. Он готов прямо сейчас начать умолять забыть о галантности и просто отодрать по самое не хочу, чтобы потом ноги не могли поднять тело, чтобы потом за версту несло сильным, властным запахом Берлина. А если тот ещё и поставит метку... Боже, да она будет большей наградой, чем те печатающиеся миллиарды евро. — Мне нравится, как ты мурлыкаешь для меня, — шепчет на ухо Берлин, прикусывает и облизывает мочку, срывая с губ стон. По коже Рио ордой бегут мурашки. Ему хорошо, он готов вопить от каждого толчка так, чтобы все услышали, все знали, все завидовали. Дрожь берёт колени, и Рио прилегает к стене локтями и даже лицом, щекой расплываясь по холодным обоям. Он в буквальном смысле не способен устоять перед Берлином. Слишком хорошо. Дыхание сбивается, а воздух ощущается чересчур спёртым. Никакого приторного зловония гаммы, исключительно всепоглощающий запах тестостерона, исходящий от Берлина. Голова идёт кругом, словно от алкоголя, поэтому контроль полностью в руках альфы, который в данной ситуации самый трезвый водитель. — И всё таки эта дрянь не достойна тебя. Нельзя чтобы такое тело пропадало зазря в руках такой расточительной сучки, — Берлин проводит широком языком по шее, вдоль позвоночника, и утыкается носом во взмокшие волосы. — Что ты ей скажешь, если она снова попытается ездить по твоим ушам с доктором из Бразилии? — Пошлю её... — с усилием выдыхает Рио, отлавливая замедляющиеся толчки, только благодаря которым он и смог связать отдельные звуки в слова. — Да. Правильно. Молодец. Хороший мальчик, — похвала, но Берлин выходит из него и это ощущается, как наказание. Он отпускает и отходит к столу, что-то забирая с его поверхности. — В отличие от неё, я действительно люблю омег и именно поэтому, я не хочу, чтобы что-то пошло не по плану. В его руках блестят презервативы, а сам он неспешно вышагивает к кожаному дивану. Берлин усаживается на него широко разведя ноги и подзывая коротким жестом. Рио покорно плетётся к нему на дрожащих ногах, хотя ранее ему казалось – он позорно упадёт и будет уже ползти, будучи не в состоянии переставлять конечности. Наверное, просто тяга к Берлину слишком сильна, пробивает на невозможное, заставляет плевать на гордость и отпускать себя. К чёрту попытки казаться крутым. Берлину это не нужно. Значит, не нужно и Рио. Однако он встаёт на колени перед Берлином, смотрит на него глупым, пьяным, обожающим взглядом, криво улыбается и ждёт следующей команды. Чувства униженности нет. Да и как оно может быть, когда такой альфа нахваливает тебя просто за то, что ты родился омегой? Берлин не может ошибаться, не может льстить. Он всегда говорить правду. — Отсосёшь мне? — Вопрос ради приличия, но даже эта деталь приводит Рио в дикий щенячий восторг, особенно на контрасте с Токио, что никогда не спрашивала, а ставила перед фактом, считая, что Рио не способен выбрать правильно. Уже скоро Рио неумело укладывает горячие ладони на чужие бёдра, слегка сжимает их, наклоняется к члену и рвано облизывает его под внимательный, слегка насмешливый взгляд Берлина. Он укладывает широкую ладонь на мокрые волосы Рио, немного треплет их, выбивает этим короткое, но звучное мурлыканье, похожее на лёгкую песню. — Хороший мальчик, — похвала ласкает слух, сводит с ума, проникает в разум подобно тонкой игле, воткнутой в кожу. Прежде Рио не промышлял "работой ртом" с альфами-мужчинами, ибо у него были лишь пара женщин, считая Токио, и тот очкастый одноклассник. Так что опыта в минетном деле у него не имелось, но Берлин был именно тем человеком, перед которым было не стыдно попробоваться, попытаться, обучиться. Берлин не станет ругаться и брезговать, направит и подскажет, стерпит и умилится неумелости. Он не станет ругать. Так делала Токио, нетерпеливая, жаждущая всего и сразу. Требующая и не умеющая слышать. — Расслабь горло, дорогой, — подсказывает Берлин, располагая ладонь на затылке Рио надёжнее и ненавязчиво направляя. — Да, так