Стратагема Невинности

Час спустя Азазелло вернулся с Маргаритой. Девушка была бледна, но держалась с удивительным достоинством. Её глаза, полные решимости и страха, скользнули по странной компании: кот, оттирающий с лап чернила, вампирша, с тоской разглядывающая детские наряды, и... ребёнок. Фагот, тем временем, гордо расхаживал по залу в уменьшенной, но точной копии одеяний Воланда — чёрный бархатный камзол, миниатюрная мантия, даже сапожки были скопированы. Правда, застёжки были перекошены, а мантия волочилась по полу, но он сиял от гордости, что оделся «как папа» — сам. Маргарита смотрела на него с лёгким недоумением, но быстро перевела взгляд на Воланда. Они отошли в сторону, и дьявол тихим, деловым тоном стал объяснять ей её роль на балу. Фагот наблюдал за ними из-за высокой спинки кресла, сжимая в руках бархатную складку своей новой мантии. Он видел, как Воланд склонился к этой красивой, бледной женщине, говорил с ней тихо, но с тем сосредоточенным вниманием, которое обычно уделял только древним фолиантам или… ему. Что-то тёмное, колючее и совершенно незнакомое зашевелилось у него в груди, сжало горло горьким комом. Он не понимал, что это было. Ему просто было неприятно. Больно. Он так и не понял, почему ему хотелось, запульнуть в Маргариту настрадавшуюся чернильницу. Гелла, закончив поправлять застежки на его камзоле, отступила на шаг, чтобы полюбоваться работой. Фагот же вырвался и, шаркая непривычно длинной мантией по паркету, побрёл к столу, за которым Бегемот, высунув язык от усердия, до сих пор корпел над очередным приглашением. — «Уважаемый грешник… — бормотал кот, водя когтем. — …имеешь честь быть приглашён… к чёрту на рога… ой, то есть на бал…» Клякса расползлась на пергаменте, как кровавое пятно. Бегемот фыркнул и швырнул перо. — Да чтоб тебя! Опять! Раньше он одним росчерком… — кот обернулся и ткнул когтем в Фагота, — превращал такое послание в шедевр! А я… я что, придворный писец? Я — кот! Мне мышей ловить, а не это! Фагот молча смотрел на корявые строки. Где-то в глубине души щемило смутное, болезненное узнавание. Он протянул руку, коснулся пальцем ещё не высохшей кляксы. — Не трожь, испачкаешься! — Зашипел Бегемот, но было поздно. Мальчик уже испачкал палец и теперь размазывал чёрное пятно по ладони, глядя на него с странной, недетской печалью. — Я… тоже так могу? — Тихо спросил он. — Можешь, можешь, — отмахнулся кот, хватая новый лист. — Как вырастешь. Если, конечно, наш повелитель не запряжет тебя в саночки вместо того, чтобы короновать. В этот момент Воланд отпустил Маргариту. Гелла молча взяла девушку под руку и повела её из зала, чтобы переодеть и подготовить к балу. Дверь за ними закрылась. Воланд остался стоять один, его взгляд был устремлён в пустоту, в будущий бал, который ему предстояло провести без своего режиссёра. Именно в этот момент Фагот отошел от стола и подошёл к нему. Он не бежал, как обычно, не запрыгивал на него. Он подошёл тихо и остановился в двух шагах, сжав кулачки. — Ты собрался на ней жениться? — Прошептал он. Голосок его дрожал, но в нём не было детского каприза. В нём была холодная, взрослая обида. Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пронзительный. Воланд смотрел на него, и мальчишка выдержал его взгляд, не отводя глаз. И в этот миг в его детских, серых глазах мелькнула не детская обида. Глубокая, старая, отточенная веками. Точно такой взгляд бросал на него регент, когда Воланд своей холодностью или язвительностью задевал его за живое. Это был взгляд раненной гордости и тихого, леденящего негодования. Воланд замер. Призрак прошлого, проступивший сквозь черты ребёнка, ударил его сильнее любого признания. Он видел — это не детская ревность к новой игрушке. Это что-то большее, искажённое и усиленное беспомощностью нынешнего состояния Фагота. Его любовь, всегда бывшая сложной, язвительной, равной по силе, теперь, пропущенная через призму детского сознания, упростилась до категорий «папы» и «мамы», но не потеряла своей глубинной, жгучей сути. — Нет, — ответил Воланд, и его голос прозвучал тише и мягче, чем он предполагал. Он медленно опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне, жестом, который он позволял только ему. — Я не женюсь на ней, Фагот. — Тогда зачем она тут? — Мальчик сжал кулачки, и его нижняя губа предательски задрожала. — Зачем