good for you

Вечер пятницы — это, наверняка, то, ради чего живут многие: ради чего все пашут рабочие будни как угорелые и укушенные в задницу; ради чего все терпят надоедливые выпады начальства в свою сторону, покрепче сжимая челюсти, дабы не выдать что-то эдакое, позволяющее уволить себя на месте; ради чего, в конце концов, люди идут на компромиссы, лишь бы их выходные остались святыми и нетронутыми, даже если это подразумевает переработку в среду, когда силы и так в ограниченном количестве, чтобы дотянуть до этого самого вечера пятницы. Для каждого человека понятие развлечения кардинально отличается, как и следует ожидать. Для кого-то идеальным завершением рабочей недели станет поход по магазинам и модным бутикам со знакомыми — такими же работягами, старающимися протянуть очередной месяц на оклад, что вроде бы и нормальный, а как будто граничит с минимально позволяемыми выплатами, словно занимаешься благотворительностью, а никак не пытаешься обеспечить себя ресурсами для пропитания и проживания. Дорогие цацки и приятные на ощупь ткани показывают им, что стремиться есть куда, если хочешь быть способным заиметь это все и блистать при каждом удобном, да и не совсем подходящем, случае. Кто-то терпеть не может чужое присутствие, почти нарушающее пресловутые личные границы, и, сломя голову, бежит домой, что бы он не представлял из себя, смотреть новую серию слащавого сериала, в котором главные герои раскрывают все карты и обнажают свои души, признаваясь в любви, аж в самом конце после многочасовой эпопеи. Под данное времяпрепровождение отлично попадаются полуфабрикаты в холодильнике или заказывается фастфуд, чтобы побаловать себя хоть чем-то и постепенно насладиться чувством полного душевного удовлетворения и очищения мозга от собственной драмы, преследующей большую часть жизни. Некоторые ненавидят киснуть в стенах своих квартир, а бутики не кажутся такими уж заманчивыми, поэтому они, не церемонясь со своими тараканами в голове, толкают дверь клуба и погружаются в аттракцион из бесящих софитов, громких ремиксов и жара, дрыгающихся в такт музыке, тел, чтобы, как им кажется, оторваться по полной, а, на самом деле, заткнуть зияющую дыру одиночества кем-то встреченным по случайности в том же месте развлечения. Алкоголь льется в рот рекой, а блевотина выпускается водопадом, подначиваемым поглаживаниями по спине. Что значит вечер пятницы для Ки-Хуна? Конечно же, как и для всех среднестатистических трудяг, ознаменовывает конец податливого мучения и невозможности огрызнуться в ответ невыносимому клиенту, захлопывающему дверцу машины на выходе так, будто хочет, чтобы транспорт тут же превратился в груду металла, которая задавит водителя и, желательно, всех, кто смеет портить настроение. Впрочем, Ки-Хун мог бы заработать состояние, если бы соглашался таксовать по ночам или выходным, или совмещая и выходя на работу в ночь выходного, но его это не особо колышет: он зарабатывает достаточные деньги, чтобы не обрекать себя на развозку агрессивных пьяных, ищущих поводов выпустить пар и подраться; печальных пьяных, вываливающих всю тяжесть своего существования на Ки-Хуна, так же отчаянно мечтающего попасть домой; веселых пьяных, голосящих во все горло песни, не выветрившиеся из памяти после караоке-баров; страстных пьяных парочек, устраивающих ему бесплатное прослушивание порно на задних сидениях. Нельзя сказать, что Ки-Хун испытывает отвращение к ним всем — нет. Он прекрасно понимает их и все причины, заставляющие себя так вести. Работать шофером по большей части весело и приходится по нраву Ки-Хуну, что превосходно справляется с поддержанием бесед, высказыванием советов по инициативе пассажиров и вождением, которое он освоил, кажется, в утробе матери — сколько он себя помнит, всегда любил водить любой транспорт, будь то велосипед или недешевая машина таксопарка. Просто осознание того, что его пассажиры, хоть как-то, но отведали отдыха и того, что ждали выполнить, а он все еще приклеен к водительскому сидению и проезжает одни и те же улицы несколько раз за смену, навеивает хандру на него. Поэтому, к превеликому счастью, он довозит пассажира до какого-то распиаренного кафе с огромными панорамными окнами, через которые видно, что все столики, даже вплотную поставленные, заняты, и разворачивается, направляясь в таксопарк, чтобы отметиться в журнале и со спокойной душой поплестись домой.  Пока Ки-Хун выруливает на дорогу, ведущую в нужную сторону, он размышляет о том, что представит из себя этот вечер пятницы. У него нет в мыслях вариантов, включающих в себя что-то, кроме квартиры, в которую хочется вернуться невероятно быстрее, чем обычно. Причина, вероятно, не в уютном доме и его скромном обустройстве, а в том, кто находится там уже полчаса, судя по последнему разговору. Сан-У освободился в привычное для него время и никак не напрягся, когда Ки-Хун с сожалением объявил, что задерживается, а лишь заверил его, что все в порядке и он, конечно же, будет его ждать. А еще, что любит его и надеется, что он аккуратен и не вытворяет ничего похожего на «Форсаж», только на сеульских улицах.  Безусловно, Ки-Хун не воплощает иррациональные и навязчивые мысли в реальность просто потому, что не дурак рисковать и благополучием всех присутствующих, и работой, что предоставляет все необходимые средства. Он в курсе, что Сан-У чрезмерно беспокоится из-за такой работы, постоянно присылая ему новостные посты об автокатастрофах и их жертвах и в полу шутливой форме, но так же настороженно, умоляя Ки-Хуна, чтобы тот был осторожнее и два раза думал, прежде чем совершать поспешный маневр, сокращая время движения. Ки-Хуну немного грустно, что из-за него так волнуется возлюбленный, но с другой стороны, до сих пор слышать, что о тебе кто-то заботится греет сердце. Особенно вызывают улыбку, очевидно, заветные три слова, в которые Сан-У вкладывает очень глубокий смысл и значение. Ки-Хун заметил, что в последнее время мужчина стал пытаться больше эмоционально раскрепоститься, произнося вещи, что раньше вводили его в краску, и совершая действия, до этого требующие долгих раздумий и сбора смелости. Сан-У завел привычку всегда напоминать Ки-Хуну о том, что он любит его, но только по телефонному звонку. Может быть, по той причине, что ему пока сложновато так прямо говорить это в непосредственной реальности первым. Если Ки-Хун сам начинает признание, то возлюбленный, непременно, подхватывает и возвращает с такой яркой искренностью, на которую способен. Как правило, Сан-У восклицает слово «люблю» в очень сильных переживаниях, будь они позитивными в виде вызываемой восторг близости, или не совсем радостными в форме неизбежной ссоры или эпизода морального самоуничтожения. Слышать, как молчание перед откровением с каждым разом становится все короче в целом может подбить гордые слезы Ки-Хуна на выход, но он, конечно, никогда не расскажет об этом Сан-У.  Еще одна вещь, которую Сан-У начал непрерывно исполнять, — держать Ки-Хуна как можно ближе к себе в общественных местах. Сперва это озадачивало Ки-Хуна, так как он не мог понять видимого повода так прижиматься к, хоть и любимому и желанному, но Сан-У, который до какого-то определенного дня, конечно, не отмахивался и не шугался от любого касания со стороны возлюбленного, но предпочитал все-таки соблюдать приемлемую дистанцию снаружи. Тем не менее, у мужчины будто произошел какой-то щелчок в голове и с тех пор он не отрывает рук от талии Ки-Хуна, когда они идут по дорожке к их жилому комплексу, стоят у светофора, ожидая смену красного на зеленый, или даже сидят на скамейке, что может быть чуть неудобным. Ничего более интересного Сан-У, конечно же, себе не позволяет. Тем не менее, это хорошее продвижение в плане выражения привязанности и чувств. Ки-Хун это четко осознает, несмотря на то, что ему самому физическая близость и ласковые слова даются куда легче.  