лучше. В голове Рио словно не осталось целых нейронных связей, которые могли бы отвечать за какую-либо реакцию, всё управление перешло на гормоны, на чувства, которые подталкивали быть как можно ближе к своему альфе, пусть тот пока и не присвоил, но он обязательно это сделает... Ведь Рио хороший мальчик. Одна рука так и осталась сжимать напряжённое бедро, пока другая легла на основание члена, массируя узел. Рио ощутил как быстро по его спине и загривку пробежали мурашки, предвкушающие насколько узел разбухнет и какого будет с ним. Берлин довольно, с отчётливо различимыми нотками одобрения мычит, отдавая команду действовать дальше. Рио шумно проглатывает скопившиеся во рту слюни, поглядывая на член. Лёгкий страх напортачить присутствует, но рядом настоящий альфа, который не станет судить за ошибки. Наоборот, похвалит за старания и назовёт хорошим. Робко, неуклюже Рио касается языком ствола члена, глупо поднимает глаза на Берлина, потом тут же закрывает глаза и просто аккуратно лижет. Кожа на вкус солёная, немного отдаёт кислотой, но недостаточно сильно, чтобы вызывать рвотные рефлексы. Униженным себя Рио не чувствует, хотя ещё недавно бил себя в грудь пяткой и верещал, что на минет мужчине-альфе соглашаются только не уважающие себя омеги. А теперь... Теперь он просто принимает себя, что ли. И просто хочет сделать приятное Берлину, открывшему глаза на «новый мир», так сказать. Постепенно Рио удаётся привыкнуть, и он даже берёт головку члена в рот, касается языком уздечки, срывая с губ Берлина довольное рычание. Значит, делает всё правильно, как и положено хорошему мальчику. Он старается, думает над каждым действием, мысленно представляет, как в конце процесса Берлина потреплет по волосам и похвалит. Токио так не делала, к чёрту её, она просто... Просто теперь не та, ради кого Рио готов брать в рот. — Да, хороший мальчик, — на выдохе, явно сдавая позиции хладного разума, бархатно мурлычет Берлин, сжимая чужие волосы в кулак, но не для того, чтобы прижать ближе, а чтобы наоборот оттянуть, приказывая подняться на ноги. — Этим у тебя ещё будет возможность позаниматься. Профессор запретил трогать наших "заключённых". Он выдерживает паузу, снова оценивающе оглядывая полностью обнажённое тело перед собой, словно выбирая самый сочный кусок мяса на прилавке, хотя взгляд был куда нежнее, чем при выборе ужина. — Ты кажется хотел поскакать? — взгляд у Берлина более чем удовлетворённый картиной перед собой. Он вскрывает серебринку с презервативом и раскатывает его по члену, чуть дёргая бёдрами, словно повторно приглашая. Рио шумно проглатывает слюни, стараясь прокрутить всю просмотренную за жизнь порнуху, будто увиденное в ней можно было бы использовать в качестве учебного пособия. Внезапно в голову всплывает тот раз, когда Токио была в позе наездницы. Движения были чёткими, уверенными, они бы понравились альфе, но Рио в тот момент хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе или провалиться сквозь пол, но не быть под Токио, не чувствовать, как она «скачет». Просыпается страх стать для Берлина второй Токио и просто опозориться. — Я не стану злиться, если ты сделаешь что-то не так в сексе, я не твоя истеричная сука, — Берлин словно читает мысли. На его губах скользит улыбка, когда Рио снова не пытается отстаивать честь Токио, которую в который раз называют «сукой». Это если не придаёт Рио уверенности в действиях, то как минимум успокаивает и призывает к действию. «Назвался груздем - полезай в кузов». Рио сам хотел и предложил "устроить скачки". Он сглатывает и выдыхает через рот, подготавливаясь и хлопая ресницами, словно собирался идти на убой. Однако расслабленный вид Берлина обнадёживал - тот сам хотел и ждал этого, а значит Рио может надеяться на поддержку. Он неловко улыбается и, уложив ладони на плечи Берлина, устанавливает колени шире бёдер того, нависая сверху. Теперь они были гораздо ближе, теперь Рио видел лицо и его