Стратагема Невинности

Ровно в шесть утра по московскому времени дверь в комнату Геллы с визгом распахнулась. Вампирша, наносившая на лицо защитную пудру от солнечного света (привычка, от которой не могла избавиться даже здесь), вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Фагот. Весь его вид кричал о великом событии. Он был в пижаме с летучими мышами, один носок сполз к щиколотке, а светлые волосы торчали вихром, словно после урагана. — Мне шесть! — Протрубил он на полную мощность своих детских лёгких, так что даже пудра на столе слегка подпрыгнула. Гелла улыбнулась, отложив кисть. — С днём рождения, маленький монстр. Расти большим и сильным. И потише, пожалуйста. Она потянулась, чтобы потрепать его по вихру, но он был уже неуловимым вихрем сам — развернулся и вылетел в коридор, крикнув на ходу: «Спасибо!» Его цель была достигнута, поздравление получено. Гелла лишь покачала головой и вернулась к своему гриму. Следующей жертвой стал Азазелло. Демон-убийца чистил свой любимый клинок каким-то едким составом, от которого воздух слегка подрагивал. Фагот влетел в комнату, вскочил на табуретку рядом и ткнул пальцем в его плечо. — Мне шесть! Демон даже бровью не повёл. Он дотошно провёл тряпкой по клинку, убрал последнее пятнышко и лишь тогда поднял на мальчика свой единственный, холодный глаз. — Шесть. Ну, смотри, — он хрипло пробурчал. — Чтобы к семи уже хоть как-то из лука попадал. А то позорище. И, вставая, он похлопал Фагота по плечу с такой силой, что тот на мгновение присел. Потом развернулся и ушёл, звеня шпорами. Мальчик лишь облегчённо выдохнул — со стороны Азазелло это было почти что бурное поздравление. Главной надеждой был Бегемот. Кот в это время обычно спал в самой тёплой точке квартиры — возле камина, свернувшись клубком на старой бархатной подушке. Фагот подкрался на цыпочках. Кот храпел, выпуская из ноздрей маленькие клубы серного дыма. — Бегемот! — Прошипел Фагот прямо в его ухо. — Просыпайся! У меня праздник! Кот дёрнулся, заурчал и, не открывая глаз, рявкнул: — Пошёл на хрен, сопляк! Какой ещё праздник? День уничтожения селёдочных запасов? — День рождения! Мне шесть! — В шестом измерении ты мне в шестерку сходи, — проворчал Бегемот, пытаясь зарыться мордой глубже в подушку. — Отстань. Сплю. — Нет, не отстану! — Фагот начал трясти его за жирный бок. — Ты должен меня поздравить! Ты же друг! Бегемот с рычанием раскрыл один желтый глаз. — Друг? Я тебе не друг, я тебе… кошмарный сон! — Он фыркнул, и из ноздри вылетела искра. — Ладно, чёрт с тобой! С днём рождения, чертов сопляк! Вырастешь — станешь таким же долговязым уродом, как твой предыдущий экземпляр! Доволен? Теперь отвали и дай поспать, а то когти пущу в ход, сделаю из тебя решето! Но Фагот уже не слушал. Он заливисто рассмеялся, получив своё, и стремглав помчался прочь, к самой главной цели. Разогнавшись в длинном коридоре, как торпеда, он влетел в спальню Воланда. Комната была погружена в полумрак, тяжёлые шторы надежно скрывали начало московского утра. Фигура дьявола под тёмным покрывалом казалась не просто спящей, а ушедшей в небытие, в ту глухую, беспробудную вековую дрему, из которой его не выдергивала даже самая отчаянная выходка свиты. Фагот не стал церемониться. Он с разбегу запрыгнул на кровать, а оттуда — на Воланда, устроившись на его спине верхом. — Папа! Папа! Папа! Просыпайся! Мне шесть! — Он принялся барабанить пятками по бокам могучего тела. Под ним что-то низко и недовольно заворчало, словно со дна океана поднималась лава. Движение было тягучим, медленным, лишённым