Чему не миновать, тому быть.

Жить по понятиям злоебучей Гидры — это не жить вовсе, скорее пародировать чью-то чужую жизнь, существовать от одной команды до другой, и не весть, какой именно она будет в тот или иной день, совсем чернушной или, ради разнообразия, тёмно-серенькой. И, что весьма интересно, Брок пребывает пока что в тёмно-серенькой фазе, той, которая обычно бывает перед расстрелом, если же опять поминать лихом Александра Пирса, подонка всех подонков. В славные времена, когда старый добрый Кэп разъебал не только неприятелей, но всё здание ЩИТа, Рамлоу остался в запасе, неудачном и тягомотном ожидании, ведь рано или поздно лавина снизойдёт на его бедную голову, и вулкан взаправду извергся, однако на сей момент командиру СТРАЙКа бахнуло чуток за сорок — милый возраст, чтобы тряхнуть стариной — и сомнения накрыли его медным тазом: дело в чёртовом задании, кое Пирсуля подбирал ему, посмеиваясь, и пока что известно, Брока устроили в сомнительную организацию. Сомнительную, блядь, тем, что здание находилось в соседнем городке Арлингтоне. Не больно уж и плохо, да кой хер туда, скажете, тащиться? Это не тащиться, вернее тяпнуть, что пробежаться туда-сюда, только, разумеется, без «сюда». Рамлоу в теме уже несколько месяцев, судорожно отсчитывая, через сколько недель будет годовщина с новой должностью — медовый год, так как месяц один-второй пролетели, точно в тумане, незаметно. Командиру — бывшему, к слову, на данный момент — рано утром звонят, где-то часиков в пять, и он небрежно прикладывает мобилу к уху, прижав её плечом, пока наливает стакан остуженной в холодильнике воды. Сообщают, как ждут его — угадайте где? Правильно — в родном Вашингтоне. Льстит ли редкое воспоминание о нём за год без недельки? Ну, конечно, льстит, спрашиваете тоже... Чуть не обоссался от радости, да, благо, вспомнил: пока только четвёртый десяток — не шестой. Чего требуется-то от командира? Да нихуя интересного: довезти себя как-то в автобусе в целости и сохранности, а остальное Пирс придумает по ходу. Расклад прост, как оказывается, ничего мудрёного. Агент кривит морду, выслушивая нудный голос по ту сторону телефона, и кивает сам себе, мол, ясно ему, однако скорый отъезд воспринимается не таким резвым, словно есть ещё полчасика обтяпать мини-прощание с привыкшимся коллективом Арлингтона, славного города, ставшего ему временным прибежищем. Уточнить время хотелось — вот и уточнилось: — Нет, Рамлоу, не борзей, никаких чаепитий с плюшевыми медведями — они и у нас, в Вашингтоне, будут тебе — потом приедешь и угостишь всех пончиками, — очень уж вежливо, знаете, аж до скрежета зубов отвечает абонент, и не подумать, якобы случайно эдакий любезный попался. Спецом нашли, чтоб командира злить, не иначе. — Ащ-щ, а так хотелось жирную офисную жопу, чтоб годовой стаж был виден, — сочится сарказмом Брок, досадно склонив набок башку, и оставляет небольшой стеклянный кувшин с водой  на столешницу, на которую тут же опёрся ладонью. — Не беспокойся, стаж перестало бы быть видно после танцев в тренажёрке со ждущими тебя здесь медведями, — не смягчается собеседник, презрительно относящийся с нихуя сделанного. — Да ты смеёшься? Какие танцы? Вопрос мотивирован начинающими побаливать плечами, точно ломление в костях, и не каким-каким: приходится лишний раз укрываться по горло, дабы пуще прежнего не ныли, собаки несчастные. На мельтешащем шороховатостями проводе — верный знак плохой связи — появляется чужой говор: — Стриптиз, милашка, что ещё?! — нарочито-весёлый и ядовитый голос, прорывающийся сквозь шумы, точно играющий в больше в уме, чем в действительности. Командира