выражение, теперь он мог оценивать то, насколько он способен быть "хорошей омегой". Смазка давно уже свободно струилась по бёдрам и капала то на подрагивающий член Берлина, то на его комбинезон. Возможно потом они задумаются о том, что это было несколько непредусмотрительно, но сейчас, даже Берлин был полноценно погружён в процесс. Словно голодный хищник, он быстро нашёл место своим рукам на тазовых костях омеги, неназойливо оглаживая их отдельными пальцами и пока не торопя. Рио смотрит на него слишком жалобно, в глазах слишком много ожиданий и надежды. Ему слишком важно быть «Хорошим мальчиком». Он сделает ради этого абсолютно всё, тем более сейчас. Рио надолго запомни эту течку, ведь она уже стала лучшей за его пока ещё недолгую жизнь. Вопреки стремлению отложить в голове каждое мгновение, Рио упускает момент, когда Берлин оказывается внутри. Член пульсирует, кажется, будто он стал больше, горячее. Рио тяжело дышит, отчаянно хватает ртом воздух и старается привыкнуть. Наверное, дело в расположении, ведь подготовка была отличной, на высшем уровне, Берлин подошёл к ней с тем же трепетом, с каким ювелиры подходят к созданию колец с драгоценными камнями. Проблема скорее именно в психологическом восприятии Рио. Тогда инициатива полностью лежала в руках Берлина, он умело с ней играл, он показывал высший пилотаж, а теперь от «лучшего альфы» стоит ждать лишь минимальной помощи. Это сравнимо с тем, чтобы о доверить школьнику стрелять из пистолета по банкам, а самому отойти в сторону. Неуверенность пожирает кости. Рио трясёт, а он слышит: — Успокойся, малыш, успокойся. Я не стану тебя кусать против воли. Всё хорошо. Все мы с чего-то начинали, ты не научишься, если не попробуешь. — Разве для развития навыка... Не нужна практика? — А кто сказал, что у нас не будет этой практики? По коже Рио пробегают мурашки. Он готов костями лечь, но получить этот второй раз. Он не хочет, чтобы ограбления подходило к концу. Тогда придётся расстаться с Берлином, а жить как раньше не выйдет: Берлин слишком раздразнил. Он сделал так, чтобы ни один другой альфа не смог с ним сравниться. Рио опирается на колени, на руки, упёртые в плечи Берлина, и пытается двигать тазом, медленно встревоженно поднимаясь и по хлопот ресниц вновь опускаясь на выдохе. Угол проникновения был иным и Рио мог поклясться, что именно этот угол был самым правильным, самым проникновенным, а главное он мог видеть лицо Берлина. Кажется Рио был готов кончить только от того, что видеть его, ощущая его внутри и чувствуя его кругом. Он трогал, слышал и ощущал. Это сладкая пытка. Ладони Берлина лежат на талии и охотно направляют, вынуждая чуть ускорить темп. Однако Рио потребовалось чуть больше времени, чтобы осознать, что руки его не ведут, а удерживают и на самом деле движется именно таз самого Берлина, мерно выбивающего из Рио последний здравый рассудок. Кажется Рио что-то неразборчиво лепечет, потому что Берлин пытается его успокоить, переместив одну из рук на спину и прижав ближе к себе. Инициатива полностью принадлежала лично Рио однако в мгновение ока она перешла в крепкие руки Берлина, уткнувшегося носом в шею омеги. Он пыхтит, а иногда издаёт звуки походящие на рычание, но не грубое, а скорее напоминающий подавленный стон. Действия резкие, практические остервенелые, а Рио внезапно вспоминает про необходимость мести и откровенно скулит, вытягивая шею на сколько только он способен. Хорошо. Как же сейчас хорошо. Рио уверен, что ничего лучше в жизни уже не попробует. Он знает, что если попросит, то Берлин снова даст ему желаемое, но оно не сможет стать вровень с первым разом, когда удалось раскрыть себя, что ли. Рио никогда и не думал, что быть омегой настолько приятно, что можно не только приносить кому-то удовольствие, но и получать его. Токио не особо о том беспокоилась, она любила критиковать и требовать невозможного – поведения альфы. А Берлин другой. Он не обещает воздушных