ты с ней так… так тихо говорил? Она особенная? — Она инструмент, — отчеканил Воланд, глядя ему прямо в глаза, не сводя их. Он говорил с ним как с равным, как говорил бы с тем, взрослым. Потому что в данный момент смотрел на него не ребёнок, а его рыцарь. — Она нужна для одного вечера. Для бала. Чтобы сыграть свою роль и получить свою награду. После этого она исчезнет из нашей жизни. — Но… она красивая, — пробормотал Фагот, и в его голосе зазвучала неуверенность, смешанная с той же обидой. — Красота — такая же монета, как и всё остальное, — возразил Воланд. Его рука, будто против его воли, поднялась и коснулась щеки мальчика. Большая, с длинными пальцами, способными крушить миры, ладонь легла на его кожу с неожиданной нежностью. — Она не имеет ко мне никакого отношения. Ты понимаешь? Фагот замолчал, изучая его лицо, ища малейшую тень лжи. Но находил лишь непривычную серьезность и… ту самую глубину, которую всегда чувствовал, но не мог объяснить. — Обещаешь? — Выдохнул он, и его собственные пальчики вцепились в рукав Воланда. — Я не даю пустых обещаний, — голос Князя вновь приобрёл металлический оттенок. — Ты знаешь это. Она — эпизод. Ты… — он запнулся, подбирая слова, которые были бы правдой и для него, и для ребёнка, и для того, кто прятался внутри, — ты — постоянная величина. Он позволил себе провести рукой по его светлым волосам, поправить сбившийся воротничок. Жест был неуклюжим, но наполненным такой концентрацией внимания, что любое другое существо в этом кабинете сгорело бы на месте от его силы. ____ Ровно в полночь князь вывел его на чёрный мраморный выступ, нависающий над бесконечной лестницей. Воздух задрожал, наполнившись гулом тысячи грешных душ, поднимающихся из бездны. Фагот, сжимая руку Воланда, робко выглянул за край. То, что он увидел, заставило его сердце бешено заколотиться. Это был не просто поток людей. Каждый грешник был ходячей исповедью, клубком пороков, обнажённых и кричащих. Он не просто видел их — он чувствовал. Жадность одного обжигала пальцы липким жаром, похоть другого оставляла на языке привкус медной проволоки, предательство третьего кололо кожу ледяными иглами. Его детское сознание, ещё не защищённое фильтрами взрослого разума, тонуло в этом океане низменных страстей. Он увидел то, что видел всегда его взрослый, — ядро — самую суть, скелет греха, обнажённый и отвратительный. Он инстинктивно отпрянул, прижавшись к прохладной ткани брюк Воланда, пытаясь спрятаться от этого визуального и тактильного гама. — Папа… — его шёпот был полон животного ужаса. — Они… они так пахнут... Воланд не глядя опустил свою большую, холодную ладонь ему на голову, прижимая светлые волосы к своей ноге. Жест был одновременно и властным, и успокаивающим. — Они — то, что они есть, — прозвучал над ним низкий, ровный голос, заглушающий гул снизу. — Не бойся их. Они должны бояться тебя. Внизу Бегемот, подняв голову, что-то ехидно пояснял Маргарите, тыкая лапой в поднимающихся грешников: «Вон тот, с лицом мокрой крысы, — взяточник, душу родной матери за медяк продал… А эта, в перьях, — мужей на органы пускала, да так, что те до последнего думали, что это знак любви…» Его голос, обычно скрипучий и насмешливый, сейчас звучал скучно, констатируя факты, без былого язвительного удовольствия. Раньше Фагот, стоя на этом месте, сопровождал каждого язвительным, точным комментарием, который вонзался в самую суть порока, заставляя грешника мучиться не только будущим наказанием, но и осознанием всей низости своей жизни прямо сейчас. Теперь же это был просто перечень преступлений. Воланд слушал этот безжизненный пересказ, и его пальцы непроизвольно сжались. Он видел, как Азазелло молча сопровождал очередного гостя, его движения были отточены и эффективны, но в них не было и тени того театрального изящества, с которым это делал регент. Всё было голо, прямолинейно и уныло. Ад без Фагота был подобен механизму без души — работал, но не жил. Когда последний грешник, обливаясь кровавыми слезами, пересёк порог и тяжёлые врата ада с оглушительным грохотом захлопнулись, Воланд без лишних слов поднял Фагота на руки. Мальчик инстинктивно обвил его шею, прижимаясь к холодной ткани мантии. Он был бледен и серьёзен. Тронный зал встретил их гробовой тишиной, нарушаемой лишь сдавленным перешёптыванием и скрипом паркета под ногами