обычной мгновенной мощи. Огромная фигура с трудом перевернулась. Из-под одеяла показалось лицо — и Фагот на мгновение замер. Оно было не просто спящим. Оно было усталым. Не от недосыпа, а от чего-то бесконечно большего, векового, того, что ложится грузом на самые сильные плечи. Глубокие тени под сомкнутыми глазами, резче проступившие морщины у рта... Он видел его таким редко. — Кто... — Голос был похож на скрип натягивающихся канатов, рвущихся от тяжести. — Кто смеет... тревожить... Один тёмный глаз приоткрылся с огромным усилием. Взгляд был мутным, невидящим, потухшим. — Убери это... существо... — Прохрипел он в пространство. — Или... придуши... ради тишины... — Это я! Фагот! Мне шесть! — Мальчик уже не прыгал, а скорее тыкал его в плечо ладонью, внезапно осознав неправильность, неестественность этой усталости. Воланд медленно, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий, провёл ладонью по лицу, смахивая паутину забытья. Его рука метнулась вперёд — движение всё ещё отточенное, но лишённое привычной энергии. Он схватил Фагота за пижаму, сорвал его со своей спины и, с тихим, почти бессильным стоном, прижал к своей груди, закутав в одеяло и объятия. — Тишина... — Его хриплый шёпот обжёг мальчику ухо. — Хоть глоток... тишины... Фагот не взвизгнул. Он замер, зарывшись носом в его шею, чувствуя под щекой медленный, тяжёлый пульс. Он лежал неподвижно несколько секунд, слушая это уставшее дыхание. Потом осторожно высвободил руку. Его маленькие пальцы коснулись виска Воланда. Кожа была прохладной, натянутой. Мальчик нежно провёл кончиками пальцев по его щеке, сглаживая морщину у глаза, потом убрал выпавшие чёрные пряди со лба. Жест был бесконечно нежным, почти благоговейным. И вдруг... Воланду почудилось. Сквозь дремоту и усталость ему показалось, что прикосновение изменилось. Оно стало не детски-неуверенным, а твёрдым, точным, знакомым до боли. Пальцы будто стали длиннее, увереннее. Это была не ласка ребёнка — это был жест рыцаря, почтительный и в то же время полный скрытой, едкой нежности. За спиной мальчика ему на миг померещился другой силуэт — высокий, худой, с вечной усмешкой на усталом лице. Тот, кто всегда знал, как отогнать его мрак, отпустив колкость, но в тишине умел просто принести молчание, как дар. Воланд замер, не открывая глаз, боясь спугнуть мираж. Это длилось всего мгновение. Детские пальцы снова засуетились, и иллюзия рассыпалась. — Папа... — прошептал Фагот, и в его голосе снова звенел только детский трепет. — Ты очень устал? Воланд медленно приоткрыл глаза. Он смотрел на мальчика, но видел словно два лика, наложенных друг на друга — сияющие детские глаза и прищуренные, усталые, полные иронии серые очи его шута. — Шесть лет... — Произнёс он тихо, и голос его наконец приобрёл почву под ногами, но усталость в нём не исчезла, лишь отступила на шаг. — И ты выбрал для праздника самый неподходящий момент. — Угу. А подарки-то будут? — Не унимался мальчик, но теперь его вопрос звучал тише, почти шёпотом, будто он делился секретом. Воланд вздохнул, сел на кровати, чувствуя тяжесть в каждой кости. — Подарки... полагаются после торта. А торт — после занятий. Лицо Фагота вытянулось, сияние сменилось надутыми губами и обиженным взглядом. — Но... это же день рождения! Можно без уроков? Один денёк! Ну па-а-апа... — Нет, — ответ Воланда был простым и неоспоримым, как закон гравитации. — Знания — тоже подарок. И получать его ты будешь первым. И единственным, если не слезешь с меня и не дашь мне одеться. ___ За завтраком Бегемот, жующий селёдку с