замков, остаётся сволочью, но ценит будто больше, чем Токио. Наверняка она, узнав о произошедшем, закатит истерику, а Рио… он даже не постарается оправдаться. Он не хочет её больше видеть, не хочет больше знать, не хочет больше позволять вешать себе лапшу на уши. Он ни черта не выше своего пола. Он не другой. Он омега, которому нравится подчиняться, чувствовать себя слабым в сильных руках и получать удовольствие от члена внутри себя. Ещё несколько толчков, и Берлин кончает. Первая реакция Рио - попытаться отстраниться, но его придерживают, не позволяют отстраниться. Он чувствует, как внутри него разбухает узел, поскуливает, прижимается и чувствует широкую горячую ладонь на своей спине, а потом и ласковый, полный неподдельной нежности голос: — Ты большой молодец, малыш. Приятная дрожь проходит вдоль позвоночника и разбегается по всему телу. Сам Рио ещё не достиг развязки, но он никогда прежде даже не представлял, что чужая кульминация может быть настолько чувственной и желанной. Он укладывает свою голову на чужое плечо и тихо мурлычет, прикрыв глаза. Рио думает, точнее даже, надеется, что ближайшее время они так и просидят в обнимку, пока узел не сойдёт, а лучше ещё дольше. Однако рука Берлина скользит по спине ниже и сперва гладит по животу, внизу которого ощущается бугорок, а после захватывает ладонью член Рио, от чего тот внезапно охает. — А ну не спать, малыш. Мы ещё с тобой не закончили, — тон настолько игривый, что Рио кажется, что это ему мерещится. Вот только, широкая ладонь, в которую небольшой член ложится идеально, и мерные, практически фантомные, толчки ощущаются чрезмерно реально. Бёдра Берлина двигаются, но рука, оставшаяся на пояснице, удерживает от скачков, отчего член внутри хоть и движется, но даже не выходит. Несколько шершавая ладонь неспешно надрачивает, идя в дикий резонанс с активными толчками. Рио кажется, что в глазах начинает темнеть. Он стонет в полное горло и не замечает, как вновь превращается в портативный трактор, мурлыча громче бурмашины, работающей в подвале здания. — Сука... — мычит Рио, готовясь с минуты на минуту кончить, распластавшись на Берлине выжитой до сухо половой тряпкой. — Не стоит говорить о себе так плохо, малыш, ты никакая не сука, ты очень хороший омега, — ласково рычит Берлин. У Рио перехватывает дыхание от простых нежных слов, от тона альфы, его прикосновений, осознания интимности момента. С Токио никогда такого не было, даже метку от неё Рио хотел получить больше для того, чтобы убедить себя в серьёзности их отношений. Ничего внутри не трепетало, не старалось выпросить, не было готово к укусу от Токио. А с Берлином, наверное, в сотый раз всё иначе. Каждая клеточка тела и разума Рио жаждет, чтобы Берлин оставил метку. Она будет самой правильной. Самой желанной. Самой необходимой. И Рио решается попросить: — Можешь... Ты можешь оставить мне метку? — Вот так сразу, малыш? Ты уверен? Не боишься, что твоя дорогая сучка Токио не оценит? — Мы с ней расстались. — Когда? — Прямо сейчас. А ты мне обещал... На лице Берлина расплывается довольный звериный оскал, отдающий наслаждением от небольшой победы. Рио коротко мурчит и вытягивает шею, как бы приглашая и умоляя одновременно. Внутри него что-то трепетно сжимается в ожидании. А Берлин, немного помедлив с целью раздразнить, всё же смыкает челюсти на чужой шее, срывая с губ омеги жалобное мычание. Ощущения совершенно иные: у Токио клыки тупые и укусила она сильно, но неохотно, быстро отстранившись, словно с отвращением, а сам укус после очень долго болел, отказываясь заживать; клыки Берлина острые, как наточенные хирургические инструменты, сила челюсти невероятная, но он томит, правильно распределяя её, так, чтобы не причинить лишней боли. Берлин заботиться и кажется даже беспокоится за чужой комфорт. Берлин оставляет свою метку, а после этого смотрит в глаза и облизывается. Да, из-за неудобности позы метка возможно вышла не