практически парализует от знакомого голоса, причём приевшегося слуху до головной боли, и едва ли он может различить, кто стебётся над ним, помимо беспощадного на скепсис связиста. Вот-вот наклёвывается догадочка, да пропадает в тумане неизвестности. Знакомо, пиздец знакомо. Определённо запрещённый приём от незнакомца, раз оператор бранит его и советует более раза не высовываться. К чему секретность? Блядь, кто это? Брови невольно сводятся к переносице, и рожа принимает озадаченный вид, будто предчувствие западни оправдывает себя мало-помалому. Особо не даёшься диву, когда работаешь на хуевого Пирса, но иногда тихуюничество босса откровенно досаждает, ведь задание никогда не предскажешь наперёд, зато исход — да: выполнил — умница, проебался — покойничек. — Кто на линии? — уточняет Рамлоу, не имея предположений, отчего пошла неофицальщина, и кошки внутри скребут, скребут, скребут, скребут. Что-то не то. Не порядок. — Узнаешь. До связи. Вот тебе и Гидра, все ответы уже посмертно: кого, за что... А там и похрен. Уже не колышет. Совсем. Преисполненный незнанием предстоящей работёнки командир смирно дожидается шести часов, прежде чем скачет оленем искать нужную автобусную линию А58, коли на ней дешевле всего получается убрать восвояси со скромной спортивной сумкой, содержащей личные вещички. Кинув свою упругую задницу на свободное сидение в глуби автобуса, самом что ни на есть конце, агент шевелит мозгами, кому там до сих пор не случалось молиться, и, смекнув, мысленно молится: «Деметра, миленькая, детей пока не надо, но, коли суждено, папке бы их оформить временный статус бессмертия не помешало, понимаешь?». Поездка проходит без приключений, вполне сносно, и на выходе его ожидают двое из его отряда: Джек Роллинс, верный зам, и Джейми Филстер, шутливый ублюдок. Командир — человек, отвыкший от сей компании, но всё равно протягивает сухую ладонь, крепко пожимая руку и одному, и второму, ведь рад в глубине зачерствевшей души видеть хлебальники своих мальчиков. Чьи ж ещё? Уж точняк не Пирса, твари неблагодарной. — Вот так встреча. Хорошо выглядите, парни, но я лучше, — немногословно обращается к ним Брок вместо банального приветствия, так как увидеть друг друга — и так нихуёвое приветствие в настоящих условиях. Служба тяжёлая. — Взаимно, командующий, — урчит с довольной улыбкой Филстер, не растерявший веселья с последней встречи, и эта долбаная бритая башка разбила не один нос в своё время. Есть что вспомнить. — Ага. Пошёл ты, — как всегда краток Джек, чьё лицо теперь украшает кривоватый шрам: от челюсти до глаза, который чудом остался не задет. Он не ждёт минутки для привыкания, сразу окунаясь в типичную их команде среду, наполненную подколками. Не сказать, что безобидными. Не требует особенного зрения вид мотоцикла, и тогда-то рождается замысел того, как пешком добираться до штаба, местонахождение коего надёжно засекречено. Да, блядь, даже сейчас. Палец командира разгибается и ленивым жестом указывает на транспорт, точно прося пояснить, что за фигня будет происходить райские недели до завершения миссии. Конечно, зацепиться за какую-то хуйню сзади в пределах возможного и пробежать парочку ахуительных километров, да на кой себя на прочность испытывать и выставлять кретином тяжёлой степени, эдаким спортсменом по езде на инвалидных колясках. Весело и уморительно, и всё-таки добраться бы надёжным методом. Ветерок слабый, и погода незябкая настолько, что Рамлоу обходится чёрной кофтой с молнией на вороте, однотонными штанами-карго с ремнём, плотно обхватывающим бёдра, и рабочими ботинками на шнуровке, то бишь