собравшихся. Сотни пар глаз уставились на них. На Князя Тьмы и маленького мальчика в его руках, одетого в его же подобие. Шёпот нарастал, клубясь ядовитыми облаками: «Князь обзавёлся щенком? Или это новая забава? Смотри-ка, в костюмчик нарядили...» — Прошипел толстый мужчина с лицом запойного скряги, пахнущий дешёвым портвейном и грехом скупости. «Да какой щенок... Видала глаза-то? Пепел... Это ж не ребёнок, это сосуд какой-то. Или гомункул. Вырастят из него нового палача, вот поглядишь», — с умным видом заметила худая, как жердь, дама в облезлых соболях, всю жизнь травившая соперниц и собственных детей. «А где тот? Длинный, с рожей язвительной? Вечно похабные каламбуры строил, сволочь эдакая... — Озирался по сторонам какой-то бывший чиновник, привыкший искать выгоду даже в аду. — Не видать его. Может, в немилость попал? Или его наконец за язык куда подальше отправили?» «Тише, дурак! — Дернула его за рукав соседка, чьё платье было расшито слезами её же жертв. — Слышь, про того самого... Мне одна ведьма на том свете сказывала, будто его ангелы изловили. Вырвали язык за кощунства, говорят, и в соляной столб обратили!» «Врешь всё! — Тут же встрял третий, с лицом доносчика. — Мне доверенное лицо одного беса говорило — он сбежал! Сбежал с какой-то шлюхой земной, представь? Бросил нашего Князя ради юбки! Вот где смеху-то!» «Да ну, куда ему... Его бы здесь заживо сожрали за такое. Нет, — первая дама снисходительно покачала головой, косясь на Фагота. — Глянь-ка на дитятко-то... Не находишь сходства? Тот тоже светленький был... Глаза... Эти самые, колющие...» Наступило короткое, ошеломлённое молчание. Несколько пар глаз с новым, жадным интересом впились в мальчика. «Не может быть... — аж захлебнулся скряга. — Тот и этот...? Да чтобы эта сухая палка детей рожала? Да он бы сам себя зарезал от одного такого предположения!» «А кто его знает, с кем он там в перерывах между казнями путался... — Злобно усмехнулась дама в соболях. — Может, это его внебрачный отпрыск, а Князю подбросили, чтоб насолить? Или сам Князь его за грехи... упростил?» «Ой, да бросьте вы! — Махнул рукой чиновник. — Просто новая игрушка у Повелителя. Надоел тот, шут гороховый, вот этого приспособил. Смотри, как тот вертится, на трон забраться норовит... Совсем распустили мальца...» «Или это новый изысканный вкус нашего Повелителя? Предпочитает теперь… нежнее? Помоложе? Податливее? — этот шёпот был особенно грязным и склизким. — Удобно, ничего не скажешь… на руках поносил, на коленки посадил…» «Где же наш длинный паяц? Где его ужимки и прыжки? Где его похабные каламбуры, от которых даже черти краснели? Без него этот бал — как похороны без покойника!» Шёпот нарастал, клубясь ядовитыми облаками сплетен, каждая грязнее и нелепее предыдущей. Они не знали правды, но их извращённые умы с упоением ткали самые мерзкие версии, пытаясь осмыслить немыслимое зрелище — Князя Тьмы, несущего на руках ребёнка. Воланд проигнорировал этот шепчущий ад. Он нёс Фагота через зал, как несут самое ценное и самое хрупкое сокровище, абсолютно не обращая внимания на ползущую вокруг грязь. Его свита заняла свои места: Азазелло встал штыком рядом с Маргаритой по правую сторону от трона и слегка пихнул ее в спину, чтоб она была у всех на виду, кот сел рядом с Геллой по левую сторону. — Приветствую вас на балу, — раздался его голос, холодный и ровный, как лёд. — Сегодня — небольшое изменение в программе. Он слегка приподнял Фагота. — Сегодня вы станете свидетелями истории. — Его голос звучал хрипло, бархатисто, но в нем отчетливо чувствовалась сталь. На алтаре из спинных позвонков архангелов замерла корона — чёрный обсидиан с шипами, впивающимися насквозь в того, кто посмеет надеть её без права. Воланд поднял мальчишку так высоко, что тень Фагота легла на толпу, как гильотина. «Корона?» «Он его что, короновать собрался?» «Да он рехнулся!» — Слушайте, — его голос разорвал время, вложив каждое слово прямо в черепа. — Этот ребёнок — ваша смерть. Его смех сожжёт ваши души быстрее, чем мои пламена. Его слёзы растворят кости. А тот, кто посмотрит в его глаза без моего дозволения узнает, что такое истинная боль. Клянусь тьмой, что пожирает звёзды: его слово станет вашим законом! Князь опустил ребёнка на пол и протянул руку в сторону. Бегемот, подцепив корону лапами, быстро вложил ее в руки