вареньем (почему?), ухмыльнулся: — Мессир, может, подарите ему намордник? Или я могу одолжить свой старый... — Ты — следующий, — Фагот щёлкнул пальцами. Хвост кота вспыхнул синим пламенем. — Гори, рыбный мешок! — Ай-яй-яй! — Бегемот забегал по комнате, туша хвост в аквариуме с пираньями. — Ты у меня поплатишься, мелюзга! Воланд приподнял бровь, наблюдая, как мальчишка гордо пожирает блины с клубничным джемом. Пламя было идеальной формы — когти дракона. Слишком быстро прогрессирует, — подумал он, ощущая странную тяжесть под рёбрами. То ли гордость, то ли изжога. ___ Урок в библиотеке шёл с переменным успехом. Фагот, сидя за огромным столом, с невероятным усилием выводил руны, но его внимание постоянно уплывало. — Концентрируйся, — ровным голосом говорил Воланд, наблюдая за ним с противоположной стороны стола. — Каждая линия — это мысль. Слабый росчерк — слабая воля. Ты выводишь руну «Молчание», а она кричит о твоей небрежности. — Папа, а торт будет шоколадный? — Внезапно спросил Фагот, отрываясь от пергамента. — Большой-пребольшой? С вишенками? И чтобы крем был, как облако, а не как у Геллы в прошлый раз — она его пересолила, кажется. Воланд вздохнул. Этот вопрос звучал уже в пятый раз. — Торт будет в день рождения. То есть в без пятнадцати полночь. Как положено. Ровно в тот час, когда год назад ты стал... пятилетним. Фагот застонал, но снова склонился над пергаментом. Через несколько минут он уже висел на шее у Воланда, мешая тому читать древний фолиант. — Пап, а можно торт сейчас? — Фагот потыкал пальцем на часы на стене. — Они сломались! Видишь? Всегда без пятнадцати полночь! — Это дизайн такой, — пробормотал дьявол, тяжело вздыхая. Часы стояли с того самого дня, словно напоминая о случившемся. — Я устааал... — ныл мальчишка, привычно теребя мочку уха Воланда со своим зубным шрамом. — Рука отваливается. Можно уже перерыв? Я, кажется, забыл, как держать перо. Возможно, амнезия. — Нет, — ворчал Воланд, но не отстранял его. Это стало частью их ритуала. — Твоя амнезия избирательна и проявляется только в моменты занятий. Как только речь заходит о проказах, твоя память и ловкость возвращаются в полном объёме. В какой-то момент Фагот перелез через подлокотник кресла и устроился у него на коленях, спиной к его груди. Он замолчал, прислушиваясь к ровному стуку сердца за своей спиной. Потом обернулся, обнял Воланда за шею и прижался щекой к его щеке. И вдруг произнёс совершенно взрослым, язвительным тоном, точь-в-точь как его прежняя версия: — Мессир, ваша непоколебимость столь восхитительна, что даже каменные гордыни ангелов могли бы позавидовать её твёрдости и... скудости фантазии. Воланд застыл. Осёкся. Эти слова, этот тон... Он прозвучал так неожиданно из этих детских губ, что на мгновение ему показалось, будто время схлопнулось. Он увидел не мальчишку, а того, длинного, с вечной усмешкой, который стоял, склонив голову набок, и отпускал свои колкости. Фагот заметил его реакцию. Он отстранился, посмотрел на него своими серыми глазами и констатировал с детской непосредственностью: — Папа покраснел. Воланд откашлялся, отводя взгляд. Он не краснел. Он не мог краснеть. Это было невозможно. Но щёки горели. — Это от... духоты, — пробормотал он и снова уткнулся в книгу, чувствуя, как мальчишка довольно ёрзает у него на коленях. — И хватит висеть на мне. Я не ветка. — Ты мой любимый дуб, — беззастенчиво заявил Фагот и уткнулся носом в его шею, оставляя по дороге быстрый, мокрый поцелуйчик. ___ Наконец настал долгожданный момент. Ровно в без пятнадцати двенадцать огромный