берцами. — Не-не, ты на проверенном средстве передвижения, — разубеждает Джейми и, извлекая из нагрудного кармана кожанки ключи, кидает в руки, и упас же Господь от травмоопасных происшествий по началу рискового действа. — Езжай за нами, начальник, — подсказывает, усаживаясь позади Роллинса на мотоцикл и придерживаясь — увы, не за талию зама, было бы зрелище, скажите? — за сидение. — А я-то думал, на ковре-самолёте, — фыркает Брок, рассматривая ключики и нажимая на разблокировку замка, чтобы дверки пиликнули и сообщили, где тачка есть-то. Не в Арлингтоне хоть, а то всем штабом бы посмеялись. И, если на чистоту, ничего потешного в сём нет: ты тратишь столько же денег и времени на обратную дорогу, мрачно осознавая, что любая выкинутая дурь приравнивается к пуле в лоб. Раздаётся соответствующий звук, и ореховые глаза командира хищнически метаются к расшумевшемуся объекту — грёбаный Nissan Rogue, к счастью, третьего поколения, иначе потом материл бы хренов вариатор, хотя проблема актуальна, так что не время разевать хайло. Всегда необходимо держаться в тонусе. — Как-нибудь в другой раз, — сухо отвечает Джек, и страшно представить, куда могут зайти технологии Гидры, коли верхушке взбредит придумать заморочную херню. — Переживу, — вздыхает Брок и щурится от утренней яркости, коя не жёлтые лучики солнца, скорее холодный свет чистого неба. — Впрочем, поехали уже. Я за вами, и держитесь на расстоянии, только привыкаю к тачке, могу маленько почудить, — он уже видит будущую картину, как сдаёт вперёд, когда следует назад. — Так точно, начальник. — И мне связист обещал чаепитие, поэтому я с него спрошу, — шутливо угрожает с серьёзной миной. Кажется, чуть погодя, через открытое окно машины слышно, как Филстер сообщал что-то про чай, якобы командиру захотелось прогреть горло или в подобном ключе. Итоговой точкой становится замок Кериоле — шутка, разумеется, туда бы не пустили совсем — и Рамлоу, заходя в несвойственное их организации заведение, силится над собой, дабы не откровенно пялиться с пренебрежением на все богатейские замашки, ведь морально остался в подвале с Зимним солдатом. Сканируя новёхонькую обстановку, допирает: не больно тут всё и ново, точнее выразиться, мол, здание в разложенческом этапе, ведь стены кое-где покрыты пылью, осыпаются и меняют исходный цвет, состарившись. Джейми и Джек остаются на входе, ссылаясь на не менее важные делишки, и уматывают хрен пойми куда, оставляя приятеля в гордом одиночестве. Навстречу ему пиздует работник этого «чудесного» заведения — скажем так, злачного не из-за плохих условий, а скорее из-за избытка сомнительных личностей на квадратный метр. Местный парнишка одет почти что прилично: костюм, хоть и потёртый на локтях, но костюм. Брок косится на него и тупит — не может раскусить, какую хуёвую роль ему отвели в этой долбаной постановке: то ли статист, то ли мишень, то ли просто ещё один мудак на фоне. Как повезёт, хотя никому никогда обычно не везло, может, самую незначительную малость. — Что от меня требуется? — строго выдаёт сдерживаемый интерес, давящий на потрёпанные нервишки, и, конечно, уже немного похуй на собственную участь. «Будь что будет» — девиз командира. — Разве кто-то не изволил чаю? — лупится большими болтами паренёк, указывая куда-то дальше, то бишь на кухню. Речь броская, вычурная, со сраным подвывертом, словно взаправду сбежал вчерашним днём из дворцовой прислуги. Настоящий кретин. Тикающее молчание подталкивает работничка — этого месяца, так как все тридцать битых дней отряд будет стебаться, орудуя образами парня — растянуть тонкие губы и пролепетать: — А вы, я