Он никогда не считал небольшую зажатость Сан-У проблемой, зная, что, во-первых, он является таким человеком и это не плохо, а, во-вторых, череда разнообразных событий в жизни заставила остатки детского простодушия потускнеть, а сердце в каком-то плане очерстветь и забыть о себе на долгие годы. Наоборот, Ки-Хуну очень нравится иногда давить на подтаявший лед своим игривым поведением или обескураживающими касаниями, потому что реакция Сан-У просто бесценная. Разумеется, он не пытается поставить возлюбленного в откровенно неловкое положение, причинить дискомфорт или обидеть — он этого и не делает, давно выучив все, что, действительно, расстраивает партнера. Естественно, Сан-У проявляет достаточно чистой любви, неподдельного интереса и всепоглощающей страсти к нему: Ки-Хун никогда не чувствовал себя покинутым или игнорируемым в их отношениях. Вероятнее всего, языки нежности мужчины — это качественное время и заботливая помощь. Он разобьется в лепешку, лишь бы избавить Ки-Хуна от энергозатратных обязанностей, которые легко можно избежать, если он приложит свои усилия. Сан-У без всяких упреков, страданий или заявлений о том, что он может считаться героем, взял на себя практически все домашние хлопоты, кроме готовки, но только из-за того, что у него это получается неважно. Конечно, это не означает, что без того, что Ки-Хун проведет за плитой около часа, строгая и режа, жаря и паря, Сан-У помрет с голоду — он умеет готовить и с большим энтузиазмом корпит над блюдами в особые случаи, когда хочет сделать приятно возлюбленному, когда у того банально нет желания или когда Ки-Хун не в состоянии. Это может казаться мелочью, так как в их доме и так-то не скапливается гора мусора, а полы не покрываются толстым слоем пыли, ведь они живут в квартире только вдвоем, за исключением приездов Ка-Ён. Однако Ки-Хун полностью осведомлен, что это заслуга его любимого человека, хоть домашний труд и не является особо заметным. При таком раскладе, они оба рады помогать друг другу поддерживать пространство в свежем состоянии и накрывать на стол каждый день, так как, на самом деле, Ки-Хун обожает готовить, медленно наблюдая за тем, как нарезанные и подготовленные ингредиенты превращаются в красиво расставленные тарелки, а Сан-У часто использует уборку и стирку как способ абстрагироваться от тревог или проанализировать что-то в процессе, если для этого не хватило времени. Качественное времяпрепровождение, предоставляемое Сан-У, никогда не разочаровывает и всегда тем или иным способом объединяет их. В первую очередь, будучи постоянно уставшими взрослыми, они ценят возможность спокойного расслабления друг с другом под боком, поэтому, скорее, относятся к виду работяг, бегущих домой к телевизору после утомительной смены. Отличие в том, что крутящаяся программа или шоу не имеют такого значения, как то, что они растекаются в желе, в безмятежной манере поглаживая друг друга по рукам или волосам. Возможно, это бессмысленное коротание времени, но для них такие тихие моменты стоят в топе на первом месте. Если так случается, что в будний день у них есть силы даже после оставления рабочих дел, то Ки-Хун приезжает в Мёндон, чтобы встретиться с выходящим из бизнес-центра Сан-У, и размеренно шагать в сторону ручья Чхёнджечхон, попутно делясь запоминающимися событиями или разговорами с коллегами и клиентами. Часто они могут вспоминать, каким Сеул был в их детстве и молодости и удивляться тому, как все разостроилось за последние два десятилетия. Неспешная прогулка вдоль освещенной городской реки хорошо успокаивает расшатанные нервы, а присутствие близкого действует куда лучше, чем любой источник дешевого дофамина. Впрочем, окситоцина с эндорфинами и так выделялось много при нахождении рядом в таком красивом месте, какая бы погода ни была, а с недавними стараниями Сан-У в виде неотрывной поддержки талии, словно Ки-Хун не справляется с одиночной ходьбой, мужчина чувствует себя молодым и глупым, радующимся от одного теплого касания.  Сан-У, в отличие от Ки-Хуна, предлагающего выпить, чтобы отпустить себя и повеселиться, приглашает возлюбленного в довольно-таки респектабельные рестораны, искренне радуясь, когда тот заказывает, не смотря на ценник, или все-таки идет на поводу у старшего и они устраиваются в привычных домашних кафе в их районе, смакуя еду, приготовленную знакомыми тетушками. Бесспорно, Сан-У соглашается и на старую-добрую попойку с Ки-Хуном, потому что это задорно и беззаботно, ведь он никак не сможет унывать, как обычно происходит едва капля алкоголя попадает в рот, когда на расстоянии вытянутой руки сидит замечательный мужчина, становящийся еще более бесстыдным и шаловливым. Сан-У и сам подхватывает волну такого настроения, громко смеясь с шуток Ки-Хуна и не обращая внимания на посторонних, если они решили пьянствовать в соответствующем заведении. Просто он не особо одобряет это, ведь, опять же, заботится об их самочувствии и не самом лучшем здоровье.  На самом деле, что бы Ки-Хун не делал вместе с Сан-У, будь это типичный вечер, проведенный в четырех стенах, или какая-то новая активность в виде посещения фестиваля, о котором он никогда ничего не слышал, — ему всегда радостно и тепло на душе, так как Сан-У постоянно думает о нем, принимает решения, мысленно считаясь с мнением возлюбленного, и предпринимает попытки улучшить их повседневность. Не то, чтобы Ки-Хун этим не занимается — он часто покупает домой вещи, напоминающие о Сан-У и гипотетически нравящиеся ему при любом удобном случае; еще чаще с утра укладывает обед в контейнер мужчины и с улыбкой вручает его перед выходом; обязательно звонит в перерыв, убедившись в свободной минутке, напоминая про глазную гимнастику, чтобы тот не зарабатывал себе лишние мигрени; пишет сообщения, подбадривая возлюбленного словами поощрения и привязанности. Ки-Хун, конечно, так же непрерывно думает о Сан-У, о том, что он делает или как себя чувствует. Порой ему становится неловко, что он будто бесполезный и, по его ощущениям, не делает и трети из того, чем ежедневно занимается Сан-У, хотя партнер беспрестанно повторяет, что Ки-Хун достаточен в любом своем проявлении. Ки-Хун сильно любит Сан-У и всегда беспокоится насчет его дисциплинированного трудоголизма и строгого ритма жизни, раз за разом получая заверения о том, что все нормально и ему не стоит переживать. Иногда он считает себя не подходящим Сан-У человеком, представляя, что тому больше подходит кто-то такой же целеустремленный, а не отчаянный таксист. Однако Ки-Хун не до конца понимает, что мужчине нужен именно он: экспрессивный, чуткий, добрый, страстный с блестящими глазами. Он так любит Сан-У, но, к сожалению, единственное, что он может регулярно отдавать без остатка — это свое жадное тело, свою верную любовь и свои непрекращающиеся эмоции. Ему хочется зажать возлюбленного в объятиях, чтобы тот осознал всю степень его обожания и желания видеть его лицо каждое божье утро. Он любит Сан-У даже тогда, когда тот раздражает занудством и задалбливает дотошностью к деталям или вовсе ворчит словно старый дед без занятия поинтереснее, чем капать на мозги. Ки-Хун воспылает сердцем, несмотря на то, что изредка, но чаще, чем хотелось бы, мужчина приходит с работы абсолютно никакой, отворачиваясь от всех вопросов или предложений, и ковыряется палочками для еды, а после обязательно вымывает тарелки почти на автопилоте, потому что Сан-У всегда берет его руку, оставляя извиняющийся поцелуй, что выражает сожаление о невозможности справиться со стрессом без самоотчуждения, прежде чем провалиться в беспокойный сон. Ки-Хун чувствует вину, не понимая, что ему необходимо сделать, чтобы улучшить состояние партнера, и нужно ли вообще этим заниматься или лучше дать пространство для размышлений и утихомиривания. Ки-Хун теряет свою невыспавшуюся голову от того, каким профессиональным и серьезным выглядит Сан-У, когда рассуждает про фьючерсы, всякие биржевые контракты и клиентов, пока они выходят из дома, чтобы разделиться по пути — инвестиционному менеджеру в метро ощущать все прелести забитых до отказа вагонов, а шоферу пешочком до местного таксопарка поздороваться с дружелюбным начальником и расписаться в журнале о заходе на смену. Ки-Хун чувствует ленивое возбуждение, растекающееся внутри, когда ладонь Сан-У в последний раз скользит вверх по лопаткам, а затем вниз к пояснице, прежде чем покинуть его тело и мужчина с деловым классическим портфелем улыбается, уходя в другую сторону и обещая написать, как появится свободное время.  Чем больше Ки-Хун думает о всех моментах, иногда даже противоречивых, в которых ощущает глубокую привязанность к очаровательному Сан-У, подправляющему очки по пять раз за минуту, тем больше ему хочется быстрее оказаться дома и увидеть его. К счастью, за эмоциональными думами, в ходе которых он, скорее всего, без остановки менял выражение физиономии, он добирается до конечной точки и, найдя свободное парковочное место, он, наспех переключая коробку передач на нейтральную, ставит автомобиль на ручной тормоз, выключая всех потребителей электроэнергии, и выжидает минуту, прежде чем заглушить двигатель и выдернуть ключ из замка зажигания.  — Эй, Сон Ки-Хун, — его окликает звонкий голос товарища, пока он выбирается из водительского сидения, осторожно захлопывая дверь. Мужичок у стойки держит журнал в одной руке, а ручку в другой, не двигаясь ни на шаг, но на его лице расцветает смешная гримаса. — Поздновато ты, — внимательно подмечает он, когда Ки-Хун подходит ближе и так же тупо лыбится, видя дружка. — Ён-Су, уходишь уже? — спрашивает Ки-Хун у коллеги, с усмешкой пихающего ему в руки предметы, и тот будто расцветает, выдергивая сигаретку из пачки в кармане. — Ты же двусменщик, — он напоминает приятелю, пока тот затягивается табачным дымом, а затем выдыхает как паровоз.  — С женой пойдем гулять, прикинь, — Ён-Су разражается добрым смехом, словно озвучивает что-то нереальное и давно забытое, но такое долгожданное и явно радующее его. — Дружище, люблю я жену свою, — мужичок укладывает ладонь на плечо Ки-Хуна, заполняющего поля и расписывающегося напротив них. — Да времени мало стало, надо деньги рубить, — свободной рукой он стряхивает пепел на пол и мечтательно смотрит в небо, как будто получая благословение.  Хороший этот Ён-Су и жена у него милая. Сун-Джа часто приходит в таксопарк, когда ведет детей домой из школы и по пути решает заскочить, чтобы проведать трудягу-мужа. Они такие простые как три копейки, но в самом лучшем смысле этого выражения. Сун-Джа работает не так уж далеко в их маленьком ларьке с уличной едой, который просит прикрыть у знакомой тетушки, чтобы сбежать на часик к детям и мужу. Тетушке, вроде бы и не нужно такое счастье на голову, но она, действительно, не против занять место ненадолго, потому что знает их семью и саму Сун-Джа практически с отрочества. Все любят Ён-Су и Сун-Джа с их двумя детьми одиннадцати и двенадцати лет, ведь они честные, трудолюбивые и родные, как и все в Ссанмун-доне. Ки-Хун не является исключением и часто на обеденном перерыве встречает семейство, слушая добрые перепалки и наблюдая за детской скромностью. Однако Ён-Су часто жалуется на то, что с работой замотался и совсем не видит жену с детьми, хотя очень хочется денек отвлечься и забрать детей со школы, помочь им с домашним заданием и слышать, как они скачут вокруг с возгласами «Папа!». И Сун-Джа облегчить жизнь очень хочется, ведь мужчина в курсе, что дни напролет готовить и продавать мало того, что надоедает, так еще и утомляет женщину, и так следящую за всем в доме. Ки-Хуну грустно всякий раз, когда он слышит это все, понимая, что Ён-Су пропускает все важные моменты детей за развозкой пассажиров по городу, как и он сам пропустил все связанное с Ка-Ён и продолжает упускать, находясь так далеко. Но он рад узнать, что приятель устраивает себе и своей второй половинке какое-то разнообразие, нацеленное расслабить пару и дать им шанс побыть вдвоем как в старые добрые. — Так держать, — заканчивая с документацией, Ки-Хун откладывает журнал в ящик, и, одобрительно улыбаясь, пожимает плечо мужчины в ответ. — А то так и просрем всю жизнь в дороге, — добавляет он задумчиво, словно открывая какую-то правду на мир. — Кстати, где господин Ким? — интересуется он, понимая, что раз Ён-Су уже закончил с журналом, то явно виделся с начальником. — Тут я, работяжки мои, — выходит из маленького помещения староватый, но приветливый, начальник. — Расписались? — получая в ответ кивки, он потирает подбородок в раздумии и сразу же выдает. — Тогда кышь по домам, мальчики, — господин Ким делает жест будто прогоняет двух взрослых мужчин, но не имеет в виду ничего унизительного или оскорбительного. — Давайте, сил набираемся и за работу, — говорит он, когда слышит смех работников, что отсалютовывают и в унисон восклицают «До свидания», прежде чем бок о бок побрести прочь.

***

Ки-Хун, наконец-то, вваливается в квартиру, набрав код от электронного замка, после забавной прогулки с коллегой до развилки их путей. Эта встреча хорошенько подняла ему настроение, но на затворках все равно крутились мысли быстрее поцеловать смирно ожидающего Сан-У. Наклоняясь к своим ногам, чтобы расшнуровать ботинки, к которым ступни уже прилепились, он слышит кучу разных ароматов, смешивающихся в его носу. Предвкушая, что же Сан-У устроил или купил в качестве сюрприза, Ки-Хун проходит на кухню, стол которой бьется от изобилия тарелочек и мисок, а восседает за всем улыбающийся Сан-У, одетый в простой домашний комплект, поверх которого завязан фартук. — Ого, — от неожиданности смеется Ки-Хун и удивленно разглядывает то лицо возлюбленного, то еду, заботливо разложенную перед ним. — Сан-У, тебе не надо было, — по-доброму начинает мужчина, все еще стоя возле эдакой обеденной зоны, не зная куда себя деть. Не то, чтобы это что-то невообразимое, но Ки-Хуну очень приятно, что Сан-У, видимо, приготовил все это, несмотря на нервозность, появляющуюся во время данного занятия. Наверняка, он сильно старался. — Кимчи-боккымпап, керан-мали, кимчи-чиге и панчхан, — Сан-У выглядит довольным, но в его взгляде пробивается осторожность, когда он перемещается на еду, будто он раздумывает, съедобно получилось или нет. Ки-Хун съест камень, только был бы на нем бантик от возлюбленного. Сан-У, немного поерзав на стуле, решает встать и подходит к мужчине, притягиваясь, чтобы затянуть в продолжительный мычащий поцелуй, что разрывается с характерным звуком. — Надеюсь, что получилось нормально, — он обхватывает плечи Ки-Хуна, двигая его к стулу и усаживает, возвращаясь на свое место.  Ки-Хун уже чувствует себя обласканным и в принципе блаженно, несмотря на долгий рабочий день, вынудивший его задержаться. Вся усталость мигом спадает с него, стоит только взглянуть на робкое выражение мужчины напротив. Безусловно, Сан-У может готовить и не отказывается от приготовления блюд, но это всегда больше касается Ки-Хуна, ведь кулинария издавна была его коньком — со времен, когда его мама держала похожий на Сун-Джа ларек с домашней едой. Это не было тем, что его припахивали к бизнесу — он сам довольно часто проявлял инициативу, помогая матери создавать местные деликатесы. Это в какой-то мере продолжает успокаивать его знанием, что память об О Маль-Сун живет и никуда не исчезает. Все, чему она учила своего оболтуса, остается с уже повидавшим многое Ки-Хуном.  — Я уверен, что вкусно, ведь ты сильно старался, — отвечает Ки-Хун, откладывая воспоминания на потом, и убеждает любимого человека, зачерпывая ложкой бульон и уже  придвигая ее ко рту. На первом глотке он ощущает острый удар по вкусовому рецептору, но не как чистый перец, а густой и теплый вкус. Следом распознается вкус кимчи — кисло-пикантного и бодрящего. В конце остается насыщенное мясное послевкусие, являющееся финальным аккордом. Ему становится так хорошо, что он снова мычит и закрывает глаза. — Очень вкусно, — лишь может вымолвить он, прежде чем потянуться за рисом, чтобы сбалансировать вкус.  — Стой, — голос Сан-У наполняется облегчением, но он все равно почему-то останавливает возлюбленного от трапезы. — Хотя бы салфеткой руки протри, — мужчина протягивает ему одну влажную салфетку, что вызывает у Ки-Хуна тупой смешок. Тем не менее, он пользуется предложенным и с тем же рвением налетает на еду под смешным взором Сан-У.  — Ты поел уже? — с набитым ртом спрашивает Ки-Хун, интересуясь причиной, по которой у человека напротив стоит куда меньше мисок, чем у него самого.  — Подъел керан-мали, ты уж извини, — Сан-У подтверждает его догадку и признается в том, что не дождался непосредственного прихода Ки-Хуна, на что тот только отмахивается, что значит «Без проблем». — Хён, — вдруг говорит мужчина, приковывая внимание возлюбленного к себе обращением. — Когда закончишь, прими ванну, — он не то предлагает, не то указывает недоуменному Ки-Хуну, накинувшемуся на еду, и теперь сидящего с набитыми щеками. — Просто хорошо помойся и немного перевари съеденное, — Сан-У поясняет так, будто это кардинально меняет ситуацию и обосновывает его недо-просьбу.  — Сильно воняю? — наконец, прожевывая и проглатывая кусочки риса, часть рулета с яйцом и бульон, он  настороженно предполагает. — Я и так собирался помыться, — невзначай бросает Ки-Хун, немного теряясь, но понимая, что, наверняка, и правда воняет потом и всевозможными парфюмами, используемыми разными клиентами.  — Нет, у меня есть план, — быстро проговаривает Сан-У, до которого доходит, как звучит это требование, так что он спешит исправиться. — Просто сделай, как я прошу, — он стремится погладить костяшки пальцев мужчины в ободряющей манере, поджимая губы и принимая самый застенчивый вид в своем арсенале. — Я не имею в виду ничего плохого, — Сан-У уже тише добавляет, гладя руку Ки-Хуна и глядя ему в глаза. Ки-Хун замечает, что в возлюбленном сегодня, действительно, есть что-то нервозное, но не такое будто его начальник подкинул ему «домашней работы», за которой придется провести предполагаемое свободное время, что посвящают отдыху и семье, а словно он в с нетерпением ждет чего-то вроде Рождественского чуда. Ки-Хун решает не перечить, понимая, что сюрприз на приготовленной еде не заканчивается и, возможно, придется собираться выйти куда-то или сделать что-то экстраординарное для их привычной рутины. — Прими именно ванну, — Сан-У продолжает свои завуалированные наказы, чрезмерно выдавая условия, что наводит Ки-Хуна уже на другие мысли, заканчивающиеся в горизонтальной плоскости, а иначе зачем любимому его чистое, мокрое и податливое тело? — Расслабься как следует, ты же целый день за рулем, — в конце концов, отпуская ладонь мужчины, Сан-У поднимается со стула, чтобы налить стакан воды и выпить его залпом как какой-то шот текилы.  — Хорошо, я понял, — лишь отвечает Ки-Хун крайне озадаченно, несмотря на свою утвердительную реакцию.  Сан-У сжимает край стола, вцепляясь в мебель как в единственную опору для размышлений, происходящих в его милой голове и неизвестных возлюбленному. А вдруг у него какие-то неприятные новости и он не знает, как поделиться этим? Почему Сан-У кажется суетливым и дерганным? Но зачем тогда отправлять его мыться минимум на час, учитывая время приема ванны? Странно все это, но мужчина не вмешивается и просто следует пресловутому плану партнера, сметая с тарелок все и удивляясь тому, как же смачно все вышло. Признаться, Ки-Хуну тепло от того, как любезно заморочился Сан-У даже после работы. Быть может, у того продуктивный день удался? Или последний кусок человечности в психопатическом начальнике Сан-У решил удостоиться подарить ему повышение, на которое возлюбленный молится из-за более гибкого графика?  Когда они оба не находят ни крупинки отлично поданного риса в мисках, посуда отправляется в раковину, у которой Сан-У уже натягивает резиновые перчатки, как делает это практически ежедневно. Ки-Хун подходит ближе к мужчине и оставляет мимолетный поцелуй в щеку, прежде чем ретироваться в загадочную комнату, в которой ему суждено провести сессию дум с самим собой, изредка опускаясь ниже в горячую воду. Честно, не то, чтобы размокать входило в его планы, но он рад, что снимет с себя эту липкую усталость и заменит ее тягучей разморенностью. 