хозяина. — Запомните его лицо. Отныне оно — под самой надёжной защитой во всех мирах. Тот, кто посмеет на него даже посмотреть с дурной мыслью… — Князь медленно провёл взглядом по толпе, и даже самые отпетые грешники потупили взоры, — …пожалеет, что вообще родился. Моё терпение закончилось. Вопросы? Никто не пикнул. Угроза витала в воздухе, густая и осязаемая, как запах крови. Князь возложил корону на голову мальчика. Та вспыхнула ослепительным сиянием, на секунду озарив весь зал неземным светом. В толпе пронёсся сдавленный стон ужаса. Фагот вздрогнул от прикосновения холодного металла, но не отпрянул. Он смотрел на Воланда, и в его глазах читалось не просто доверие, а какое-то глубинное, древнее понимание. — А теперь — танцуйте, пока ваши ноги помнят, как это делать. Музыка взорвалась визгом скрипок из жил мучеников. Князь подвел Фагота к трону и усадил на его подлокотник. Мальчик устроился там, подобно птице на насесте, его ноги в маленьких сапожках беспомощно болтались в воздухе. Сияние короны немного угасло, приспособившись к его форме. Сначала мальчишка с интересом наблюдал за этим безумием, но вскоре ему стало скучно. Детский ум не мог долго концентрироваться на чужом страдании, лишённом былой театральности. Он потянулся к Воланду, сидевшему неподвижно и смотрящему в пространство с ледяным безразличием. — Пап, — тихо позвал он, трогая его руку. — Можно к тебе? На ручки? Воланд медленно перевёл на него взгляд. В его глазах бушевали бури, но, встретившись с серьёзным, преданным взглядом мальчика, они немного утихли. Едва заметное движение его пальцев — и пространство вокруг трона дрогнуло и вновь пришло в форму — иллюзия. Для гостей князь и ребёнок как сидели по отдельности, так и продолжили сидеть. Воланд молча кивнул и помог ему перебраться к себе на колени. Фагот устроился поудобнее, прижавшись спиной к его груди. Он вздохнул с облегчением, оказавшись в этом коконе. Он сидел так несколько минут, наблюдая за смутными тенями, пляшущими вдалеке. В этот момент из дымки появился Бегемот. Он на мгновение прорвал пелену, пронеся на серебряном подносе высокий бокал из тёмного стекла. Внутри плескалась густая, почти чёрная жидкость, от которой исходил лёгкий парок и сладковато-горький запах серы и меди. Воланд взял бокал. Бегемот исчез. Фагот наблюдал, как князь поднёс бокал к губам и отпил медленный глоток. На его бледных губах остался алый след. Мальчик притих, заворожённо глядя на эту каплю. Он облизнул свои собственные губы. — Папа… — снова начал он. — А это что? Можно мне попробовать? Воланд опустил бокал. — Нет, — его голос прозвучал твёрдо и окончательно. Фагот фыркнул и склонил голову, отчего корона съехала вбок. Воланд поправил съехавшую диадему, но мальчишка уже вскарабкался выше, встав ногами на его бедра и обвив шею руками. — Так ближе, — прошептал он на ухо, как когда-то докладывал о предательстве Иуды. Тёплое дыхание смешалось с запахом крови и малинового джема. Воланд вздохнул, разрешая мальчишке притереться к нему. Фагот тут же прижался щекой к его виску, будто пытался влезть в череп. Его пальцы копались в чёрных волосах, словно выискивая седые пряди. — Пап... — вдруг коснулся пальцем засохшей крови в уголке дьявольских губ. — Почему не дал попробовать? Я же не пролью! Воланд поймал его запястье, чувствуя под кожей пульс — быстрый, как бег крысы в лабиринте. Вспомнил, как Фагот в прошлом веке пил из чаши ересиарха, облизывая губы с наслаждением садиста. — Потому что, — притянул мальчишку к лицу, пока их носы почти не соприкоснулись, — эта кровь... — голос стал шелковистым, как шорох змеиной чешуи, — сначала съедает душу. Потом — память. Фагот замер, его зрачки расширились, поглощая серую радужку. Вдруг лизнул окровавленный палец Воланда — быстро, украдкой, пока тот не одёрнул руку. — Врёшь, — засмеялся, вытирая язык о его воротник. — Просто боишься, что стану сильнее тебя! Воланд впился пальцами в его бока, заставляя вскрикнуть от щекотки. Они замерли, глядя друг на друга — князь тьмы с перекошенной усмешкой и мальчишка с лицом, покрасневшим от смеха. Где-то вдалеке лопнула арфа, исполосованная когтями Бегемота. — Когда вырастешь, — Воланд приподнял его за подбородок, чтобы смотрел в глаза, — напомни мне сжечь твой язык. — Ага, — Фагот уткнулся носом в его шею, вдыхая запах пепла. — Когда вырасту.