шоколадный торт с шестью свечами красовался на столе в главном зале. Свита собралась вокруг — Гелла, Азазелло и ворчащий Бегемот. — Торт или смерть! — Воскликнул Фагот, ворвавшийся в зал. — Смерть уже в отпуске, — проворчал Азазелло. — МОЁ! — Мальчишка прыгнул на стул и потянулся было руками к торту, но Воланд перехватил его запястье. — Сначала зажги свечи. Посмотрим, спалишь ты свой торт или нет. — Пробормотал дьявол. Мальчишка фыркнул, но, устроившись на стуле удобнее, устремил сосредоточенный взгляд на свечи. Воланд наблюдал, как мальчишка концентрируется на пламени, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки. Синие языки огня послушно склонились перед Фаготом, не тронув ни крошки торта. — Уля-ля! — Он радостно подпрыгнул на стуле и с силой набрал воздуха в легкие. Внезапно его взгляд стал серьёзным, словно он вспомнил, как тушил факелы в подземельях Вавилона. Выдох превратился в ураган — свечи погасли, а шоколадная глазурь взметнулась в воздух, шлёпнувшись прямиком в морду Бегемоту. — Поздравляю, — пробурчал кот, слизывая крем с усов, — теперь ты официально разрушитель тортов. И моей диеты. Воланд, скрестив руки, едва сдержал усмешку. Его палец дёрнулся, стирая каплю глазури с мантии: — Неплохо... для новичка. Мальчишка засиял, как адский фонарь. — Спасибо! — Фагот гордо выпятил грудь, тыча пальцем в коричневое пятно на морде кота. — Это моя новая печать! Бегемот — собственность Фагота! — Только через мой труп! — Договорились, — Воланд хлопнул в ладоши, и кот мгновенно провалился в трещину в полу. — Папа, папа, теперь подарки, да? Ты говорил! — засуетился Фагот, нетерпеливо ерзая на стуле. Бегемот, вылезая из каминной решётки, швырнул на стол книгу в кожаном переплёте: — «Как воспитать идеального демона за 7 дней». Глава про то, как не сожрать наставника — специально для тебя. — Ой, твою ж маму! — Фагот развернул страницы, и из книги выпали конфетти в форме черепов. — Здесь же все листы слиплись от варенья! — Это не варенье, — зловеще ухмыльнулся кот. — Это кровь наивных читателей. Фагот вежливо сказал «спасибо» и отложил книгу в сторону. Азазелло выдвинулся вперёд, протягивая узкий футляр с клинком из кости падшего ангела: — Баловаться — осторожно, — предупредил он. — Режет всё. Даже воздух. И кошачьи усы. По неосторожности. Фагот впился зубами в ножны, пытаясь вытащить клинок, пока Воланд не щёлкнул пальцами, освободив лезвие. Мальчишка тут же принялся вырезать на столе инициалы: Ф+В, пока князь тьмы незаметно латал дыру в пространстве-времени. Гелла улыбнулась и протянула ему небольшую, изящную коробочку. — Для тебя, — прошептала она тихо. Внутри лежала «невидимая краска» — та самая, что светится только в темноте. Мальчишка заговорщески улыбнулся вампирше и тут же вымазал ею стул, на который через минуту плюхнулся Бегемот. Теперь на кошачьей заднице красовалась надпись: «Съешь меня». — Мессир! — Взвыл кот, — Он опять! — Ты сам напросился, — Воланд махнул рукой, скрывая улыбку. Свой подарок дьявол вручил последним. Воланд вздохнул, материализуя его — чёрную шкатулку с инкрустацией из лунной пыли. Внутри лежал небольшой, тёмный, отполированный до зеркального блеска камень, висящий на простом кожаном шнурке. Камень был холодным и гладким на ощупь. Фагот взял его. Камень лежал на его ладони, отражая свет люстр. Он казался совершенно обычным. Но мальчик не отводил от него взгляда. Он перевернул его, и все увидели, что на обратной стороне была вырезана крошечная, искусная буква «Ф». Вдруг взгляд Фагота помутнел. Он замер, уставившись вглубь камня, его пальцы сжали шнурок. Он молчал несколько секунд, а потом его губы беззвучно шевельнулись. И все услышали шёпот, тихий, сиплый, полный едкой иронии — голос, которого они не слышали уже годы: «...