***

Ки-Хун прекрасно проводит время, плескаясь в горячей воде, что заставляет его мышцы избавиться от скованности и напряжения, и параллельно занимает себя перевариванием, как еды, так и недавнего разговора с дочерью. Ка-Ён уже такая взрослая и это невероятно больно осознавать, потому что он не был рядом в самые острые моменты ее становления личности. Теперь же она делится с ним элементами драмы старшей Американской школы, будто вылезла из какого-нибудь мюзикла, где все гиперболизированное и каждый раз, когда главный герой сталкивается с новыми событиями, играет подходящая музыка. Конечно, у его девочки всегда будут отношения с мамой крепче и ближе, чем с ним самим и в этом винить можно только себя, если уж включать шарманку. Тем не менее, Ки-Хун всегда удивляется, когда удостаивается раскрытия того, что Ка-Ён, безусловно, в первую очередь обсуждает с мамой, сколько бы она не говорила, что Ын-Джи иногда сходит с ума, выставляя глупые ультиматумы, касающиеся учебы и друзей. Хоть девочке, становящейся девушкой, бывает трудно поспевать за естественными науками, она, кажется, действительно, серьезно воспринимает искусство и гуманитарные предметы.  Ки-Хун и Ын-Джи сейчас находятся в более лучших дружеских отношениях, чем когда-либо до брака и после развода. Возможно, женщину смягчило то, что непутевый Ки-Хун, наконец, уселся на месте, — можно сказать «остепенился» — хоть и не с самой лучше работой, но с такой, которая позволяет ему финансово помогать дочери. Да и в принципе на расстоянии им достаточно легко поддерживать друг друга и проявлять уважение. Не то, чтобы те разы, когда Ки-Хун отправлялся в Лос-Анджелес были кошмарными, так как он, конечно, не вторгался в личное пространство уже выстроенной семьи, снимая номер в отеле, — наоборот, Ын-Джи даже была шокирована, что мужчина держит свое слово и делает все, чтобы наладить связь с ребенком, которого чуть не упустил по собственной глупости. Вновь завоевать доверие дочери было трудно, ведь она уже не была той малышкой, что хотела быть свято уверенной в родительской фигуре, каким бы ее отец ни был, но Ки-Хуна это не остановило. Он и не думал, что все пройдет идеально и Ка-Ён забудет годы горестного молчания, поэтому, получая отказы, слушая обвинения и пытаясь разобраться, в каком направлении выстраивать коммуникацию, Ки-Хун постепенно не внушил веру в себя, но дал понять, что ему никогда не было и не будет все равно на девочку. Это был долгий путь, который он прошел бы тысячу раз снова, лишь бы Ка-Ён знала, что на него можно положиться и он больше никуда не исчезнет. Будучи на расстоянии проделывать это было ужасно, но понемножечку девочка начала отвечать на будничные сообщения с вопросами о том, как у нее дела, есть ли у нее какие-то проблемы или что-то недостающее. Ки-Хун также неимоверно долго вел беседы с бывшей женой, которая сначала ни в какую не желала позволять им общаться, аргументируя это тем, что он снова исчезнет и разобьет дочери сердце, да и зачем морочить ребенку голову, если у нее уже есть вполне функционирующая семья. Он бы никогда не смог винить Ын-Джи за недоверие и отрешение, потому что она сделала гораздо больше для блага из общего ребенка, выжимая из себя все. Однако Ки-Хун умолял ее дать ему шанс: Ки-Хун плакал в трубку и твердил, что изменился; что встретил хорошего человека, вдохнувшего в него жизнь и он смог собраться по частям; что не считает дочь игрушкой, в жизнь которой можно влететь как ураган, и так же стремительно ее покинуть. Это было больно. Слышать крики бывшей жены было страшно. Слышать всхлипывания дочери в телефон было невыносимо. Пытаться самому не заплакать было еще труднее, но он сдержался, ведь он всегда должен быть сильным для нее и для всех, кого любит и больше никогда не имеет права подвести.  Размышления об этом заставляют сердце немного сжаться, но его быстро отпускает, когда он задумывается о брошенных словах Ка-Ён в последнем звонке. «Папа, мне кажется, моя подруга в меня влюбилась». С одной стороны, он безумно счастлив, что его дочь вообще что-то рассказывает о своей жизни, о своих друзьях, о школе и будущих планах, потому что это честь для него. Это значит, что ей стало комфортно с ним, что он, по ее мнению, заслуживает знать о ее переживаниях и чувствах.  «Я не знаю, что мне думать». С другой стороны, Ки-Хун в панике. Его дочь почти уже взрослая девушка, у которой, безусловно, есть и будут тайны. Он предполагал, что она будет скрывать больше вещей именно от него, чем от своей матери или отчима, потому что, опять же, они — люди, с которыми она каждый день видится, завтракает, плачет и смеется. Однако после этой фразы последовало то, что заставило его внутренне воскликнуть то ли от восторга, то ли от страха. «Может, ты посоветуешь, как мне поступить? Я не готова говорить с мамой об этом». Боже. Все его усилия в жизни стоили того, чтобы его собственный ребенок спрашивал совета о деликатной теме, доверяя ему, а не кому-то другому. Но Ки-Хун испугался. Что если он побудит сделать что-то не то, что может испортить отношения между его дочерью и ее друзьями? Что если он скажет что-то не так и та мигом возненавидит его? Что если Ка-Ён хочет, чтобы он отговорил ее от чего-то? Или, наоборот, подначил?  Он помнит, что судорожно выпалил, что ни за что не осудит ее за симпатию к человеку того же пола, что и она, что важно лишь то, какие эмоции Ка-Ён испытывает по отношению к девушке, что он не должна бояться отвергнуть ее, если не считает это благоразумным и все в том духе. Его тираду остановило «Папа, я знаю, что ты не осудишь. Просто… Как понять, нравится ли тебе человек?».  Вау. Кажется, Ки-Хун погрузился в молчание на несколько секунд. «Слушай, Ка-Ён. Когда я встретил твою маму, я был очень счастлив каждой секунде, проведенной вместе. Мне хотелось стараться угодить ей, обрадовать ее. Сделать что-то красивое, чтобы она улыбнулась. Хотя, я был беден как черт, я вечно занимал денег у своей мамы, чтобы купить ей что-то милое или готовил ей что-то вкусное. Когда тебе нравится человек, становится все равно, идеален ли он, потому что для тебя он озаряется светом и как-то отличается от других. Я любил твою маму очень сильно, но иногда любовь не является решением всего. Что касается… других моих отношений, если тебе нужно услышать про однополые в твоей ситуации, то тут мало что отличается. Я так же счастлив рядом с ним, что бы мы не делали. Мне так же хочется угодить ему и обрадовать его. Просто мы теперь взрослые и нам нет смысла ходить вокруг да около, и с тем, что мы состоятельные, мы можем проявлять друг к другу качественное внимание. Если тебе нравится проводить время с твоей подругой, ты ждешь встречи с ней больше, чем с другими, просто потому что это она, или ты находишь себя думающей о том, понравится ли ей вещь, место или что-то еще, то, возможно, стоит задуматься. Однако, если ты чувствуешь симпатию другого человека, это не значит, что ее обязательно нужно вернуть. Тебе не нужно заставлять себя что-то делать, хорошо?» Кажется, это было тем, что Ки-Хун выпалил на одном дыхании?  «Спасибо, папа». «Это немного помогло». «Я обещаю, я не заставляю себя ничего делать». Кажется, это все, что ему нужно было услышать, чтобы немного успокоить нервы. На самом деле, Ки-Хун очень рад, если, взаправду, немного облегчил эмоциональные терзания юной дочки. Ах, молодость. У нее вся жизнь впереди и это просто замечательно. Он надеется, что сможет также поддержать ее во всех начинаниях и мечтах, когда вылезает из душкабины и натягивает на себя халат, быстро рассматривая лицо в зеркале.  Что ж, если Сан-У хотелось, чтобы он был чист как слеза младенца, то, может быть, ему удалось чуть-чуть исполнить задуманное. 