смотрю, весьма капризный. — Чего ты в самом деле? Нет, — упирает ладони в пояс Рамлоу и качает головой, словно успел разнести чьи-то надежды в пыль, разъебать в пух и прах. — Я просто... мерзкий, — уверенно заключает он, найдя идеальное самоопределение. «Просто мерзкий» — точнее не скажешь. Браво, блядь. Единственная проблема — до сарказма шефа мозги большинства не доезжают. Тормозят на полпути, тупо уставляются, как баран на новые ворота. Парнишке нечего ловить, потому он и смекает продолжать, как ни в чём не бывало: — Пойдёмте, сэр, — с почтительностью ведёт его по коридору, где деревянной обивкой высокие светлые стены обделаны где-то под полтора метра, если точнее быть, то чуть выше, и пугает, какие страсти достижимо придумать в пределах огромного здания. Брок устаёт от формального цирка вежливости, где жонглируют любезностями, точно не запихнут тебя в кровавую бойню при первой возможности, хотя нет, поправочка, каюсь за некорректность, — при первом намёке на что-то пиздец опасное, несопоставимое с выживанием, параллельное базовому сочувствию. — Ну, раз уж «сэр», то пойдёмте, — подавив тягостный вздох, командир парирует в той же уродливо-напыщенной манере, искривлённой собственной неотёсанностью, и движется следом, на мгновение проводя рукой по лбу, стирая несуществующую испарину. Они вваливаются в комнату для чаепития и размусола другой пищевой провизии. Блок обладает компактностью и, к удивлению, простором. Почему к удивлению? Потому что, по факту, комнатную площадку можно поделить на две половины — кухонную стенку и свободное место — которые разграничивает барная стойка, встроенная в кухню и служащая перегородкой, она выполнена в п-образной форме и схуячена из природного камня. На столешнице выставлены несколько вазочек с печеньями, вафлями — сухомяточки, по мнению Рамлоу, равнодушного к сладкому. — Могу присесть? — вполголоса бурчит помотанный дорожкой мужчина, находящийся под впечатлением от состояния «еду на сцеплении» при высоких оборотах двигателя на подогнанной любезно тачке и, знаете, не просто, а с улыбкой, нежной такой, до дрожи, типа усёр, ради вежливости, перед дерьмом, которое вскоре выкинет. — Почему нет? — вопрос, который сам по себе тянет за собой немой, но красноречивый взгляд: «Ты совсем ебнулся, дебил?». — Хуй его знает, дай-ка подумать... Может, дилдо выскочит? — раздосадовано разводит руками командир, уже предвкушая грядущую воспитательную лекцию. — Выебать меня на фронте тупых вопросов пытаешься, блядь? Не выйдет. Отставить хуйню, пидрила. Он накрывает спинку стула лапой, с грохотом отодвигает его и плюхается, складывая руки на столе, будто скоро уронит на них отяжелённую усталостью башку. Работник игнорирует, закусив нижнюю губу и не пожелав организовывать дальнейшие трудности со сварливым начальником, и просто ставит на каменную столешницу фарфоровую чашечку, кою быстрёхонько подхватывают длинные пальцы до того, как паренёк успевает отвернуться, не подняв глаз. — Ай, как хорошо-то, Боже ж ты мой! — восклицает появившийся из неоткуда мужчина, склонившийся над стойкой у плеча Рамлоу и похлёбывающий кипяток, что только по остужению на чай смахивать начнёт, пока всего лишь адски нагретая вода. Брок бы вообще никого не трогал, и ему, к слову, тоже чай обещали, но так и не дали. Грубые пальцы вцепляются в молнию куртки, резко дергают застёжку вниз:  горло надо освободить, воротник душит аж до подбородка. В помещении-то тепло, не обморозишься — температура славная, комфортная. Ан нет, опять незадача: широкая лапища хватает его за шею сбоку, притягивая в ухабисто-равнодушные объятия, и обожжённые