дабы не забыть,что даже камни преклоняются пред ликом истинного искусства...» В зале повисла гробовая тишина. Гелла замерла с подносом. Азазелло перестал точить свой клинок. У Бегемота из раскрытой пасти выпала вилка с куском торта и с глухим стуком упала на пол. Это был голос того Фагота. Фраза, которую он когда-то бросил, отбирая этот камень у одного глупого демона, хваставшегося своей коллекцией безделушек. Фагот моргнул. Туман рассеялся. Он посмотрел на камень, потом на ошеломлённые лица свиты, и наконец на Воланда. На лице дьявола застыла редкая, неподдельная растерянность. — Красивый, — просто сказал мальчик. Потом его лицо озарила такая сильная, такая яркая эмоция, что он, не в силах сдержаться, с криком «Спасибо, папа!» прыгнул на Воланда, обвив его шею и тело руками и ногами. И прежде чем Воланд опомнился, мягкие детские губы прижались к его щеке, потом к кончику носа и, наконец, со смехом, к его губам, точь-в-точь как в тот раз, год назад. И снова — то же самое. Воланд застыл. Мир сузился до этого прикосновения. Память тела мгновенно воскресила тот первый, неловкий, липкий от леденца поцелуй. Тот самый, что до сих пор пылал на его губах невидимым клеймом. Теперь же клеймо будто обновили, сделали глубже. Оно горело. Горело стыдом, нежностью, ужасом и чем-то ещё, чему он не смел давать имени. Он не оттолкнул его. Его руки сами обняли маленькое тело, прижимая его к себе, чувствуя бешеный стук сердца мальчишки о свою грудь. — Фагот... — Хрипло произнёс он, но мальчик уже отскочил, сияя и ничего не подозревая. — Я теперь всегда буду его носить! — Объявил он, натягивая амулет на шею. Камень упал ему на грудь, и он сразу же стал серьёзнее, взрослее. Все выдохнули... И покорно сделали вид, будто ничего не произошло. Бегемот поднял вилку с полла и пробормотал: — Ну вот, теперь и торт волосатый... — Но уже без прежнего ехидства. ___ Праздник продолжался. Когда торт был съеден, а подарки надежно спрятаны именинником под кроватью, Воланд подхватил нагулявшегося и начавшего зевать Фагота на руки. Мальчик обвил его шею, уткнувшись липкой от крема щекой в его плечо. — Время для смертных — спать, — объявил Воланд и понёс его в детскую. Комната была уютной, но по-спартански обставленной. Лишь огромная, почти до потолка, полка с диковинными игрушками, подаренными за прошедший год, выдавала её истинное назначение. Воланд уложил мальчика в кровать с высокими резными спинками, поправил одеяло, задернув шторы так, чтобы ни одна лучинка лунного света не просочилась внутрь. — Спокойной ночи, Фагот, — его голос прозвучал несколько отстранённо, ритуал был почти завершён. Он уже сделал шаг к выходу, как вдруг маленькая рука с шрамом на запястье (боевые шрамы после битвы с котом за... шоколадку) стремительно вынырнула из-под одеяла и вцепилась в его мантию. Пальцы сжались с недетской силой. — Папа, стой. Воланд обернулся. В полумраке светились два огромных серых глаза, в которых не осталось и следа от дневного веселья. В них читалась требовательная, почти возмущённая серьёзность. — Что ещё? — Спросил Воланд, и в его тоне прозвучала лёгкая усталость. — Ты забыл, — заявил Фагот, и его голосок дрогнул от обиды. Он приподнялся на локте, не отпуская руку Воланда. — Забыл что? —Ты меня не поцеловал. На ночь. Воланд замер. В его тёмных, бездонных глазах мелькнуло нечто, похожее