***

Когда Ки-Хун заходит в открытую спальню, то не может не остановиться в дверном проеме, не соображая, что здесь происходит, пока окидывает взглядом расставленные на комоде, полках и подоконнике свечи и кровать, поверх которой лежит старый добрый плед, коим он когда-то укрывался слегка прохладными ночами в гостиной. Атмосфера обескураживающе очевидна; она тихая, как сдержанное обещание, интимная, словно безмолвное тепло накрывает его с головой, и, в целом, обстановка крайне располагающая к тем фантазийным эпизодам, что пробегали в голове Ки-Хуна до того, как он занялся разбором собственных угрызений совести в одинокой ванной. Ки-Хун выжидающе переминается со стопы на стопу, на которые вниз по его длинным ногам стекают капельки не высохшей воды, и смотрит на мужчину, что непринужденно восседает на стуле, обычно заполненном их одеждой, скинутой, по большей части, из-за лени, но теперь впервые за долгое время пустом.  — Я хочу предложить тебе массаж, — Сан-У поднимается и, не теряя ни секунды, сразу же оглашает таинственный план, сыгравший ключевую роль в длительном разнежении партнера. Сан-У желал всей душой, чтобы тот разомлел и успокоил свой взвинченный разум, обретая легкость. Однако в созданном полумраке и подрагивающем от каждого вздоха свете величавый образ мужчины улетучивается, когда он медленно подходит к все еще стоящему Ки-Хуну и с бережной мягкостью оглаживает его щеку костяшками пальцев. Ки-Хун, наблюдая за тем, как взор Сан-У расцветает ласковым сиянием, подобно  тому, когда человек любуется тем, что составляет суть его жизни, на мгновение  думает, что погорячился с озабоченными грезами, ставящими его во все возможные для его среднего возраста тела позы. — Хочу помочь тебе расслабиться, — вопреки его скромно озаряемому лицу, выражающему беспредельную сердечность во всяком мимическом движении, голос Сан-У звучит довольно-таки низко, будто не терпит возражений, но в то же время тембр настолько глубокий и томный, что Ки-Хуна пробирает изнутри от неожиданности. — И что же, — Ки-Хун играючи вскидывает бровь в ехидном значении, точно испытывает мужчину, по его ощущениям, прозвучавшего уже жадно ищущим тепла. Ки-Хун шаловливо ухватывается за плечи возлюбленного и неприлично близко придвигается, вжимаясь носом в чужой и почти сталкиваясь лбами. Он чуть двигает головой в сторону, натыкаясь на гладкую щеку, и ведет кончиком носа вниз, словно исследует его милое личико, пока не добирается до ямочки над губой. Решая не торопить события, раз этим вечером их немым, но пробивающимся во все щели, спутником является сладострастное желание,  он едва ощутимо накрывает обжигающе нежные губы Сан-У своими, чувствуя, как мужчина вкладывает весь голод в отдачу. Невинно начавшийся поцелуй не сразу, но достаточно стремительно перерастает в горячее сминание, что Ки-Хун так же медленно прерывает, сбавляя обороты. — Массаж с приятным концом небось? — он хихикает, когда совсем немного отстраняется и вопрошает прямо возле раскрытого рта мужчины напротив, опаляя его своим дыханием. — Все, что пожелаешь, — Сан-У даже не пытается выглядеть незыблемым, как бетонная стена, или не поддавшимся влиянию — наоборот, его вид излучает пьянящую растерянность, его отчаянно влекущие глаза зовут в постель, а приоткрытый рот выталкивает наружу уязвимость и открытость. — Раздевайся и ложись, а дальше не твоя забота, — не изменяя страстно искаженной интонации, добавляет Сан-У, потягивая его за руку в сторону кровати, и отходит, обеспечивая пространство, чтобы мокрый халат, наконец, смог соскользнуть вниз по утонченной фигуре Ки-Хуна. Сан-У каждый раз внутренне крутит от предвосхищения перед обнаженным телом возлюбленного и он надеется, что это откровенно видно в его расширенных зрачках, когда Ки-Хун послушно развязывает пояс, представая во всей красе, и все-таки отправляет предмет одежды на стул.  Сегодня Сан-У полон сюрпризов, бегущей строчкой проносится в голове Ки-Хуна, пока он прикидывает, что оптимальным вариантом будет лечь на живот. По этой причине, он без лишних слов укладывается, почти чувствуя покалывание в затылке от незнания развлекательной программы и, соответственно, предвкушения чего-то головокружительного. С другой стороны, если все же массаж окажется банальным массажем, хотя это маловероятно, то звучит это все равно неплохо, так как, без утайки, они оба смахивают на деревяшек в повседневной жизни, да еще и ссутулятся. Конечно, у него затекает все во время развозки людей по городу, но он не считает это поводом для жалоб или истерик — такие уж издержки работы. Скорее всего, и Сан-У не помешало бы освобождение от мышечных спазмов, потому что он, сгорбившись, как под тяжелой ношей, рассматривает свои бесконечные бумажки, а потом чуть выпрямляется, чтобы занести результаты в таблицы. Может быть, им стоит купить массажное кресло? Да куда его поставить только? Быть регулярными посетителями массажного салона немного неловко, потому что кому они без дискомфорта еще позволят мять себя, кроме друг друга?  Практичные мысли и предложения об улучшении самочувствия прекращаются ровно в тот момент, когда Ки-Хун улавливает оглушающий в тишине их квартиры щелчок и сразу же ощущает, как на него льется какая-то жидкость, которую он логично идентифицирует как массажное масло. Ароматное средство начинает растекаться вниз по его спине, словно спешит скользнуть в любую ямочку и углубление или неровность рельефа. Вскоре происходит первое прикосновение, размазывающее теплую влагу по линии его позвоночника и ниже к пояснице. Сан-У стоит совсем рядом, что отлично открывается обзору Ки-Хуна из-за повернутой в ту сторону головы, и водит своими большими и горячими ладонями по его телу, как будто кончики его пальцев заменяют базальтовые камни, прогревающие суставы и расслабляющие мышцы. Ки-Хун с шорохом от скользящих по подушке волос отворачивается и закрывает глаза, полностью отдавая веление судьбы самопровозглашенному мастеру, что медленно и с аккуратностью проходится по каждому изгибу и косточке, не суетясь переместиться к рукам и не спускаясь к ногам, что больше всего зудят после рабочей смены.  Ки-Хун не стеснительный. Да и вообще нет как таковых поводов смущаться или позорно закрываться особенно от Сан-У, так как они регулярно наблюдают друг друга иногда в крайне не комплиментарных позах, а нередко в тех положениях, в которых рьяно и мечтается видеть. Мужчина все это давно осознал, когда по ходу развития их отношений они больше раскрепощались перед друг другом, но опасений по поводу собственной привлекательности никогда не убавляется. Ки-Хун в курсе, что он не молодой ни душой, ни, тем более, телом и это не добавляет уверенности к самоощущению, хотя он не может отрицать, что быть постоянно желанным неимоверно приятно и на некоторое время убеждает его отложить волнения о своей притягательности, ведь Сан-У не смог бы так ярко отыгрывать обожание к каждой его клеточке, даже если бы выжимал из себя все притворство. Однако вот так лежать обнаженным с макушки до пят, пускай и не раскрывая пока ничего такого запретного, под неотрывным взглядом и настойчивыми движениями рук Сан-У очень тяжело. Хочется как-то дернуться, чуть отодвинуться или повернуться и заглянуть в глаза возлюбленного, робко ища ответа о том, нравятся ли ему эти уставшие плечи, длинные ноги и несуразная для мужчин талия. Как бы то ни было Ки-Хун молчит и не предпринимает попыток убедиться в чем-то, решая наслаждаться происходящим.  