чаем губы жадно прилипают к твёрдой скуле. Больно — и не только от температуры — горит кожа, горит всё нутро, ведь неожиданно, блядь, до одури. И поцелуй радует чмоканьем и тяжким отлипанием, словно слюни придурка содержат дохуя клея — строительного — причём настолько приятно, что едва ли у командира глаза не закатываются от растяжимой доли удовольствия. Шутка, ясен пень, он бы выбил всё дерьмо с кишками из любвеобильного придурка, вцепившегося в него, как тузик в грелку. Ореховые глаза Брока мечутся из стороны в сторону, вправо-влево-снова вправо, а на его охеревшей морде чётко читается: «Какого хуя только что произошло?». На щеке менее гадостным не делается влажный, пылающий след. Незнакомый ублюдок не отстраняется, продолжая висеть над ним в той же фамильярной позе, и, скорее прочего, его ухмылка становится шире, глаза ебануто блестят от неподдельного восторга, точно он только что нашёл новую любимую игрушку. — Теперь ещё лучше, — сипит незнакомец сладким, ядовитым шёпотом прямо в ухо ошеломлённому начальнику, и пальцы, всё ещё сжимавшие шею Рамлоу, постукивают по коже в такт какой-то веселой мелодии, известной исключительно мудаку. Внимание переключается на работника: — Прям как твоя сестричка... Ах, нет, погоди... — наконец отпускает чужую шею движением, схожим с толчком, дабы похлопать по обожжённой щеке ладонью в жесте одновременно унизительном и якобы дружеском, и затем выпрямляется и сгибает пальцы в кулак, прижимая к губам в задумчивости: — Это была твоя мама, вечно путаю. Брок также выгибает указательный палец, не удосужившись взглянуть на страстного мачо, и вздёргивает брови, пребывая в натянутом напряжении. — Я на него работаю? — пилит выпытывающим взглядом эдакого ебаната-дворецкого и собирается морально глаз высосать за чмок-сюрпризики. После молчаливого виляния головушкой Рамлоу в мыслях победно вскидывает кулак, ведь раз не босс, то и навалять в рамках допустимого, однако тревожит кое-что помимо: — Это был мой чай? — вера покрывается углем после кивка, и рожа командира омрачается. Чаю он сегодня не попьёт, видимо. Судьба такая. — Вы у меня дорыпаетесь... Поднимается неспешно со стула и в конце концов оборачивается, воочию знакомясь с тем подонком, что любит раздавать сладкие поцелуйчики серьёзным и опасным агентам. Звучит так же убого, отвратительно и при этом до идиотизма смешно, как и выглядит. Кулак у начальника тяжёлый — обычно хватает пары ударов, чтобы вырубить свет — но не в этот раз: пальцы вдруг разжимаются сами собой, руки повисают словно бескостные. — Роджерс?.. Те же голубые, ясные глаза, добрые до неприличия, та же капитанская улыбка, та же гора мускулов, высокий рост, тот же полуигривый шаг назад с поднятыми в сдаче ладонями, но атмосфера вокруг него теперь другая, взбалмошная, жестокая, с маниакальным тактом, волосы не светлые, а короткие тёмные, зачёсанные назад и выбритые на висках, и есть чёртовы усы... Отчего-то небесные глаза сужаются, резко контрастируя с широко распахнутыми ореховыми, застывшими в ошеломлённой идентификации. И те, что небесные, не узнают в ответ. В них пустота, блеск, веселье — всё, кроме узнавания. — Чай? Серьёзно? — фыркает недавний незнакомец, вновь с язвительностью, и нет ему дела до их момента, плевать, он ничего для него не значит. Таращатся, и Бог с ними, хоть до утра. — Это напиток для старушек из книжного клуба. Мы же здесь мужики, — произносит с фальшивым сожалением, будто это единственное, что вопиюще беспокоит ныне. — Мужики пьют кофе. Чёрный. М, солнышко? — уступчиво. На кой он такой? Почему не слышит, не отвечает? Отчего не признаёт вслух?