на самое настоящее замешательство. Он медленно повернулся к кровати, словно давая мальчику время одуматься. — Это... откуда такие идеи? — Я читал, — с вызовом ответил Фагот, тыча пальцем в сторону тёмного коридора, ведущего в библиотеку. — В одной старой книжке с картинками. Там... там родители всегда целуют детей на ночь. И желают им сладких снов. — Он умолк на секунду, и его взгляд внезапно стал не по-детски проницательным. — А ты... ты никогда не целуешь. Никогда. Он отпустил мантию, и его рука бессильно упала на одеяло. Он откинулся на подушки, отвернулся к стене, и его следующая фраза прозвучала приглушённо, сдавленно, словно он пытался её проглотить: — Наверное, ты меня не любишь. Всё равно что я ненастоящий. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Воланд стоял неподвижно, ощущая, как под черепом с бешеной скоростью проносятся мысли, теории, расчёты — и все они рассыпаются в прах перед этой простой, детской логикой, выстраданной до слёз. Он медленно, почти нерешительно, сделал шаг к кровати. Потом ещё один. Он присел на край, и древнее дерево кровати тихо застонало под его весом. — Фагот, — произнёс он, и его голос потерял привычную сталь, в нём появились несвойственные ему мягкие, сбивчивые нотки. — То, что написано в книгах... не всегда является универсальным законом. Мальчик не оборачивался, но Воланд видел, как напряглась его спина под тонкой пижамой. — Но это же правда! — Выдохнул Фагот, и в его голосе снова застыли слёзы. — Иначе почему бы они это писали? Все так делают. Кроме тебя. Воланд молчал несколько секунд, подбирая слова — самые сложные за последние несколько тысячелетий. Он смотрел на этот маленький комок обиды под одеялом и чувствовал нечто абсолютно новое — жгучую, парализующую беспомощность. — Любовь, — начал он наконец, тихо и очень медленно, — она... проявляется по-разному. Не только в поцелуях. Азазелло не целует тебя, но учит владеть клинком. Бегемот ворчит, но делится с тобой последней селёдкой. Гелла помогает тебе... А я... — он запнулся, — я здесь. Я всегда здесь. Даже когда ты спишь. Фагот медленно перевернулся. Его лицо было слегка красным, словно он сдерживал слезы, а глаза — двумя бездонными колодцами, полными такой чистой, незамутнённой веры и потребности в ласке, что у Воланда на мгновение перехватило дыхание. Этот взгляд был сильнее любой ангельской атаки, мудрее любой демонической хитрости. — Но я хочу, чтобы и ты тоже, — прошептал он. — Хочу знать, что и ты... что я тебе не чужой. Воланд замер. Казалось, сама вечность пролетела в тишине комнаты. Потом он, будто преодолевая невидимое сопротивление, медленно наклонился. Его тень накрыла мальчика с головой. Он прикоснулся губами ко лбу Фагота. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, прохладным — и от этого бесконечно искренним. — Спи, — произнёс он, и его шёпот был похож на шелест старых страниц. — Спи, мой мальчик. Пусть тебе приснятся... шоколадные облака. Он выпрямился. На его лице была написата неподдельная, почти человеческая растерянность. Фагот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых горели теперь уже совсем другие чувства — изумление, торжество и безграничная, всё затопляющая нежность. На его губах играла счастливая, сонная улыбка. — Ладно, — мирно сказал он, уже засыпая. — Тогда и я тебя люблю... больше, чем шоколадные облака... Его рука разжалась, пальцы отпустили складку одеяла. Дыхание стало ровным и глубоким. Воланд ещё несколько минут сидел на краю кровати, глядя на спящего ребёнка. Он поднял руку и медленно, почти