Сан-У в той же манере держит на поводке пронзительную тишину, образовавшуюся между ними, нарушаемую лишь звуками движения кожи о кожу. Его ладони, остановившиеся в подозрительной близости к выпирающим ягодицам, ползут вверх, чтобы начать разминать поджатые плечи, уводя их назад, словно он наседает сверху и притягивает Ки-Хуна к себе четкими движениями. Помимо этого, жестокий мужчина чередует сдавливание с захватом плеч изнутри, заныривая под подмышки и мягко потягивая плечи внутрь — туда, где они должны находиться в покое, на что Ки-Хун чуть вздрагивает от непредвиденности прикосновения там. Сан-У довольно долго смакует томный ритм сжимания надплечий, раскрашивая загорелость красными пятнами, и явно никуда не торопится и не отлынивает от именно того, что предложил любимому — массажа. Он входит в кураж, когда вдоволь наигрывается с, уже розовыми от интенсивных маневров, плечами, и накрывает руками заднюю поверхность шеи, вынуждая чуть придавливаемого Ки-Хуна блаженно зарыться лицом в подушку, когда Сан-У ведет одним пальцем вверх до начала линии волос. Он берет его шею в ладонь и несколько раз с тягучей неторопливостью слегка смещает назад, обеспечивая вытяжение, прежде чем покидает эту зону и находит новую жертву — ничем не скрытые и выглядывающие лопатки мужчины. Сан-У костяшками пальцев разогревает ткани круговыми движениями, а после быстро надавливает в разных местах, чтобы заняться проработкой мышц вокруг лопаток.  Ки-Хун, постепенно избавляясь от глупых и самоуничижительныхим мыслей, включающих собственные несовершенства и заметные изъяны, морально озадачивается пребыванием в разворачивающемся раю, пытаясь не издать и звука из-за того, что как только он вернул голову в изначальное положение после манипуляций над его шеей, из его ноздрей то и дело шумно вылетал воздух. Он старается делать глубокие вдохи и стремительные выдохи через нос, что, конечно, выдает его сильно вздымающуюся грудную клетку с потрохами. Игнорируя то, что он сам себя накрутил и встревожил, обвинить его в излишней реакции его тоже не было бы верным — он абсолютно голый на животе под хваткой его сексуального идеала, что с усердием крутит и вертит его на свое усмотрение. Внезапно тело Ки-Хуна покидает безмятежное тепло и следующее, что его мозг обрабатывает — Сан-У устраивается сверху на его бедрах, чтобы работать с позвоночником основательнее, как будто Ки-Хун — еще один отчет из синей папки инвестиционного менеджера, который он тщательно рассматривает и нескончаемо теребит. Видимо, возлюбленный не рискует прыгать подобно миниатюрным массажисткам на его повидавших жизнь костях, и заканчивает ласкание лопаток, вместо этого обхватывая предплечья Ки-Хуна, и очень медленно притягивает их к себе, что, ожидаемо, приподнимает корпус мужчины. Ки-Хун не сдерживает непристойного стона, опуская голову вперед, из-за чего его челка загораживает вид подушки. Сан-У растягивает и катает его, словно податливый пластилин, повторяя раскрывание грудной клетки и освобождение дыхания еще несколько раз, прежде чем обратно уложить любимого на поверхность их ложе.  В этот раз он не притворяется незаинтересованным и, наверняка, даже не робея, выливает еще массажного масла, но теперь уже на ягодицы, и обхватывая их ладонями, притягивает половинки вместе, а после мнет, вжимаясь пальцами так, будто ничего мягче и нежнее не касался за все пребывание на Земле.  — Знаешь, — голос Сан-У, имеющего смелость разорвать затишье на кусочки, сухой, точно он — странник в пустыне, рыскающий намек на малюсенькую лужицу, что можно вылакать. — Твое тело идеально, — он особо надавливает на его задницу, что заставляет оголенный член Ки-Хуна сильнее вжаться в матрас. — Ты такой, — он не прекращает движения, но замолкает на секунду, похоже, обращаясь к словарному запасу, а после, наконец, подыскивает точно описывающий эпитет для лежащего под ним человека. — Вкусный, — наверное, мужчина невероятно гордится собой за своевременный выбор прилагательного, зная, что звучит оно, мягко говоря, обязывающе контекст. — Ты принижаешь себя, подразумевая, что уже старый, — Сан-У не трогает ложбинку, упоенно вбирая аппетитные, на его совсем не сдержанное предпочтение, половинки и подтягивая их то вверх, то вниз с ощутимым нажимом. — Но я никогда не видел никого красивее и сексуальнее. Никого идеальнее, хотя никто не безупречен. Кроме тебя. На какую бы часть тебя я ни посмотрел — я хочу съесть тебя, — негодник наклоняется прямо над ухом беззащитно трепещущего Ки-Хуна, которого он, не скупясь, одаривает комплиментами, выдавая крайне жестокий номер, выворачивающий сердце на пируэты.  Сколько бы Ки-Хун не слышал в свой адрес плохого о том, что он бестолочь, не способная задержаться ни на одной работе; что он транжира и алкаш, спускающий все деньги на дурацкие ставки на лошадей, которые никак не добегут до финиша первыми; что он женоподобный из-за нестандартной фигуры, никак не перерастающей в крутой мужской треугольник… Сколько бы он не получал хорошего в виде благодарности за спасенную жизнь во время забастовки и уверений о том, что другой на его месте прошел бы мимо; в виде ремарки от соседки о том, что он единственный, кто нормально подкармливает кошек в округе и только по этой причине автоматически попадет в рай; в виде недавних фраз дочери о том, что он заслуживает ее доверия и его мнение учитывается… Ки-Хун никогда столько не принимал похвалы просто за то, что он существует и является тем, кем у него получается, кроме как в отношениях с Сан-У. Сан-У может быть осторожным в выборе выражений, граничащих с любовью и показом его эмоций, но не было и дня, когда мужчина не подмечал чего-то в Ки-Хуне, будь это вполне посредственный внешний вид, к которому он мысленно преклонялся, а после вербально давал понятие об этом, или благодарность за все, совершенное Ки-Хуном из имени сердечной радости и заботы. Ки-Хуну плохо от прозвучавшего. Хотя нет — конечно, ему хорошо. Но самую малость погано от того, что он не в силах в это до конца поверить. Сан-У, будучи бесконечно влюбленным и замечательным партнером, и не такое скажет, лишь бы вознести Ки-Хуна на воображаемый пьедестал или седьмые небеса. Нет, это прекрасно, если большая часть Сан-У, действительно, так считает, потому что это сделало бы Ки-Хуна самым счастливым индивидом на планете, но… Каким бы иррациональным это не казалось, гнусный червячок, сидящий глубоко внутри, временами грызет его, так как что вообще такой обворожительный Сан-У нашел в таком простофиле, как Ки-Хун? — Хён, — Сан-У не требуется обладать дедукцией лучших детективов, чтобы догадаться о том, в какое русло утекают мысли возлюбленного, поэтому он бросает усердие вновь сосредоточить внимание мужчины на том, что он произносит в этот раз. — Я знаю, что это глупо, что я не могу так часто и четко говорить «Я тебя люблю», — Сан-У на секунду отставляет пропитанную сладким желанием атмосферу в сторону, шепча более мягко и искренне сожалеюще, но все еще твердо. Ки-Хун под ним на мгновение будто тоже фокусируется на вещах глубже, чем нарастающее бурление внутри. Сан-У спускается с его бедер, очевидно, вниз, потому что следующее прикосновение приходится на пятку, которую он нежно обхватывает обеими ладонями и с помощью которой сгибает ногу мужчины. — Но я тебя очень люблю, — может быть, у них есть какая-то совместная особенная симпатия к ласкам ног, а именно ступней, но, если и так, то это как раз Сан-У привил Ки-Хуну странную будорагу к занятию. Ки-Хун, в эпицентре различных выкрутасов над его телом, несильно, но заметно вздрагивает, когда чувствует прижимающиеся и растягивающиеся губы посредине ступни. — Я хочу быть с тобой вместе навсегда, — его голос звучит малость отдаленно, но слух Ки-Хуна с упоением глотает каждую букву. Проворливые губы Сан-У смещаются в бок и продолжают дорожку быстрых чмоков по тонкой щиколотке к икре вместо массажа. — Я хочу дать тебе все, — когда мужчина доходит до сгиба в виде задней стороны колена, он оккупирует своими неутолимыми поцелуями другую ступню, проделывая тот же путь. Но самое ужасное заключается не в этом, а в том, что голый Ки-Хун, все еще лежащий на животе вплотную к накрытой пледом кровати, мучающийся от бурных эмоций, закипаемых внутри, — от сентиментальности из-за чистых признаний до возбуждения из-за расходящихся с мечтательными фразами действий — ощущает ползущие по бедрам кончики горячих пальцев.  