идеальной, но Рио абсолютно плевать, ведь он чувствует, что именно она самая желанная. Берлин не зализывает укус, но очень осторожно гладит по спине и прижимает к себе, одним своим теплом успокаивая и даря то чувство защищённости, которого не хватало Рио на протяжение всего времени отношений с Токио. Хочется развернуться и поцеловать Берлина, а потом обнять и никогда не отпускать его. Да хотя бы просто побыть ещё немного счастливым, закрыться в этом пыльном кабинете и никого из команды не подпускать. Однако частички оставшегося разума понимают, что всё это блаженство не продлиться долго: тяжёлый запах Берлина проникает так глубоко в тело, что кажется пропитывает его целиком, как мыльная вода губку, но теперь он не давит, а успокаивает и дарит истинное блаженство. Разум, понимая, что всё это скоро растает как снег в апреле, отчаянно принимать происходящее не хочет, потому Рио и выдавливает: — Я не хочу возвращаться... — Малыш, всё в твоих руках. Вы, омеги, конечно, кое-где и слабые, но зачастую именно вам решать, как у вас сложится жизнь. Ты можешь либо продолжить страдать вместе с сучкой Токио и пытаться быть тем, кем никогда не будешь; либо принять всю прелесть своей натуры, послать людей, утверждающих, что ты не ты, и найти себе достойного альфу. Может быть, и не одного. У тебя симпатичная мордашка, альфы на такое легко ведутся. Просто постарайся анализировать не только компьютеры, но и людей, малыш. Тогда у тебя будет достойный муж или жена. К счастью, Рио вовремя прикусывает язык и не говорит, что ему не нужен «достойный муж» или «достойная жена», важен лишь Берлин. Нет, тот подобных заявлений не оценит. Он может сколько угодно рассыпаться на медовые речи, его прикосновения могут быть самыми нежными, но он сам по-прежнему остаётся собой – альфой, которому не нужны отношения с «напарником». Просто секс без обязательств. Это для Рио процесс перевернул мироощущение, а для Берлин был обычным делом. Наверняка он успел трахнуть ни один десяток омег, А Рио запомнится лишь из-за обстоятельств секса, но не более. Он это понимает, от того ему и хреново. Он сильнее цепляется за Берлина и пытается не реветь. Слезами горю не поможешь, но их природу можно преспокойно списать на боль от метки, а не от разбитого сердца. Оно поноет, позудит и однажды перестанет, а метка превратится в белёсый шрам. Пока Рио ловит момент и наслаждается теплотой чужого тела, не думая, что ждёт за пределами пыльного кабинета. Рядом с Берлином тепло, а главное безопасно. Никогда прежде Рио не ощущал себя настолько защищённым, как сейчас: в банке Испании, окружённом полицией, журналистами и военными, в объятиях самого главного альфы-негодяя, если не страны, то как минимум их команды (так как главным альфой-негодяем всего здания он так же не может быть - ведь внутри всё ещё находится Артуро Роман), со свежей меткой от него на тонкой шее, с его членом и опухшим узлом внутри себя. Рио совершенно не хочет думать, что же будет дальше - ведь их наверняка слышали - и как он будет объясняться с Токио или ещё хуже с Профессором, который строго на строго запрещал какие-либо отношения (метка же считается за начало отношений, да?). Хотя возможно со вторым будет даже проще, ведь произошедшее можно будет объяснить природой (которую в силу своего пола Профессор понимает лишь в теории) течки и особого влечения к сильным... К тому же, все "меры предосторожности" были соблюдены - Берлин был готов. Однако Рио ловит себя на мысли об отцовстве и их диалоге на эту тему, внутри становится слишком тепло, а мурчание звучит непроизвольно. Берлин со всеми его качествами - был бы хорошим отцом. Пока они трахались всё внимание было отдано процессу, поэтому никто не обратил внимания на то, что происходило за окном: несколько полицейских машин быстро выехали куда-то из круга оцепления. Вернулась обратно через час лишь одна - Ракель Мурильо взяла след и собиралась уничтожить голову операции.***