неверяще, прикоснулся кончиками пальцев к своим губам, а затем к кончику носа, как бы пытаясь ощутить остаточное тепло того странного, нежного прикосновения. Оно пылало невидимым клеймом, жарким и липким от остатков торта, и в то же время – ледяным от детской чистоты упрёка: «Ты меня не любишь». Эти слова жгли сильнее, чем адское пламя. Затем он встал и вышел, закрыв за собой дверь без единого звука. В коридоре он прислонился к прохладной стене, чувствуя, как в его груди бьётся что-то частое и непонятное. Не гордость. Не изжога. Нечто гораздо более простое и от того — гораздо более страшное. Именно в этот момент из тени отделилась мрачная фигура. Азазелло стоял, не шелохнувшись, его единственный глаз холодно поблёскивал в полумраке. В руках он держал карту ада, где на Девятом кругу пульсировала кроваво-алая метка. — Мессир... — Его голос был низким, как скрежет камня. — Бунт на Девятом... Воланд не повернулся. Он смотрел в глубь тёмного коридора, на луч света из-под двери своей спальни. Он всё ещё чувствовал на своей коже прикосновение детских губ и видел перед собой огромные, обиженные глаза. — Завтра, — произнёс он глухо, отмахиваясь рукой, будто от назойливой мухи. Весь его вид, обычно источающий абсолютную власть, сейчас выражал лишь глубочайшую усталость и раздражение от того, что мир осмелился вторгнуться в этот хрупкий, только что установившийся мирок. — Сегодня... сегодня я слушаю тишину. Азазелло замер на секунду. Для него, демона действия, подобная отсрочка была немыслима. Его глаз сузился, заметив непривычную скованность в плечах повелителя. Но спорить он не посмел. — Как прикажете, — он отступил назад, растворяясь в тени так же бесшумно, как и появился. Воланд прошёл в свою спальню. Он не ложился, а опустился в массивное кресло у камина, в котором тлели угли, отбрасывая на стены тревожные, пляшущие тени. Он сидел неподвижно, уставившись в угасающее пламя, пальцы по-прежнему прижаты к губам. Он пытался анализировать, строить догадки, копить гнев на небесных интриганов, но мысли упрямо возвращались к одному: детская рука, вцепившаяся в его мантию, и шёпот, полный неподдельной боли. «Наверное, ты меня не любишь». Князь Тьмы, перед которым трепетало мироздание, был побеждён простой человеческой потребностью в ласке. И ровно в 3:14 ночи эта потребность материализовалась вновь. Дверь в его спальню скрипнула. Скрип был таким жалобным и робким, что даже воздух застыл. В щель просунулась бледная, испуганная мордашка. Глаза Фагота, в которых час назад светилась победа и счастье, теперь были огромными, тёмными от ужаса озёрами. — Папа? — Его голосок дрожал и срывался на шёпот. Он стоял на пороге, съёжившись в своей пижаме. — Папа, можно к тебе? Он сделал робкий шаг вперёд, и лунный свет выхватил из темноты его заплаканные щёки. — Там у меня в шкафу... — Он всхлипнул, — ...монстр. Воланд медленно поднял на него взгляд. Казалось, ему потребовалось огромное усилие, чтобы вернуться из мира своих мыслей в реальность. Призрачное ощущение поцелуя всё ещё жило на его губах, смешиваясь с острым, щемящим чувством вины. И теперь этот же ребёнок, которого он недолюбил, которого недоласкал, пришёл к нему за защитой. — Он... он скребётся, — продолжил Фагот, его глаза были прикованы к полу. — Скребётся и шепчет. И пахнет оттуда... старыми костями и пустотой. Я голову под одеяло прятал, а он всё равно шепчет... Просит, чтобы я открыл дверцу... Он подбежал к креслу и вцепился в рукав халата Воланда, словно это был единственный якорь в мире, внезапно наполненном