Ки-Хуну плохо от происходящего. Впрочем, нет — безусловно, ему просто великолепно. Но немного страшно от того, что Сан-У знает его как облупленного: вдоль и поперек и как свои пять пальцев, что сейчас плотно смыкаются на его ляжках. Это место крайне чувствительно, а в частности внутренняя сторона и Сан-У нагло и совершенно бесстыдно пользуется знанием, ослабевая хватку лишь для того, чтобы начать водить кончиками по участку медовой кожи, будто пером наэлектризовывая и без того заведенного мужчину. Ки-Хуну щекотно и абсолютно ужасно от того, во что он безо всяких тормозов готов превратиться, чтобы Сан-У не останавливался, а сильнее распалял его и так возросшее в геометрической прогрессии возбуждение. Трение члена о дешевую ткань пледа вот-вот заставит его плакать от негодования или смеяться от щекотки, возникшей из-за воздушных прикосновений, почти как пух по коже.  — Я хочу, чтобы тебе было приятно, — Сан-У в курсе, что для Ки-Хуна эта ситуация довольно беспощадна. Физически Ки-Хун, бесспорно, испытывает теплое покалывание и раскачивающиеся волны трепета от нажатия на все правильные кнопки его тела. Однако Сан-У насквозь видит мужчину и без доли сомнений предполагает, что Ки-Хуну не хватает близости. Ки-Хуну все-таки необходима доля контроля — ему нужно видеть глаза Сан-У в такой момент интимности. Его беспокоит выражает ли он ответные чувства достаточно, будучи в положении, способном довести его до раскаленного восторга. Впрочем, Сан-У желает сделать все, чтобы запечатлеть в памяти его лицо, охваченное любовью и похотью. Он будет использовать и отдавать всего себя, лишь бы ловить его стоны и вбирать их в слиянии губ. — Ты хочешь? — только договаривая, Сан-У оказывается куда ближе, чем Ки-Хун ожидал, и он переворачивает его на спину. От неожиданности Ки-Хун широко распахивает глаза, взглядом натыкаясь сперва на потолок, после переводя его на покрасневшее лицо любимого человека. В полумраке Сан-У смотрит на него, словно он самая драгоценная вещь на белом свете, запертая под семью замками, не позволяющими восхититься красотой необузданного. Глаза Сан-У сверкают, как будто он дорвался до чего-то несказанно редкого в своем существовании и не может оторвать их от благолепия, вырисовавшимся перед ним. Сан-У, сам того не осознавая, дарует Ки-Хуну дорожайшее верование в то, что он, старый неудачник, по-настоящему любим и желаем до безумия: грязно, жадно, так что низ живота стонет, а тело с кипящей кровью ломает изнутри от переплетения привязанности и ненасытности. Ки-Хун лишь заторможенно кивает на раннее поставленный вопрос, не видя смысл в констатации простой истины, чем взрывает хлопушку в мозгу, все еще стоящего рядом и смотрящего сверху, мужчины. Сан-У медленно придвигается и поднимает его за плечи, что с усердием мял пару мгновений назад, оставляя ничему не сопротивляющегося возлюбленного сидячим и послушным.  Чего растворяющийся в страсти Ки-Хун точно не предвидел, так это Сан-У, скидывающего подушки у изголовья кровати. Удостоверяясь в освобожденном пространстве, Сан-У садится за спиной, все так же обнаженного и мелко дрожащего через раз от нетерпения, Ки-Хуна, и двигает его чуть вперед для удобства, будучи полностью одетым в очередной домашний комплект в виде помятой футболки и трикотажных капри. Ки-Хун не возникает перемещению на ничтожные сантиметры, слушая шорохи вольготно устраивающегося мужчины, что разводит ноги и вытягивает их так, чтобы они протянулись по обе стороны сидящего, словно обрамляя его своей позой в кольце близости. На мгновение Ки-Хун смыкает веки, дабы растянуть душевное удовлетворение и спиной прочувствовать тепло, исходящее от присутствия Сан-У. Наконец, большие ладони возлюбленного обхватывают его живот и подтягивают вплотную к себе, благодаря чему Ки-Хун отчетливо ощущает упирающийся в свой зад член Сан-У, мягко выдыхающего и тем самым вынуждающего съежиться от щекотной вибрации. — Сегодня все для тебя, — Сан-У шепчет соблазнительно прямо в ухо Ки-Хуну, рукой скользя по его груди с напряжениями сосками вниз к животу, давно стянутому узлом, требующим нахождения разгадчика тайн его тела и раскрепостителя извращенных мечт. Он давит пальцами туда, где скапливается сладкая тяжесть и томление, вызывая у мужчины сбитый вздох то ли от болезненности, то ли от истомы. — Про тебя, — прижимаясь лицом ближе к завитку уха, Сан-У высовывает язык и проходится им по месту, углубляясь в ушную раковину, и параллельно сжимает кончики пальцев вокруг твердого соска, рвущегося к ласкам. Ки-Хун стонет от стимуляции и немного дергается под касаниями, из-за чего пальцы еще мучительнее сдавливают бусину. — О тебе, — Сан-У так же поступает с другим заскучавшим малюсеньким бугорком, являющимся жемчужиной груди, но его мокрый и скользящий язык не прекращает грязное лизание, отходя от дела только для разговоров, и отправляет хлюпающие звуки прямиком в барабанную перепонку Ки-Хуна. — Не сдерживайся, — он щипает и прокручивает сосок, как ему вздумается, и заставляет мужчину начать извиваться от кошмарно правильных касаний. — Я тебя люблю, — в конце концов, Сан-У отрывает рот от вдоволь излизанной части и впивается губами в шею, точно желая оставить неприличный засос, который кто-то может заметить и озадачиться. Таким образом, одна рука остается занятой издевательством над грудью, пока свободная опускается все ниже и ниже, доходя до возбужденного члена Ки-Хуна, и накрывает его, заставляя мужчину издать тихий стон облегчения — его страсть не только понята, но и жадно встречена, утоляясь в сладкой грязи — масле, измазавшем кожу сегодняшнего мастера, и обильно вытекающей смазке Ки-Хуна. Сан-У быстро отдирает руку, но лишь для того, чтобы продвинуться еще ниже и сжать яйца Ки-Хуна, получая вскрик удовольствия. Пару мгновений он перекатывает их, своеобразно лаская, прежде чем вернуться обратно. Таким образом, пока Сан-У неумолимо крутит бусину, большой палец на откровении возлюбленного начинает очерчивать головку по кругу таким нужным движением, словно он — машина для удовлетворения, что действует выверенно и имеет непосредственное представление о том, в какой момент стоит потянуть, когда нажать или отпустить, как телом владеют в порыве эмоций.  — Хён, будь громким, пожалуйста, — Сан-У произносит это так, будто ему самому не хватает воздуха, находясь тесно прижатым и бессознательно потираясь своим скрытым одеждой желанием о наготу мужчины. Тихие и короткие стоны Ки-Хуна все больше выбивают его из колеи, заставляя отчаянно хотеть увидеть его лицо — его затуманенные глаза, его мокрые и налитые от покусываний губы, его блестящий от пота лоб. Он сжимает его в своей руке для усиления эффекта взывания и Ки-Хун безоговорочно подчиняется, потихоньку отпуская себя и давая Сан-У то, что он с мольбой просит — подтверждение того, что ему чертовски хорошо. — Идеальный в моих руках, — Сан-У хвалит его сотый раз за вечер, что значит «Продолжай в том же духе». — Как ты смеешь говорить, что не привлекателен? — он задает невыносимо медленный темп, сжимая член в кулаке и двигая им вверх-вниз. Он не спешит — берет время, растягивая игру и смакуя момент. Он дразняще медлит и тянет. — Я готов обкончаться лишь от твоего вида, — чтобы подкрепить высказанное, Сан-У вжимается, не зная возможно ли еще ближе и сильнее, и встряхивает бедра, дабы Ки-Хун в точности ощутил всю правдивость. — Ты делаешь это со мной, — мужчина возвращается к покрыванию быстрыми поцелуями любое доступное место, для которого не пришлось бы отлипнуть конечностями от остального. — Только ты, — слушая это все, Ки-Хуну становится только хуже и горячее. Ему ужасно не хватает реального трения о плоть Сан-У, сидящего в дурацких шмотках, но каждое новое слово отвлекает его от сразу нескольких мыслей. Каждая новая фраза заседает глубоко, отдаваясь дрожью и кошмарной нуждой. Он не может контролировать то, что врывается из рта — не тогда, когда ему настоятельно предложили не прятаться, а вместо этого издавать постыдные и трогательные ахи и охи. Обычно это он разговорчивый в постели, но сегодня Ки-Хун не может вымолвить ничего, кроме жалкого скулежа и стонов.  