чудовищами. Воланд не сразу нашёл, что сказать. Вся его многовековая мудрость оказалась бесполезной перед лицом детского кошмара. — Это не монстр, — произнёс он наконец, и его голос, к его собственному удивлению, звучал не повелительно, а устало-успокаивающе. — Это Бегемот жрёт там твою пастилу. Иди спать. Из глубины шкафа, как по заказу, донёсся обиженный возглас: «Я не жру! Я... провожу инвентаризацию съестных припасов!» Но даже это не развеяло страх Фагота. Он не засмеялся. Он лишь сильнее вцепился в рукав, и по его щеке скатилась ещё одна предательская слезинка. — Нет... он не похож на Бегемота... Он тихий и злой... Воланд вздохнул. Он посмотрел на это маленькое, дрожащее существо, на его абсолютную, беззащитную веру в то, что он, Князь Тьмы, может прогнать любой страх. И в этот миг бунт на Девятом кругу и вся вселенная перестали для него существовать. Он не стал спорить. Не стал объяснять. Он просто поднял мальчика на руки — тот мгновенно обвил его шею, прижавшись мокрым лицом к его щеке. Воланд развернулся, чтобы отнести его обратно в детскую, но тут маленькая рука снова вцепилась в его халат. — Нет! — Испуганно прошептал Фагот. — Не туда. Он там... в моём шкафу. Он меня там ждёт. Можно... можно я у тебя останусь? У тебя монстров нет. Они тебя все боятся. Воланд замер на пороге своей спальни. Пригласить кого-то в своё личное пространство, в свою крепость, где он оставался наедине с вековой тяжестью бытия? Это было немыслимо. Противоестественно. Он посмотрел вниз. В его объятиях замер маленький тёплый комочек, целиком и полностью ему доверявший. Тот, кто всего час назад обвинил его в отсутствии любви. И теперь этот же ребёнок искал спасения именно у него. Воланд почувствовал, как в нём что-то тихо и необратимо поддалось и сломалось. Не сила. Не власть. Что-то другое, древнее и окаменелое — та самая скорлупа, что веками защищала его от чего-то гораздо более опасного, чем любые враги. Не говоря ни слова, он развернулся и понёс Фагота не в детскую, а через тёмный коридор в свою собственную опочивальню. Он уложил мальчика на огромную кровать, утопающую в подушках и тёмном шёлке. Фагот, не отпуская его руку, тут же зарылся под тяжёлое покрывало, выглядывая наружу только испуганными глазами. Воланд стоял в нерешительности у края кровати, чувствуя себя глупо и нелепо. Но тут раздался тихий, умоляющий шёпот: — А ты... а ты тоже ложись. А то он из моего шкафа сюда придёт, если я один... И Князь Тьмы, повелитель теней и властелин преисподней, медленно, почти церемонно, лег на край своей собственной кровати, накрывшись краем одеяла. Он лежал на спине, уставившись в бархатный полог, чувствуя себя скованно и неестественно. Рядом послышалось довольное похныкивание, затем матрас подался, и к его боку прижалась маленькая тёплая спинка. Потом Фагот перевернулся, обнял его руку обеими руками, устроился поудобнее и почти сразу же его дыхание стало ровным и глубоким. Воланд не двигался. Он лежал и слушал, как спит ребёнок. Он чувствовал его лёгкий вес, слышал его тихое сопение и ощущал доверчивую теплоту его рук на своей коже. Он не думал о заговорах ангелов. Он думал о том, что самый страшный монстр, которого ему предстояло победить, оказался не в шкафу и не на Девятом кругу ада. Он прятался в нём самом — и это был монстр по имени Равнодушие. И против него у Князя Тьмы не было ни одного действенного оружия. Только детская рука, доверчиво лежащая на его руке, и жаркий, липкий, сахарный поцелуй, что по-прежнему горел на его губах, словно вечное напоминание, обвинение и... дар.