Сан-У чуть ускоряется, надрачивая ему плотно сомкнутыми большим и указательным пальцами, и в такт своим движениям покачивает бедрами, изгибаясь и пытаясь буквально втереться в Ки-Хуна, у которого в голове тягучая каша, что он никак не может разложить по тарелкам рассудка. Ки-Хун знает, что долго не продержится: он дрейфует в этом всепоглощающем чувстве с той самой секунды, когда ладони Сан-У мяли его задницу, вжимая его животом в матрас. С того момента, когда кончики пальцев Сан-У коснулись его между ног и ласкали так невесомо, что он был готов заплакать от нехватки большего. 47-летний нагой мужчина, хнычет, стонет и мычит на каждое прикосновение, будто новый день принес ему сверхчувствительность, чуть ли не заставляющую его начать умолять разрушить его быстрее, сильнее, жестче. Ки-Хун бы, определенно, встал на колени перед возлюбленным и взмолил бы о пощаде, пока его налившийся кровью член беспомощно бы болтался без отчаянно желанной ласки.  — Мой самый любимый, как ты? — Сан-У снова накрывает головку большим пальцем, обводя ее вокруг, и возвращает остальные пальцы, надежно впиваясь в член. Он продолжает истязание с необузданной яростью, будто собирается высвободить его душу манипуляциями. Ки-Хун хочет отхлестать его за нежное прозвище, но не потому, что недоволен использованием, а потому, что прямо сейчас это делает все в разы хуже и выдержка мужчины стремится к краху с каждым следующим обращением. Как он? Как в аду: гоняющийся по его 9 кругам, так и не способный добраться до последнего высвобождающего его извращенное сознание. Ки-Хун хочет повернуться и наброситься на Сан-У не то с кулаками за то, что бессовестно доводит его до края, все еще царапая его гладкую спину своей тупой футболкой, то ли залезть на него и неистово отдаваться, пока не забудет год своего рождения.  — Я тебя люблю, — лишь отвечает Ки-Хун, производя впечатление, будто он ограничивается этим от невозможности связать и двух слов. — Мой хороший мальчик, — задыхаясь и жадно хватая воздух между стонами, он хрипло выдавливает из себя для безошибочно нажимающего на все его точки Сан-У, который в ту же секунду так же жалобно и громко хнычет рядом с его ухом, усиливая общее наслаждение. — Сан-У-я, сильнее, — может быть, это странно, но не для Ки-Хуна, член которого заключен в тесноту, двигающуюся пронизвающе быстро и обеспечивающую правильное давление. Он радуется тому, как Сан-У захлебывается в услышанном. Как примерный мальчик, которым он является, Сан-У старается все исполнить на высшем уровне, используя свои руки.  Ки-Хун ощущает, как бедра мужчины все быстрее подмахивают и сам беспредельно толкается в кулак Сан-У, понимая, что вот-вот они оба перейдут черту, охраняемую так долго сегодня. Ладонь Сан-У горячая и большая, что позволяет ему накрыть полностью член возлюбленного, и он дерзко злоупотребляет этим, смыкая ее вокруг чувствительного места и выступая чем-то вроде узкого и теплого мастурбатора, в который Ки-Хун с остервенением врезается невпопад движениям Сан-У. Это все становится просто слишком, так как другая рука ни разу не покидала истерзанные за это время соски, и теперь она вытягивает один из них еще сильнее, заставляя Ки-Хуна выпустить из горла глубокий стон удовольствия, перемешанного с болью и дискомфортом. Сам Сан-У хнычет из-за дикого возбуждения, выливающегося в животное трение. Он уверен, что и штаны, а уж тем более трусы его насквозь мокрые от того, как упорно он имитирует толчки. Тем не менее, он все-таки ни разу не прикасался к себе с начала этого пятничного вечера. Он заботливо готовил ужин для них обоих, уже размышляя о том, каким способом хочет расслабить своего мужчину. Он выпил стакан воды залпом под недоуменным взглядом Ки-Хуна, понимая, что ему придется терпеть, как минимум, еще час. Он разминал его плечи, зная, что не посмеет тронуть свою плоть, делая это все донельзя невыносимым.  Ки-Хун, наконец, замирает и сразу же сводит ноги в спазме, заключая руку возлюбленного в горячий плен вытекающего семени, и молча вздрагивает, после чего издает громкий стон. Его тело вмиг обмякает и превращается в желе. Но Сан-У все еще не убирает руки ниоткуда, из-за чего Ки-Хун дергается, теперь уже тихонько скуля, пока Сан-У все еще вбивается в него тазом, тяжело дыша и пылко мыча ему на ухо, наверняка, зажмурившись. Когда Сан-У резко обхватывает ладонями его живот, пачкая спермой на пальцах, и максимально льнет, Ки-Хун вспоминает, что бедный Сан-У оставался без единого прикосновения и только что сорвался в оргазме, просто сгорев от похоти, от банального трения и пикантных шепотков. Это сильно шокирует Ки-Хуна, так как они оба не настолько молоды, чтобы достигать такого, но, видимо, сегодня — эмоциональное исключение из правил.  — Я кончил в штаны, — спустя не более, чем минуту, ощущавшуюся долгим мгновением, удивленно бормочет Сан-У, опуская лоб на плечо возлюбленного, не до конца отошедшего от рассвета телесного восторга и эйфории от плотского наслаждения. — Я ни о чем не жалею. Кажется, это был один из самых ярких оргазмов в моей жизни, — все-таки добавляет мужчина, по-доброму усмехаясь в попытке переварить произошедшее, и откидывается на изголовье, с довольным вздохом потягивая любимого за собой. — А какой самый яркий? — Ки-Хун сразу же спрашивает, все еще растекаясь в сладкой неге, в которой даже не замечает, как его голова опускается на грудную клетку Сан-У, пока руки того все еще сжимают его грязный живот. — Расскажи мне свой топ-список, — он поворачивает голову в поиске глаз мужчины и тот сразу же улыбается, после чего пододвигается, чтобы скрепить сердечную гармонию длинным, но ничего не обязывающим поцелуем.  — Сперва идет, когда ты меня объездил так, что я заплакал, — Ки-Хун откровенно ржет, вспоминая тот день, за что получает щипок за сосок, поперхиваясь хихиканьем. — Затем, когда ты трахнул меня на диване, из-за чего у меня болело все, — Сан-У убирает руки, вместо этого начиная выводить одному ему известные узоры из спермы на коже Ки-Хуна, и делает мысленную пометку выкинуть полные жидкости боксеры, в которых сам находится, чтобы не заморачиваться. — А потом, когда ты уехал и мы занялись сексом по телефону как пубертатные подростки, но это было из-за того, что я сильно скучал, — он отсылает к периоду, когда Ки-Хун в первый раз поехал в Америку, чтобы навестить Ка-Ён и остановился в гостинице, одиноко проводя там вечера, если у него не было планов с дочерью, пока Сан-У, как и положено, трудился офисной крысой.  — Если бы я не был таким уставшим и выжатым, я бы сейчас устроил тебе похлеще всего сказанного, — Ки-Хун перебивает его и, когда он договаривает, они оба тихонько фыркают, что вскоре перерастает в хохот двух умалишенных.  Сколько бы всего Ки-Хун не слышал обращенного к нему, он никогда не забудет произнесенного Сан-У. Про тебя. Для тебя. О тебе.